В шесть утра заверещал будильник. Валя сползла с кровати, стараясь не разбудить мужа. Сергей храпел лицом к стене, от него разило, как из пивной бочки. Вчера опять гудел в гаражах. Домой не принёс ни рубля, да она и не ждала.
Валентина прошла мимо комнаты сына Витьки — дверь нараспашку, кровать не тронута. То ли не ночевал, то ли умотал ни свет ни заря. Сердце привычно сжалось, но Валя только вздохнула.
Прошла на кухню. Поставила чайник. Достала пачку дешевого печенья, да так и не открыла – не хотелось. Жизнь её давно была не жизнь, а сплошное выживание беспросветное.
Двадцать пять тысяч материной пенсии полностью уходило сиделке Галине, отдай и не греши. Своя зарплата, тридцать восемь тысяч дворницких плюс пятнадцать за вечерние уборки в офисе напротив дома, утекали сквозь пальцы: лекарства, памперсы, мазь от пролежней импортная, будь она неладна, полторы тысячи тюбик.
Коммуналка – вынь да положь. И Витька… Мальчишка несносный, поздний ребёнок, радость и беда. Тянул деньги, как в чёрную дыру. То кроссовки ему «как у пацанов», то телефон новый, потому что старый отобрали. Валя знала: скорее всего, врёт. Но попробуй откажи. Он и так растёт в нищете, с отцом-пропойцей и вечно загнанной матерью.
Ровно в восемь лязгнул замок. Валя знала, что это заявилась Галина. Грузная, шумная женщина с волосами, выкрашеными в цвет ржавчины. От неё за версту несло луком и потом, но запах этот был почти родной. Как только Галина появлялась в квартире, она заполняла собой прихожую, кухню, всё пространство.
– Доброе утро, Валюх! Ну, как наша бабуля? Воевала ночью?
– Тихо лежала. Даже ни разу не звала меня ночью, – Валя уже натягивала болоньевую куртку. — Каша на плите, манная. Жиденькая, как мама любит. Суп в холодильнике, в синей кастрюльке. Гляди, Галь, чтобы не обжечь, в прошлый раз…
— Да помню я, не учи́, — Галина уже шла к бабе Нине. — Здравствуй, Никитишна! Чего смотришь, как сыч? Сейчас завтракать будем.
Валя на миг задержалась в дверях. Глянула, как Галина ловко, без лишних нежностей откидывает одеяло, проверяет памперс, поправляет пелёнку. Без ласки, без жалости к старухе, а чисто механически. За эти деньги, как сама Галина говорила, она могла бы полы в школе мыть и не париться. Но что есть, то есть: у Вали на такой уход уже ни сил, ни духу.
Валентина вышла во двор и вдохнула полной грудью. Апрельский ветер сыпанул мокрой снежной крупой. Она тут же взялась за метлу и начался ее монотонный, тошнотворный день. Работа тупая, руки сами делают, а голова свободна. И сразу полезли мысли о старшем брате, о Толике.
Старший брат Валентины работал дальнобойщиком, свою фуру имел, так что сам себе хозяин. Живет он в деревне, достаточно далеко от города. Зато, дом — полная чаша, жена Лариса, хозяйство большое. А к матери да к сестре приезжает раз в полгода, как снег на голову, с коробкой конфет и пакетом подгнивших яблок. И каждый раз устраивает скандал.
Валентина вспомнила о нем, потому что Толик должен был вот-вот приехать с очередной “проверкой”. Валя вздохнула тяжело и подналегла на метлу, как будто это ей должно было помочь.
А через три дня и брат нарисовался. Остановился посреди двора, ноги расставил – сапоги дорогущие, куртка кожаная. Постоял, посмотрел на обшарпанную хрущевку… да еще и с таким лицом, будто она ему лично должна. Несмотря на то, что Толику стукнуло пятьдесят еще пару лет назад, держался он бодро. Крепко сбитый мужик, краснорожий, взгляд цепкий, как у бульдога. Привык, чтоб всё было так, как он сказал и точка.
Толик поднялся на второй этаж, ткнул кнопку звонка, а затем еще и постучал в дверь кулачищем, как будто ему не терпится. Галина открыла, увидела его и тут же губы поджала, но посторонилась.
– Явился, не запылился,че…рт малохольный, – пробурчала сиделка себе под нос и ушла на кухню.
Толик, не разуваясь, пошел прямо в комнату к матери. А там: духотища, форточка закрыта, на тумбочке тарелка с размокшим «Дошираком». Мать лежит молча, глядит в потолок. Толик увидел, что простыня на кровати матери сбилась, под ней кожа красная, раздражённая, и глаза его полезли на лоб.
– Мам! – гаркнул Толик, как будто мать глухая. — Приехал я. Это я – Толя, твой сын старший.
Баба Нина глазом моргнула. Узнавание мелькнуло и погасло. Здоровая рука заскребла по одеялу.
– Не ори, бес, – махнула кухонным полотенцем в воздухе Галина. – Не глухая она, а парализованная. Чего горлопанишь?
Но Толик проигнорировал вопрос сиделки. Глаза его медленно наливались кровью.
– Ты чего её этой бурдой кормишь? – обернулся он к Галине. — Сварить нормальной еды нельзя? Вы куда деньги ее тратите?
– Какие деньги? Ты много прислал-то, чтобы чужие деньги считать? – тут же окрысилась Галина. – Тыщу рублей на праздник? Так тыща твоя… еще в прошлом году кончилась. Лапша мягкая, ей жевать легче, зубы у неё больные. А простыни я меняю, не шелковые, извиняйте. За Валькины-то деньги только мешковина.
Толик побагровел.
– Ты мне рот не затыкай! – рявкнул он. – Валя где? Мне с ней серьезно поговорить нужно..
В этот момент, Валя как раз вернулась с работы. Услышала крики, поднялась, остановилась в дверях и замерла. Скандалить ей совершенно не хотелось и так устала как собака. От жизни такой, от постоянной нервотрепки и тяжелой работы. она старше брата выглядела, хоть и младше на четыре года.
– Приехал наконец-то… – тихо сказала. – Здравствуй, Толь. Чего ты кричишь на весь подъезд? На улице тебя слышно.
– Выйдем, сестренка, разговор есть.
Они сели на кухне и Толик начал издалека: как Витька, как муж-алкоголик. А потом его прорвало.
– Валя, так жить нельзя! – старший брат хлопнул ладонью по столу. – Захожу – вонь, мать грязная, голодная, а эта хаба…ка над ней издевается! Я еще в прошлый раз своими глазами видел: мать от ложки отвернулась, а Галка её – хрясь по башке! Думаешь, я слепой?
– Галина грубая, – устало сказала Валя. – Но она не ворует и не бьёт. Просто устаёт. Ты сам-то судно за чужим человеком выносил бы за копейки?
– Копейки? Какие копейки? Мать хорошую пенсию получает. Куда мамина пенсия девается? Двадцать пять тысяч! Куда?!
– Галине и уходит, – отрезала Валя. – Вся, до копеечки. А памперсы, лекарства, мазь эта, что полторы стоит, витамины? Моей зарплаты не хватает на все. А ты, вместо помощи…
– Ах, вот оно что! – Толик аж привстал. – То есть я должен кормить твоего алкаша, твоего оболтуса и эту проходимку Галку? А квартирка-то трёшка, в центре! Лакомый кусок. Ждёте небось, пока мать богу душу отдаст, чтобы хапнуть?
Валя побелела. Даже губы стали белые.
– Как ты смеешь… – прошептала она. – Я всю жизнь рядом с матерью. Никуда не уехала, замуж здесь вышла, чтоб рядом быть. А ты строишь из себя сына раз в полгода. Приехал, нагадил и уехал. А мы тут выживаем.
В коридор выкатился помятый после вчерашнего Сергей.
– Шо за ор, а драки нет? А, Толик… Здорово. Опять с бабами воюешь?
– С тобой, алкаш, разговор отдельный будет, – пробурчал Толик. – А ну, быстро все в комнату к матери! Быстро!
Все друг за другом потянулись в комнату матери. Баба Нина заволновалась, затряслась, замычала. Толик, не обращая внимания на ее волнение, наклонился над кроватью:
– Мам, скажи: тебя обижают? Бьют? Кормят как… плохо?
Старуха зашлась плачем. По щекам покатились слезы, рука задергалась. Хотела что-то сказать детям, но выходило только «Мы-ы…»
– Вот! Плачет! – Толик резко выпрямился и ткнул пальцем в сторону матери. – От вашего ухода! Всё, я забираю её к себе в деревню. На свежий воздух, на природу. Будем отпаивать мать парным молоком, найму нормальную сиделку… профессиональную. Лариса будет помогать. Она у меня дома, на хозяйстве. А просто деньги вам давать – это, считай, что выбросить.
– В какую деревню? – ахнула Валя. — Ей транспортировка смертельна! Три часа по ухабам – сердце не выдержит!
– За нормальные деньги довезут с комфортом и с ветерком. А чтоб деньги были матери на уход, на лечение и восстановление… квартиру эту продадим.
Тишина стала такая, что слышно было, как за окном воркуют голуби. Галина охнула. Валя уставилась на брата, не мигая. Она не верила ушам.
– Ты сдурел, Толя. Это наше единственное жильё. Мне, Серёже, Витьке. Куда нам идти? На улицу?
– Это мамина квартира! – закричал на всю квартиру Толик. – И должна служить матери! Продадим – деньги на счёт, с него и уход оплатим, и сиделку, и лечение, а может даже санаторий.
– Какой санаторий? — еле шевеля губами спросила Валя, – ты совсем ополоумел?
Но брат будто не слышал ее и продолжал гнуть свое:
– Тебе, Валюха, долю малую с квартиры матери выделю. Снимешь комнату, а муженька – на улицу. Я старший, я решать буду! Все, хватит, ваша лавочка закрыта!
И тут Галина не выдержала. Ей и так молчать было не просто … с ее-то темпераментом. Подскочила она к Толику, руки в боки:
– Ах ты, козёл дальнобойный! Воровка, значит, я? Да я за копейки спину гну, твою мать на себе таскаю! Ты ей за всю жизнь стакана воды не дал! Ишь, приехал – пуп земли! Да катись ты в свою деревню со своей Лариской! Не будь нас с Валей, твоя мать уж год как в земле лежала бы!
– Заткнись, змея! – заорал Толик.
– Это ты заткнись! – крикнула в ответ Валя. – В моём доме не командуй! Мы тут каждый день горбатимся, а ты здесь давно стал чужим! Не отдам квартиру! Не отдам мать!
Баба Нина на кровати забилась в истерике, замычала, заколотила рукой. А Толик схватил с комода папку с документами и вылетел вон, хлопнув дверью так, что штукатурка посыпалась.
– Посмотрим еще! А домой теперь не уеду! Сейчас сразу же к нотариусу! – рявкнул на прощание. – Опеки лишу!
Валя закрыла лицо ладонями и завыла.
Неделя прошла как в аду. Толик все это время жил в гостинице, ходил по инстанциям, собирал бумаги, искал свидетелей, что мать, мол, в опасности. Валя тоже не сидела сложа руки: обзвонила всех родичей, подруг матери. Все на её стороне – знали, почем фунт лиха.
В воскресенье Толик подкатил к дому на джипе, прямо на газон. Рядом сидела Лариса. Супруга Толика на все смотрела тяжёлым, колючим взглядом, губы – в нитку. Вышла из машины, тяжело дыша из-за лишнего веса, оглядела двор, старух на лавке – ни слова не сказала. Даже не поздоровалась с бабушками местными. Бабки тут же притихли. Валя спустилась вниз, держась за сердце, которое готово было выпрыгнуть из груди.
– Слушай сюда, Валентина, – сказал Толик громко, чтобы все соседи слышали. – Я добился своего. Мне дали добро. Скорую частную заказал, а не какую-нибудь развалюху. Лариса согласна. Мы забираем мать.
– Забирай, – ответила Валя неожиданно спокойно. – Вот и узнаешь вместе со своей Ларисой, что это такое. Не только ведь в деньгах дело, Толя. Это ведь и крики по ночам, вонь. Узнаешь, как это – когда мать тебе в лицо еду выплёвывает, папу зовёт, хотя он двадцать лет как умер. Ты готов к этому? Лариса твоя готова горшки за свекровью таскать?
– Справимся, – отрезал Толик и обернулся к жене. Лариса молчала, только желваки ходили. – А в квартире порядки наводи. На продажу будем выставлять.
– Ну и забирай! – Валя сорвалась на крик. – Забирай, пока жива! Угробишь тряской – милости просим на похороны. Но квартиру ты не продашь. Я не дам. Это мой дом. В квартире, тоже, моя доля есть! Только через мой труп в квартиру новые хозяева войдут.
– Посмотрим, сестренка. Ты не знаешь с кем связываешься и какие у меня связи! А ты что? Метлой своей всех распугаешь?
Утром приехала скорая. Два крепких санитара переложили лёгонькое, как пушинка, тело на носилки. И тут баба Нина зашлась страшным, животным воем. Здоровая рука вцепилась в дверной косяк так, что санитары еле отодрали. Валя рванулась было к матери, да Толик загородил.
– Не ори, истеричка, – прошипел он и обернулся к санитарам. – Давайте, ребята, несите в машину. Время и так поджимает!
– Будь ты проклят, Толька! – закричала Валя, когда носилки задвигали в машину. Хлопнули дверцы. Вой перешёл в кашель. И тишина.
Валя поднялась в пустую квартиру. В комнате матери так и осталась смятая постель, недопитый чай и… запах. Тот самый, который она проклинала, вдруг стал самым родным. Упала лицом в подушку и заплакала.
А в деревне начался кошмар. Ехали четыре часа, старуха то забывалась, то металась. Когда занесли в дом, уложили на новую кровать, она открыла глаза и посмотрела вокруг. А вокруг чужой потолок. И начала выкрикивать: «Ва-ва-ва!» — звала Валю. Лариса попробовала дать воды — старуха дёрнулась, кружка полетела на пол.
Первые дни Толик был довольно бодр и планов у него было громадье: найдём сиделку, подлечим мать, восстановится потихоньку, еще и будет по хозяйству нам помогать. Но сиделку найти все никак не получалось. Кто ж в глушь поедет на постоянное место проживания, чтобы рядом с лежачей старухой сутками жить? И ладно бы оплату предлагали высокую, но и этого предложить Толик с Ларисой не могли.
Покупатели на квартиру пока не нашлись. А те немногие потенциальные покупатели, которые рассматривали вариант, исчезали сразу же, как только узнавали, что в квартире прописан несовершеннолетний сын Валентины.
В один из дней, фельдшер местная пришла к бабе Нине, глянула на пролежни, на истощение, выписала лекарства и ушла. Пришлось Толику гнать машину за лекарствами в райцентр. Лариса осталась одна с больной.
Она,с угрюмой злостью, пыталась конечно ухаживать за свекровью. Но… поднять, перевернуть, помыть — это ж не борщ сварить и не кур покормить. И главное – душа нужна, а у Ларисы её не было. Она всё делала грубо, молча. Баба Нина стонала, отворачивалась. А каждую ночь начинала свекровь мычать – тоскливо, протяжно. Толик храпел на весь дом, даже не просыпался, но Лариса-то не спала.
На четвертый день по дому поплыл тяжелый запах, на пятый – терпение у Ларисы кончилось. Она как раз сидела на кухне, подперев голову руками и раскачиваалсь из стороны в сторону, когда муж проснулся:
– Ну, как ночь прошла?
– Ад, – тихо ответила Лариса. – Она меня со свету сживёт. Я ей судно – она мимо. Я её кормлю – она плюётся. Всю ночь воет, Валю зовёт. Я больше не могу. Сам с ней сиди!
– Потерпи, Лар, ну найдём кого-нибудь…
– Не найдёшь. И я не буду терпеть. – Лариса с такой злостью посмотрела на мужа, что Толик похолодел. – Выбирай, Толя: или она – или я. Если завтра твоя мать останется здесь, я подаю на развод. Уеду к сестре. Дом пополам, фуру пополам. Хочешь на старости лет остаться бобылём при умирающей матери? Это твой выбор. Но я к ней больше не притронусь.
Толик обомлел. Он-то думал, что привезёт мать, будут с Ларой ухаживать, подлечат старуху и он будет сыном-героем. Да еще и с квартиры проданной хороший куш урвать смогут, фуру еще одну купит, деньги потекут рекой. А получилось, что только хуже стало.
Делать нечего, пошёл он в комнату. Мать лежала лицом к стене и тоненько скулила. В окно билась сонная муха. Толик сел рядом, взял мать за руку.
– Мама… Ну что ж ты… Ну прости ты меня, дур…ка…
Старуха руку выдернула. И в этом движении было всё: тоска, обида, зов к дочери, которая была с ней всю жизнь. Толик вдруг понял – мать плачет от бессилия, из-за того, что ничего сделать не может. Но была бы ее воля, побежала бы пешком домой, к Вале, к скандальной хаба…ке Галке. А он… он получается силой мать заставил, забрал от сестры, чтобы гордыню свою потешить. Да теперь на той жо…е и сел.
До утра Анатолий не спал. Все сидел на кухне, курил бесконечно, детство свой вспомнила, сестру Валюху.. А утром набрал Валин номер. Трубку никто долго не поднимал. Он уже хотел отключить вызов, как вдруг услышал долгожданное:
– Да.
– Валя… Это я. Не бросай трубку. – Голос у него дрожал. – Валя, я не прав. Не справляюсь. Мама всё время тебя зовёт. Лариса… Лариса сказала: если мать останется, то подаст на развод. Я привезу её обратно. Завтра же. Я понял, Валя… Нельзя было её у тебя отнимать.
В трубке молчали. Потом Толик услышал тяжелый вздох и тихий, сорванный голос:
– Вези, Толя. Домой вези.
На следующий день, без промедления, та же скорая везла бабу Нину обратно. Толик сидел рядом, держал мать за руку. И старуха, будто чуя дорогу домой, впервые заснула спокойно. Лицо разгладилось.
Когда дверь квартиры открылась, Валя бросилась к носилкам. Обхватила мать, прижалась лицом.
– Мамочка… Прости, что не смогла ему помешать… Никому больше не отдам.
Галина уже хлопотала в комнате: взбила подушки, укрыла клетчатым пледом, заворчала на санитаров, чтоб не топтали, форточку приоткрыла.
Толик так и стоял в дверях, не решаясь войти. Выглядел он при этом жалко…
– Валя…
Валентина подняла заплаканные глаза и посмотрела на старшего брата.
– Прости меня, сестра. Я… был не прав. Лариса ультиматум поставила: или мать, или развод. Вот я и вернул её вам. И прощения прошу. Не имел я права. Ни хр..на я в жизни не понимаю.
Валя подошла к брату, посмотрела в красные, виноватые глаза, но вместо того чтобы ударить, выгнать, только махнула рукой и тяжело вздохнула:
— Ладно, Толь. Чего уж теперь. Ты мне брат. Ей сын. Мама простит. А мы уж тут как-нибудь. Прорвёмся. Не лезь только в нашу жизнь. Ни в нашу, ни в мамину. Езжай домой, с богом.
Толик засопел, отвёл взгляд.
– Я это, Валюх… Ты не думай. Я теперь буду помогать. Регулярно. Деньгами там, приезжать стану чаще. Лекарства, памперсы эти – я всё понял. Я возьму на себя. Ты только скажи, сколько надо. Я правда… Я осознал.
Валя усмехнулась.
– Слышали уже. Сколько раз ты обещал, когда уезжал в очередной раз. На словах-то всё гладко, а проходит полгода – ни звонка, ни рубля. Слыхали уже эту песню, Толя.
– Честное слово, буду. Я…
Валя отвернулась к окну. За стёклами стояла густая, мокрая ночь. Свет фонаря дрожал на лужах во дворе. Валя смотрела в темноту, сложив руки на груди. Лицо её, едва видимое в отражении, было спокойное и пустое. Без злости уже. Без надежды тоже.
Толик сидел за столом, мял в пальцах кусок чёрного хлеба. Крошки сыпались на клеёнку. Он вертел этот хлеб и так и сяк, не решаясь ни съесть, ни положить. Тишина стояла такая, что слышно было, как в соседней комнате тихонько стонет во сне баба Нина.
Наконец он крякнул, встал.
– Ладно, Валентина. Поеду я. Темнеет уже, пока до трассы доберусь.
Она не обернулась. Только плечо чуть дрогнуло.
– Бывай, Толя. Надеюсь, не скоро увидимся.
Хлопнула входная дверь. Загудел внизу джип, взревел мотором и покатил со двора.
Валя постояла ещё с минуту, потом повернулась к столу – убрать посуду, смахнуть крошки. И замерла. На клеёнке, рядом с хлебными крошками, лежал белый конверт. Самый обычный, почтовый, без надписей. Она взяла его негнущимися пальцами, заглянула внутрь. Деньги. Много.
Она опустилась на табуретку. Конверт держала в руке, и слёзы, горячие, нежданные, потекли по щекам. Она не знала, что это было. Может, и правда одумался брат. А может, это первый и последний его порыв. Может, завтра опять пропадёт на полгода, и поминай как звали.
Ну, сложилось так, как сложилось. Другого брата у неё не было. Она вытерла слёзы, убрала конверт в ящик и пошла к матери – поправить одеяло. Ночь впереди была долгая…
