— Ларис! Дверь придержи, не захлопывай!
Виталий пятился по площадке спиной, в руках — коробка из-под бананов, перетянутая бечёвкой. За ним у лифта сидела на приступке Римма Васильевна. Пальто, платок, узел с одеялом на коленях. Рядом два клетчатых баула и кастрюли в сетке.
У стены переминался парень в форменной куртке, молодой совсем, с бумагами в файлике.
— Виталь. Это что? — Лариса так и стояла в проёме, ладони в муке.
— Освобождай хозяйскую спальню, мама теперь будет жить с нами, — сказал Виталий и внёс коробку в прихожую.
Лариса не двинулась. На кухне под полотенцем второй час подходило тесто.
— Здравствуйте, — она шагнула на площадку.
— Здравствуйте. Вы супруга?
— Супруга.
— Мне бы подпись закрыть и поеду. Утром выселение проводили, имущество вывезли по этому адресу.
— Какое выселение?
Парень глянул на Виталия. Тот уже тащил через порог второй баул, боком, задевая косяк.
— Ларис, потом! Дай пройти.
— Гражданка проживала не как собственник, — сказал пристав. — Есть решение суда. Мы своё дело сделали, дальше вы сами.
— Дальше мы сами, — повторила Лариса.
Римма Васильевна поднялась с приступка, придерживаясь за стену, и пошла к двери мелко, как ходят по льду.
— Ой, деточка, я-то ладно. Мне много не надо. Мне бы прилечь, я с шести на ногах!
— Мама, погоди! — Виталий подставил ей локоть.
— Шесть лет прожила, — свекровь остановилась на пороге. — Я там полы стелила! Мы с ним вдвоём линолеум стелили, я на коленках ползала!
— Мама.
— Плитку в ванной я выбирала. Молодой человек, вы записываете вообще?
Пристав сделал вид, что поправляет файлик.
— Витя, а стиралку когда заберём? — свекровь взялась за косяк. — Она новая совсем, ей три года!
— Мам! Стиралка его. Его была.
— Как это его! Я на неё полгода откладывала!
— Мама! Заходи, дует.
Дверь напротив приоткрылась. Соседка с седьмого высунулась в тапках, глянула на баулы, на форменную куртку, на кастрюли в сетке.
— Переезжаете, что ли?
— Здравствуйте. Ремонт у нас.
— А это у вас кто? — соседка показала глазами на форменную куртку.
— Из управляющей компании! — Виталий поднял баул повыше. — Стояки смотрят.
— О-о, стояки. У нас в том годе смотрели — весь подъезд потом сушился!
Соседка постояла ещё немного и убралась. Пристав положил бумагу на коробку, раскрыл ручку.
— Вот здесь. Вот тут ещё. Имущество передаётся вам на ответственное хранение, распоряжаться нельзя.
Виталий расписался прямо на крышке коробки, не читая.
Тесто перевалило через край кастрюли и село. Лариса сгребла его руками, шлёпнула обратно, накрыла полотенцем.
Виталий стоял в проёме кухни, куртку так и не снял.
— Ну чего ты завелась.
— Я не завелась. Я спрашиваю. Полгода — это сколько заседаний?
— Три.
— Три, — она стряхнула муку с ладоней. — Ты за три раза минуты не нашёл.
— Чего говорить-то было? Адвокат обещал — отобьёмся. Он и денег взял немало, между прочим.
— В феврале ты два отгула брал.
— Ну.
— Ты сказал — комиссия на базе.
Муж стянул шапку и сунул её в карман.
— Ларис, не начинай.
— Я не начинаю. Я стою у себя на кухне и узнаю от чужого парня в куртке, что у нас теперь кто-то живёт.
— Не кто-то. Мать.
— Я тебе сегодня в час звонила. Два раза.
— Я за рулём был.
— Ты был у подъезда с грузчиками.
— Ларис, ну а что бы это изменило! — Виталий хлопнул ладонью по косяку. — Ну сказал бы я тебе в час дня. Вещи бы обратно поехали, да?
— Витя. Квартира чья была?
— Его. Он умер осенью, в октябре. Сын объявился и подал. Шесть лет его тут не видели, а как отца хоронить — сразу нарисовался.
— Сестра твоя знала?
— Знала.
— С осени?
— Ну…
Лариса поправила полотенце на тесте.
— Значит, все знали. Сестра, адвокат, грузчики эти. Я одна с мукой на руках дверь открывала.
— Ларис, хватит уже.
— Хватит.
Она вышла в прихожую и обошла баулы. Дверь в спальню была открыта. Муж уже сдвинул трюмо к стене, чтобы освободить угол.
Над изголовьем в обоях остались две дырки. Поручень Виталий прикручивал сам, три года назад, когда Ларисину мать привезли к ним долечивать ногу. Потом отвинтил, а замазать всё руки не доходили.
— У нас две комнаты. В одной Ева.
— Ева студентка. Ей много ли надо.
— Ей девятнадцать. У неё сессия.
— Мать есть мать, — Виталий развёл руками. — Куда я её дену — на вокзал?
— Я не про вокзал. Я про то, что со мной можно было поговорить. Хоть в машине, хоть по телефону.
— Чего бы ты сказала?
— Не знаю. Может, то же самое. Но я бы сказала.
Из прихожей донёсся голос свекрови: она просила помочь, рукав пальто зацепился за брошку.
— Не начинай при матери. — Виталий шагнул на голос.
Ева сидела на кровати в наушниках, тетрадка на коленях. Комната три на два: кровать, стол, полка над столом, на полу стопки конспектов.
— Мам, там кто орал?
— Никто не орал. — Лариса сдвинула конспекты и села на край. — Бабушка Римма у нас поживёт.
Ева сдёрнула наушники.
— Жесть! Долго?
— Пока не знаю.
— Мам, серьёзно? А спать она где?
— Разберёмся.
— Ага, знаю я, как мы разберёмся. — Ева подтянула колени к груди. — Только я вам не мебель! У меня в пятницу зачёт по фарме. Я эту комнату неделю раскладывала, у меня тут система.
— Никто тебя не трогает.
— Меня — нет. А папа уже два раза мимо прошёл и на мой стол посмотрел. Два раза, мам!
— Она в прошлый раз про меня сказала, что я в этих своих затычках хожу, как глухая.
— Она не со зла.
— Мам, она всегда не со зла! — Ева дёрнула шнур наушников. — А потом папа приходит и говорит: ну потерпи, она пожилой человек.
За стеной звякнули кастрюли — свекровь разбирала сетку и пристраивала посуду в шкаф.
— «Поживёт» — это на сколько?
— Ев, я не знаю.
— Ты всегда не знаешь, а потом оно как-то само получается.
— Что само?
— Само так, что стол мой в прихожую поедет.
Ева собрала конспекты в стопку, уголок к уголку, и положила сверху телефон.
— Я к подруге перееду. На сессию.
— Никуда ты не переедешь!
— Посмотрим.
— Ев, дай мне полчаса. У меня пирог стоит.
— Где я буду? На кухне за столом, да?
— Ев.
— Ага. Пирог. — Ева натянула наушники и открыла тетрадь.
Пирог Лариса всё-таки поставила. Свекровь пришла на кухню, когда он был уже в духовке, — в халате, с полотенцем через плечо.
— Дрожжевое? На ночь глядя!
— Утром съедим.
Римма Васильевна подняла крышку с кастрюли, заглянула, поставила обратно. Открыла шкафчик над мойкой, посмотрела и закрыла.
— А крупу ты чего в кульках держишь? Заведётся ведь! У меня всё по банкам стояло, подписанное.
— У меня не заводится.
— Пока не заводится. — Свекровь подвинула солонку на середину стола. — Ларисонька, ты только не думай, что я командовать пришла. Я в чужой дом со своим уставом не лезу!
— Я и не думаю.
Римма Васильевна достала из сетки две банки и поставила их на подоконник, где у Ларисы стояли специи, а специи составила на край стола.
— Это у тебя приправы? Дак они старые уже, я по крышкам вижу!
— Нормальные крышки.
— Я ж не в упрёк! Я как лучше.
— Хлеб вам какой?
— Чёрный не ем, у меня от него изжога. Ты не бегай специально! Я и без хлеба посижу, мне немного надо.
— Ты сядь, посиди со мной. Чего ты как заведённая!
— Мне пирог доставать.
Свекровь села к столу, подпёрла щёку ладонью и стала смотреть на духовку.
К вечеру баулы перекочевали из прихожей в спальню, а кастрюли из сетки встали на кухне вторым рядом, за Ларисиными. Римма Васильевна стояла посреди комнаты и оглядывала стены.
— Ларисонька, ты трюмо-то совсем убери, а? Я об угол уже стукнулась разок! И шторы у вас тёмные, к вечеру тоска смертная.
— Римма Васильевна, вы располагайтесь пока. С мебелью потом разберёмся.
— Так я не для себя прошу, я чтоб проходить свободно. Мне-то много не надо.
Виталий носил коробки и ставил их одну на другую.
— Витя, эту не сюда, там банки! И вон ту переставь, она мне ноги загораживает.
— Сейчас, мам.
— И внучка ваша даже не вышла поздороваться. Сидит в этих своих затычках. Я в её годы бабке с картошкой помогала!
— У неё зачёт.
— Так я ж любя! Я как лучше.
В спальне уже пахло чужим: нафталином, каплями от сердца, старым пальто.
— Римма Васильевна, а к дочери вы не думали? У неё же дом.
— У сестры двое в одной комнате и зять на ночных, — ответил вместо матери Виталий.
— Она сама сказала: мама, только не сейчас, — свекровь села на кровать и ладонью разгладила покрывало. — Ей ипотеку закрывать надо было! Я ж ей все деньги за свою квартиру отдала, до копеечки. Восемь лет назад. Она обещалась, что я у неё всегда своя…
— Отдали дочери, — повторила Лариса.
— Так у неё дети малые! А у Витеньки что, у Витеньки взрослая уже!
Лариса сходила в прихожую, вернулась с наволочкой и стала натягивать её на подушку — и остановилась на середине, с подушкой в руках.
— Я в зале не могу, деточка, — заныла Римма Васильевна ей в спину. — У меня спина, мне ровно надо. Три позвонка! Мне и врач в поликлинике написал.
— Мам, никто тебя не гонит, — Виталий поставил последнюю коробку.
— И едите вы поздно. Мне в семь надо, у меня желудок.
— Будем в семь.
— И бельё бы мне отдельно стирать. Я со всеми вместе не привыкла.
— Отдельно так отдельно.
— Вот и хорошо! Витенька, а трюмо всё-таки вынеси, а? Прям завтра с утра!
— Вынесу, мам.
— Куда ты его вынесешь? — Лариса покосилась на мужа. — На балкон? Там велосипед Евин.
— Придумаем чего-нибудь…
— Ларисонька, ты не думай, я не навсегда. Я до лета. Там видно будет.
— Виталь, — Лариса опустила подушку. — Давай на кухню выйдем.
— Чего на кухню? Говори тут.
— Не при людях.
— Какие люди? Мать — люди?
Римма Васильевна подняла с пола узел и положила его на кровать, на самую середину.
— Спальню я не отдам, — сказала Лариса.
Свекровь перестала развязывать узел.
— Ставьте вещи вдоль стены. Или везите обратно. Я сегодня утром думала, у меня самая большая беда — что дрожжи старые попались. А теперь у меня в спальне чужие банки, и мне никто ни полсловом. Ни осенью, ни в феврале, ни утром. Я даже не спросила ничего, Витя, я просто дверь открыла!
— Ларис, тише! Соседи же.
— Соседям я про ремонт уже наврала. С утра. Не разобравшись, за тебя, как всегда.
— Ну извини.
— Я двадцать два года эту дверь открывала. И ни разу ни у кого не спрашивала, можно ли мне в свою комнату войти.
Римма Васильевна села обратно на кровать и сложила руки поверх узла.
— Так я ж никого не гоню, — обронила она в сторону. — Сынок, ты слышишь, как со мной?
Виталий стоял между ними в одном ботинке — второй так и не снял с самого порога.
— Твоя мать в этой спальне три месяца лежала, — сказал он. — Вот на этой кровати. Я ей поручень над головой прикручивал, дырки вон, до сих пор в обоях. Три месяца я на кухне на раскладушке спал. И ни разу тебя не спросил, когда она съедет.
Лариса взялась за наволочку. Разгладила её ладонью — раз, другой.
Через две недели Виталий замазал дырки от поручня — побелка легла пятнами, светлее обоев, и вышло хуже, чем было.
Римма Васильевна спит в спальне. Ева ночует у подруги через двор — «до конца сессии», а сессия у неё до июля. Лариса с Виталием в зале, на разложенном диване, и он с краю, потому что справа проход.
Коробки так и стоят в прихожей вдоль стены. Трюмо муж всё-таки вынес — оно там же, боком, и на нём тоже коробки. Пристав сказал — распоряжаться нельзя, вот они и стоят. Про стиралку свекровь вспоминает через день.
Утром Лариса развесила бельё в ванной и услышала из спальни:
— Ларисонька! Ты мне не то полотенце повесила. Мне бы белое. Я к белому привыкла.
