Марина заклеивала последнее окно, когда в прихожей щёлкнул замок. Она не обернулась. Провела мокрой тряпкой по бумажной ленте, разгладила пузырь у самого угла рамы, где всегда тянуло с осени. Тюбик клея почти закончился, пришлось выдавливать двумя пальцами, до последней капли. На подоконнике стыли две чашки с недопитым чаем — её и дочкина, с отколотым ушком. Дочь давно уехала в общежитие, а чашку Марина так и не убрала, будто та держала в квартире ещё одного человека.
— Опять развела сырость, — сказал Виктор, не разуваясь. — Весь дом провонял этим твоим клеем.
— К ночи выветрится.
Он прошёл на кухню в ботинках. Она слышала, как открылась дверца холодильника, как звякнула бутылка о полку, как он налил себе, выпил и налил ещё. По звукам она угадывала его настроение точнее, чем по лицу. Сегодня он пил быстро, коротко, как перед разговором, который давно откладывал.
Марина собрала обрезки бумаги в ладонь, отнесла в ведро. Вымыла руки. Вода была ледяная — котельная опять что-то чинила третий день. Она вытерла ладони о фартук и только тогда пошла на кухню.
Виктор сидел за столом, расстегнув воротник. Перед ним стояла рюмка и тарелка, на которую он ничего не положил. Он смотрел в окно, за которым уже темнело, и барабанил пальцами по клеёнке.
— Разогреть? — спросила она. — Есть щи, есть котлеты.
— Сядь.
Она села напротив. Сложила руки на коленях. За двадцать два года она научилась этому — сидеть тихо, не заполняя паузу, потому что каждое её слово он всё равно поворачивал против неё.
— Я так больше не могу, — сказал он.
— Что случилось?
— Ничего не случилось, Марина. В том-то и дело, что ничего. Год за годом ничего. — Он покрутил рюмку. — Я устал приходить в этот склеп. К этим твоим чашкам, к этой ленте на окнах, к твоему лицу. Ты хоть помнишь, когда последний раз смеялась?
Она молчала.
— Вот именно, — сказал он. — И я не помню.
— Ты кого-то встретил.
Он поднял на неё глаза, и в них не было ни стыда, ни вызова — только раздражение, что она заставила его произнести это вслух.
— Да. Встретил. И мне с ней хорошо. С ней я живой. А с тобой я — вещь в этой квартире, такая же, как холодильник.
Марина посмотрела на свои руки. Костяшки покраснели от холодной воды.
— Как её зовут?
— Какая разница.
— Никакой. Просто спросила.
— Алла, — сказал он, и в том, как он это сказал, было слышно, что имя ему приятно произносить. — Ей тридцать четыре. Она бухгалтер. Умная, лёгкая. Ты бы поучилась.
— Хорошо, — сказала Марина.
Он ждал другого. Он готовился к слезам, к крику, к тому, что она вцепится в него, будет напоминать про дочь, про годы, про то, как выхаживала его после операции. Он даже, кажется, заранее выстроил ответы. А она сказала «хорошо» и замолчала, и это сбило его.
— Что «хорошо»? — переспросил он.
— Хочешь развода — разведёмся. Я тебя держать не буду.
— Вот и умница. — Он выпил, повеселел. — Я знал, что ты поймёшь. Ты всегда была разумной. Значит так. Я поживу пока у Аллы. Вещи заберу постепенно. А ты…
— А я?
— А ты собирайся. — Он сказал это легко, как о чём-то само собой разумеющемся. — Квартира на мне, ты же знаешь. Машину я купил. Дачу мать отписала. Так что давай без сцен. Можешь проваливать. Только деньги оставь.
— Какие деньги?
— На книжке. Те, что мы копили. Полтора миллиона. Это моё, я их заработал, пока ты тут окна заклеивала. Оставишь карту, продиктуешь пин — и разбежались по-хорошему.
Марина долго смотрела на него. Потом встала, подошла к плите, зажгла конфорку под чайником. Спичка долго не хотела чиркаться — отсырела. Она чиркнула второй.
— Ты слышала, что я сказал? — повысил он голос. — Собирайся и оставь деньги. Тебе есть куда идти — к матери в Полевской. Комната свободна.
— Слышала, — сказала она, не оборачиваясь. — Половина.
— Что?
— Половина квартиры. Половина машины. Половина того, что на счетах. — Она повернулась. Голос её был ровным, будто она читала список покупок. — Дача — да, дачу трогать не буду, её тебе мать подарила по договору дарения, это твоё личное. А всё остальное — общее. Пополам.
Он засмеялся, но смех вышел неуверенный.
— Ты чего это удумала? Квартира на меня оформлена. В Росреестре моя фамилия стоит, я справку могу показать.
— Может стоять хоть чья, — сказала Марина. — Мы её купили в две тысячи девятом. В браке. По закону всё, что нажито в браке, — совместное. На кого записано — значения не имеет. Хоть на тебя, хоть на кота.
Виктор молчал. Чайник начал тихо гудеть.
— Ты откуда это взяла, — сказал он наконец. — Насмотрелась передач?
— Прочитала. Семейный кодекс, статья тридцать четыре. Там всего один абзац, ты бы за минуту осилил. Имущество, нажитое супругами во время брака, является их совместной собственностью. И неважно, кто зарабатывал, а кто, как ты выразился, окна заклеивал.
— Ты не работала пятнадцать лет!
— Двенадцать. И не работала, потому что ты сам просил сидеть с Настей, когда она болела. Ты забыл? У неё была астма, её из садика забирали через день. Мы вдвоём решили, что я уйду с работы. Вдвоём, Витя.
— Это ты так теперь повернула.
— Это статья тридцать девять то же самое поворачивает, — сказала Марина спокойно. — При разделе доли супругов признаются равными. В том числе если один вёл домашнее хозяйство и не имел дохода по уважительной причине. Уход за ребёнком — уважительная причина. Всё уже придумано до нас с тобой, мне и придумывать ничего не пришлось.
Чайник закипел. Она сняла его, залила заварку в чашке, той самой, с отколотым ушком. Виктор смотрел на неё так, будто видел впервые.
— Ты что, к юристу ходила?
— Ходила.
— Когда?
— Месяц назад. — Она села, обхватила чашку ладонями, грея пальцы. — Ты думаешь, я не видела? Ты полгода приходил заполночь, пахнущий чужими духами. Полгода запирался с телефоном в ванной. Я не слепая, Витя. Я просто не кричала. Кричать — это не значит бороться.
Он отодвинул рюмку.
— Ладно, — сказал он другим тоном, тише, вкрадчивее. — Ладно, Марина. Давай по-человечески. Ну зачем нам суды, адвокаты, эта грязь? Мы же прожили жизнь. Настя расстроится. Давай тихо. Я тебе оставлю… ну, машину оставлю. И триста тысяч. И езжай к матери. Комнату там подремонтируешь.
— Половина квартиры стоит дороже, чем машина и триста тысяч.
— Да откуда ты цену знаешь!
— Знаю. Двухкомнатная в нашем районе — от шести миллионов. Моя доля — три. Плюс машину купили в позапрошлом году за миллион двести, ей сносу нет, моя доля — шестьсот. Плюс на книжке твои полтора, из них мои — семьсот пятьдесят. Итого около четырёх с половиной. А ты мне предлагаешь машину и триста тысяч. Ты меня совсем за дуру держишь.
Виктор встал, прошёлся по кухне. Пол под ним скрипнул на том же месте, что и всегда, — они так и не собрались подбить доску.
— Хорошо, — сказал он. — Хорошо. Ты хочешь войны. Я тебе устрою войну. Ты забыла, что первый взнос за квартиру я платил? Из своих. Я тебе докажу, что часть — моя личная.
— Первый взнос был восемьсот тысяч, — сказала Марина. — Из них шестьсот — мои. За комнату на Уралмаше, которую мне бабушка оставила. Я её продала в две тысячи девятом, деньги внесла в нашу квартиру. Договор купли-продажи комнаты у меня есть. И выписка из банка, что деньги в тот же месяц ушли на квартиру. Проследить — три минуты. Так что если уж считать, кто сколько внёс, то это ты мне должен, а не я тебе.
Он остановился.
— У тебя договор сохранился?
— У меня всё сохранилось, — сказала она. — Двенадцать лет, что я «сидела дома», Витя, я, между прочим, вела все бумаги. Все чеки, все квитанции, все договоры. Ты даже не знал, где у нас лежит техпаспорт на квартиру. А я знала. И знаю.
Виктор сел обратно. Достал сигарету, но не закурил — вспомнил, что в квартире она не разрешала, и это правило вдруг показалось ему нелепым сейчас, когда всё рушилось, а он всё равно не закурил, покрутил сигарету и убрал.
— Чего ты хочешь, — спросил он глухо.
— Ничего сверх своего.
— Половину.
— Половину.
Он смотрел на клеёнку, на разводы, которые она протирала каждое утро.
— Ты понимаешь, что квартиру придётся продавать? — сказал он. — Разъезжаться. Я не смогу тебе выплатить три миллиона просто так.
— Понимаю.
— И тебе некуда будет идти. С половиной от шести миллионов ты в этом районе даже однушку не купишь.
— Куплю на окраине. Или в Полевском рядом с матерью. Мне много не надо.
— А как же Настя? Ей приезжать куда — на окраину?
— Настя взрослая, — сказала Марина. — И, между прочим, она мне звонит каждый день. А тебе — раз в месяц. Так что не прикрывайся дочерью. Ей ты будешь рад в любой квартире, хоть на окраине, хоть где. Вопрос в том, будешь ли ты ей нужен.
Это его задело сильнее всего остального. Он дёрнулся, будто она ударила.
— Ты настраиваешь её против меня.
— Я вообще с ней про тебя не говорю. Она сама всё видит. Она ведь тоже не слепая, вся в меня.
Наступила тишина. За окном во дворе кто-то заводил машину, глушил, снова заводил. Соседский пёс отозвался на звук и затих. Марина отпила остывший чай.
— Знаешь, что самое странное, — сказала она. — Я думала, будет страшно. Готовилась. А сейчас сижу и понимаю — не страшно. Совсем.
— Тебе меня не жалко? — спросил он, и в голосе неожиданно проступило что-то детское, обиженное.
— Жалко, — сказала она. — Только не так, как ты хочешь. Мне жалко, что ты постарел и не заметил. Что тебе тридцатичетырёхлетняя нужна, чтобы почувствовать себя живым. Это ведь не про меня, Витя. Это про тебя. Я тут ни при чём. Я просто оказалась рядом, когда тебе стало страшно стареть.
— Не начинай свою философию.
— Не буду. — Она встала, вылила остаток чая в раковину, сполоснула чашку и поставила сушиться. — Значит, договоримся так. Ты идёшь к своей Алле. Я остаюсь пока здесь — я имею право, это и моё жильё тоже. Квартиру выставляем на продажу. Как продадим — делим деньги пополам. Машину оценим и тоже пополам, хочешь — выкупишь мою долю, хочешь — продадим. Со счётом всё прозрачно, там движение видно, ничего не спрячешь. Дачу оставляю тебе целиком, она твоя личная, я на неё не претендую. По-моему, честно.
— А если я не соглашусь?
— Тогда в суд. — Она пожала плечами. — Суд разделит ровно так же, только с госпошлиной, адвокатами и полугодом нервов. Я предлагаю тебе то же самое, но без грязи. Ты сам сказал — давай без сцен. Вот тебе без сцен.
Виктор долго молчал. Он смотрел на эту женщину, с которой прожил двадцать два года, и вдруг понял, что не знает её. Что все эти годы он видел не её, а свою идею о ней — удобную, тихую, безответную. А настоящая сидела сейчас перед ним и разбиралась в семейном кодексе лучше, чем он в своих накладных.
— Когда ты успела стать такой, — сказал он.
— Я всегда такой была, — ответила Марина. — Ты просто не смотрел.
Он поднялся, застегнул воротник. Постоял, будто хотел ещё что-то сказать, но передумал. Пошёл в прихожую. Она слышала, как он одевается, как ищет ключи, которые всегда клал не на место, как чертыхается, находя их в кармане плаща.
— Я завтра приеду за вещами, — крикнул он из прихожей.
— Приезжай. Только позвони заранее.
Дверь хлопнула. Марина осталась стоять посреди кухни. Она думала, что заплачет теперь, когда никто не видит. Но слёз не было. Была странная, звенящая лёгкость, какой она не чувствовала много лет, — будто с плеч сняли рюкзак, который она таскала так долго, что перестала замечать его вес.
Она вспомнила, как месяц назад впервые переступила порог юридической конторы на Малышева. Долго стояла у двери, не решаясь войти, — будто, войдя, признавала что-то окончательное. Потом всё-таки вошла.
Юрист оказалась немолодой женщиной с усталыми глазами и очень спокойными руками. Тамара Николаевна. Она усадила Марину, налила ей воды и сказала: «Рассказывайте. Только по порядку и без слёз, слёзы к делу не подошьёшь».
— Я, наверное, зря пришла, — начала тогда Марина. — У нас всё на муже. Квартира, машина. Я и не работаю давно.
— Так, — сказала Тамара Николаевна, надевая очки. — Квартиру когда покупали?
— В две тысячи девятом.
— В браке?
— В браке.
— На чьи деньги, на кого оформлена — сейчас неважно. Куплена в браке — значит, совместная. Пополам. Дальше.
— Но записана на него.
— Милочка, — сказала юрист, снимая очки, — если бы всё решала запись в реестре, у нас полстраны осталось бы на улице. Собственность в браке общая независимо от того, на кого оформлено. Статья тридцать четыре Семейного кодекса. Хоть на мужа записано, хоть на тёщу — при разделе учитывается как совместно нажитое. Запишите себе, чтоб не забыть.
Марина записала. Рука дрожала, буквы выходили кривые.
— Теперь про то, что вы не работаете, — продолжила Тамара Николаевна. — Почему не работаете?
— С дочкой сидела. Она болела в детстве, потом уже привыкли, что я дома.
— Прекрасно. То есть вели домашнее хозяйство и занимались детьми. Это уважительная причина. Статья тридцать девять: доли признаются равными и в том случае, если один из супругов не имел самостоятельного дохода по уважительным причинам. Уход за детьми, ведение хозяйства — как раз оно. Так что «я не работала» — это не про то, что вам ничего не положено. Наоборот.
— А он говорит, первый взнос его.
— А первый взнос чей?
Марина рассказала про комнату на Уралмаше, про бабушкино наследство, про то, как продала и внесла деньги в квартиру.
Юрист впервые за весь разговор чуть улыбнулась.
— Вот это, милочка, самое интересное, — сказала она. — Наследство — это ваше личное имущество, статья тридцать шесть. Разделу не подлежит. Но если вы вложили эти личные деньги в общую квартиру и можете это проследить — договор продажи комнаты, банковская выписка, что деньги пришли и тут же ушли на квартиру, — то это не в его пользу, а в вашу. Ищите бумаги. Найдёте — будет очень крепко.
— У меня всё лежит, — сказала тогда Марина. — Я бумаги никогда не выбрасываю.
— Тогда вы, милочка, приятное исключение, — сказала Тамара Николаевна. — Ко мне обычно приходят с пустыми руками и полными слезами. А надо наоборот. Собирайте папку. Выписку из ЕГРН закажите — сейчас через госуслуги за пять минут делается. Договоры, чеки на крупные покупки, всё, что найдёте. И не спешите ничего подписывать, если он вам сунет бумажку «отказываюсь от претензий». Сначала ко мне.
Марина вышла тогда на улицу и долго шла пешком, не разбирая дороги. В голове было пусто и звонко. Она поняла, что впервые за много лет сделала что-то только для себя — не для мужа, не для дочери, а для себя. И земля от этого не разверзлась.
Она подошла к окну, тому, что только заклеила. Провела пальцем по ленте, проверяя, хорошо ли легла. Из-за рамы больше не дуло.
Телефон завибрировал на столе. Настя. Марина взяла трубку.
— Мам, ты чего не спишь? — голос дочери, живой, тёплый. — Одиннадцатый час.
— Окна заклеивала. Замоталась.
— Опять сама? Я же говорила, дождись меня, я в выходные приеду, помогу.
— Да я привыкла. Ты как там, поела?
— Поела, поела. Мам… — Настя запнулась. — А папа дома?
Марина посмотрела на пустую прихожую, на вешалку, где ещё качалась на плечиках его вторая куртка.
— Уехал, — сказала она. — По делам.
— Понятно, — сказала Настя, и по голосу было слышно, что ей всё понятно, гораздо больше, чем «понятно». — Мам, ты только держись, ладно? Ты же у меня сильная.
Марина усмехнулась.
— Это я недавно узнала, — сказала она. — Что сильная.
— А я всегда знала.
Они помолчали в трубку — тем молчанием, которое бывает только между своими, когда всё главное сказано без слов.
— Ложись спать, — сказала Марина. — Завтра рано вставать.
— И ты ложись. Люблю тебя.
— И я тебя.
Она положила трубку. Постояла ещё немного. Потом сняла с вешалки его куртку, аккуратно сложила и убрала в шкаф в прихожей — не выбросила в коридор, не швырнула, а сложила, как складывала всегда, потому что так была устроена. Завтра он приедет и заберёт.
На кухне гудел холодильник — тот самый, с которым он её сравнил. Марина погасила свет. В темноте квартира казалась больше, чем при муже. Она прошла в комнату, легла поверх покрывала, не раздеваясь, и лежала, глядя в потолок, где от уличного фонаря лежала знакомая полоса света.
Она думала о том, что завтра позвонит в агентство насчёт продажи. Что надо будет собрать документы — выписку из ЕГРН, техпаспорт, тот самый договор на бабушкину комнату. Что надо будет решить, куда ехать. Полевской или окраина. Или, может, вообще другой город — почему нет, дочь уже взрослая, её ничто здесь не держит. Впервые за двадцать два года мысль «её ничто здесь не держит» была не страшной, а свободной.
Она вспомнила, как выходила замуж. Как мать сказала ей тогда, на кухне, застёгивая на её шее бабушкину цепочку: «Главное, доченька, себя не потеряй. Мужа найти — полдела. Себя не потерять — вот работа на всю жизнь». Марина тогда отмахнулась — какая ерунда, разве можно себя потерять. А оказалось, можно. Медленно, по кусочку, чашка за чашкой, окно за окном. Она и не заметила, как исчезла. Хорошо, что нашлась вовремя.
Утром она встала рано. Заварила чай в целой чашке — не в той, с отколотым ушком, а в другой, которую доставала только по праздникам, с золотым ободком. Праздника не было, но и будня как-то тоже. Что-то среднее. Начало.
Она достала из ящика в шкафу картонную папку, перетянутую резинкой. В ней лежали все бумаги, которые она копила двенадцать лет: договоры, квитанции, справки, выписки. Договор купли-продажи комнаты на Уралмаше — сверху, пожелтевший по краям. Она разгладила его ладонью. Внизу стояла её девичья фамилия и подпись — размашистая, уверенная, ещё та, прежняя, до всего.
Телефон зазвонил. Виктор.
— Марина, — сказал он без «доброго утра». — Я тут подумал ночью.
— И что надумал?
— Давай не будем продавать квартиру. Я тебе выкуплю твою долю. Возьму кредит. Только не гони меня из квартиры, я тут двадцать лет прожил.
Она молчала.
— Марина?
— Я думаю, — сказала она. — Понимаешь, вчера ты меня из квартиры гнал. А сегодня я тебя выгоняю — и тебе не нравится. Забавно, да?
— Я погорячился вчера.
— Ты не погорячился. Ты сказал, что думал. Ты правда считал, что я уйду в никуда и оставлю тебе всё. Ты двадцать два года так считал.
Он молчал в трубку.
— Знаешь, — сказала Марина, — я, пожалуй, подумаю про твоё предложение. Может, и правда — незачем квартиру продавать, если можно по-другому. Но сначала я схожу ещё раз к юристу. Составим соглашение как положено, у нотариуса, чтобы всё было по закону. А то знаю я тебя — сегодня одно, завтра другое.
— Хорошо, — сказал он поспешно. — Как скажешь. Как тебе удобно.
Она усмехнулась в трубку. Ещё вчера «как тебе удобно» звучало из его уст немыслимо.
— Я перезвоню, — сказала она и положила трубку, не дожидаясь ответа.
Он приехал после обеда — не один. Марина увидела в окно, как во двор въехала его машина, как с пассажирского сиденья вышла молодая женщина в светлом пальто и осталась стоять, оглядывая дом снизу вверх, будто прицениваясь. Значит, это и есть Алла. Марина отошла от окна.
В дверь позвонили. Она открыла. Виктор стоял на пороге с двумя пустыми сумками, а за его спиной, на ступеньку ниже, — та самая, в светлом пальто. Вблизи она оказалась миловидной, с гладким, ещё не тронутым усталостью лицом.
— Проходи, — сказала Марина мужу. Помолчала и добавила, глядя на женщину: — И вы проходите, чего на лестнице стоять.
Алла чуть растерялась — видимо, ждала другого приёма. Вошла, огляделась в прихожей с любопытством, какое бывает у человека, примеряющего чужую жизнь на себя.
— Твои рубашки в шкафу, — сказала Марина Виктору. — Костюмы там же. Документы свои возьми из нижнего ящика в комоде, я их не трогала. Бритву забери из ванной.
Он засуетился, стал складывать вещи. Алла осталась в прихожей. Помолчала, потом сказала — не то чтобы с вызовом, скорее с недоумением:
— Вы так спокойно. Я думала, будет… ну, тяжелее.
— А зачем тяжелее? — Марина посмотрела на неё без злости. — Виктор — взрослый человек, сам решил. Держать не буду.
— Он говорил, вы будете за него цепляться.
— Он много чего говорил. — Марина усмехнулась. — Вы, милая, ещё узнаете, что он говорит одно, а делает другое. Впрочем, это ваша забота, не моя.
Алла нахмурилась.
— Он сказал, вы согласны уйти к матери. А теперь я вижу — вы вроде и не собираетесь.
— Правильно видите. Не собираюсь. — Марина сложила руки на груди. — Это моя квартира ровно наполовину. По закону. Так что если Виктор рассказывал вам про уютное гнёздышко, которое освободится, — вы не спешите обои выбирать. Гнёздышко придётся либо продавать, либо выкупать у меня мою долю. За живые деньги.
Из комнаты донёсся грохот — Виктор уронил вешалку. Он появился в дверях с охапкой рубашек, растрёпанный, поймал конец разговора.
— Марина, ну зачем ты, — начал он.
— А что я? — сказала она ровно. — Я человеку правду говорю. Пусть знает, на что идёт. Вы же теперь семья будущая, у вас друг от друга секретов быть не должно. Верно, Алла?
Алла перевела взгляд с Марины на Виктора и обратно. В глазах у неё что-то сдвинулось — то ли расчёт, то ли первое сомнение.
— Витя, — сказала она тихо, — ты говорил, квартира твоя.
— Она и есть моя, — буркнул он, запихивая рубашки в сумку.
— Наполовину, — поправила Марина, не повышая голоса. — Я вам уже второй раз повторяю. Записана на него — да. Но куплена в браке, а значит, общая. И половина в ней — моя. Хотите — я вам статью покажу, у меня закладка стоит.
Она сказала это так буднично, что Алла окончательно смешалась. Молодая женщина явно представляла себе всё иначе — тихую брошенную жену, которая уползёт к матери в Полевской, и свободную квартиру в хорошем районе. А получила спокойную женщину средних лет, которая знает свои права наизусть и не собирается никуда уползать.
— Я подожду в машине, — сказала Алла и вышла.
Виктор застегнул сумку. Постоял.
— Обязательно было при ней? — сказал он.
— Обязательно, — ответила Марина. — Пусть входит в семью с открытыми глазами. Ты ведь и её обманешь когда-нибудь, Витя. Ты по-другому не умеешь. Просто ей я об этом заранее сказать не могу, а про квартиру — могу.
Он ничего не ответил. Взял сумки, пошёл к двери. У порога обернулся.
— Ты изменилась.
— Нет, — сказала Марина. — Я просто перестала притворяться, что меня нет.
Дверь закрылась. Она посмотрела в окно: Виктор бросил сумки в багажник, сел за руль. Алла что-то говорила ему, быстро, наклонившись к нему, и по лицу её было видно, что разговор невесёлый. Машина постояла ещё минут пять, прежде чем тронуться. Марина смотрела ей вслед без всякого чувства — ни боли, ни торжества. Просто уехала машина, в которой сидели двое чужих ей теперь людей.
За окном разгорался серый уральский день. Марина стояла у заклеенного окна и смотрела во двор, где дворник сгребал первый мокрый снег. Она не знала ещё, чем всё кончится — выкупит он долю или продадут квартиру, останется она в городе или уедет, простит она его когда-нибудь или нет. Ничего этого она пока не знала. Знала только одно, и этого было достаточно, чтобы дышать: что бы теперь ни случилось, решать будет она сама.
Она допила чай из праздничной чашки. Убрала папку с документами обратно в шкаф, но резинкой перетягивать не стала — теперь эти бумаги понадобятся часто.
Чашку с отколотым ушком, дочкину, она наконец вымыла и убрала на верхнюю полку. Не выбросила. Просто убрала. Всему своё место.
Она подумала, что завтра, пожалуй, купит новые занавески. Старые висели ещё с тех пор, как въехали, — тяжёлые, тёмные, Виктор выбирал, ему так казалось солиднее. А она любила светлые. Двадцать два года любила светлые и молчала. Теперь можно и не молчать.
День начинался. Первый день, который принадлежал только ей.
