Муж поставил на стол банку с окурками и сказал, что это последний раз, когда он просит по-хорошему. Банка стояла между нами, как третий человек. Олег опёрся ладонями о столешницу, и та скрипнула — тихо, как сустав.
— Твоя мать оставила тебе квартиру, а не музей её жизни. Продай. Я посчитал: после выплаты долгов хватит на первый взнос за дом поменьше и на то, чтобы я мог дышать.
Он сказал «чтобы я мог дышать», и я посмотрела на его руки. На безымянном пальце след от кольца — он снимал его, когда мыл посуду, и забывал надеть. Последние полгода забывал всё чаще.
— Сколько ты должен? — спросила я.
— Тебе не нужно знать сколько. Нужно знать, что это решит всё.
Он не назвал цифру. Я могла бы спросить ещё раз — и не спросила. В этом был весь наш брак последних лет: он ставил передо мной готовое решение, как банку с окурками, а я смотрела на неё и молчала. Молчание у меня получалось лучше, чем у него, — наверное, поэтому он всё ещё разговаривал со мной как с глуховатой, медленно и с нажимом.
Квартира матери была на пятом этаже без лифта. Олег не поднимался туда два года, с похорон. В тот день он стоял на лестничной клетке и переписывался с кем-то, пока я искала документы, а потом сказал, что там воняет старостью. Я запомнила это, потому что от мамы пахло её духами, даже когда её уже не было, а в квартире пахло пылью и подсолнечным маслом, но не старостью. Он просто не хотел там находиться, и я его не таскала с собой. Мамина квартира стала местом, куда я ходила одна, как ходят к врачу или на исповедь.
После его слов про музей жизни я поехала туда. Автобус шёл мимо парка, и водитель дважды резко тормозил. Я держалась за поручень и чувствовала, как кожа прилипает к холодному металлу. В маминой парадной пахло сырой штукатуркой. Я поднялась на пятый этаж, отсчитывая ступени: одиннадцать, площадка, ещё одиннадцать. Сорок четыре от двери до двери. Мама считала их, когда поднималась с сумками, — говорила, что молитва на лестнице короче, чем в церкви.
Ключ повернулся с тем же тугим щелчком, что и при ней. В прихожей стоял табурет, на нём — стопка рекламных газет, которые мама не выбрасывала, потому что «на них хорошо чистить селедку». Я прошла в комнату и села на подоконник. Окно выходило во двор. Там дети построили из снега кривую крепость, и один мальчик сидел на её вершине, как на троне, и размахивал палкой.
Мама оставила завещание: квартира — мне. Олег, когда узнал, ходил по кухне и говорил, что теперь мы сможем, наконец, влезть в нормальную ипотеку, а потом его бизнес — прокат электроинструментов — пошёл трещинами, и ипотека превратилась в долги. Он никогда не рассказывал, кому и сколько должен. Он произносил слово «долги» как имя болезни, о которой не говорят вслух, и ждал, что я пойму.
Я понимала. Я понимала, что он берёт деньги у людей, которых называет партнёрами, и что эти люди не звонят в дверь, но звонят на телефон по ночам. Я видела, как он сбрасывает вызовы и кладёт телефон экраном вниз. Я слышала, как он в ванной шепчет в трубку «да, да, на следующей неделе», хотя никакой следующей недели у него не было. И всё это время мамина квартира стояла пустая, как каюта на затонувшем корабле, — целая, но бесполезная, пока не станет нужна для распродажи.
Я открыла шкаф в прихожей. На верхней полке лежали мамины платки, сложенные в рулончики, перетянутые резинками. Она носила их до последнего, повязывала на голову, когда выходила за хлебом, и говорила, что женщина без платка — как дом без занавесок. Я потрогала один, бордовый с белой каймой. Резинка лопнула, когда я попыталась его вытащить, и хлопнула меня по пальцу. Я оставила платок на полке, а резинку сунула в карман куртки. Даже не знаю зачем. Просто сунула.
В комнате на книжной полке стояла мамина шкатулка из-под печенья. В ней лежали её очки, сберкнижка, которую она так и не закрыла, и связка старых ключей. Я взяла шкатулку и села с ней за стол. Очки были в футляре, заклеенном по углам синей изолентой. Мама чинила всё, что ломалось, и никогда не покупала новое, если можно было починить. Олег говорил, что это нищета в голове. Я смотрела на футляр и думала, что это, наверное, и есть то, что он хотел продать: нищету в голове, аккуратно заклеенную по углам.
Потом я нашла в шкатулке тетрадь. Обычную, в клетку, на первой странице — мамина запись: «Что нужно сделать до весны». Список был такой: заменить кран в ванной, отнести пальто в чистку, позвонить в поликлинику насчёт давления, купить лампочки, перебрать антресоли, позвонить дочери. Последний пункт был написан карандашом, и буквы были бледнее остальных. Я перечитала список. Все пункты, кроме последнего, были вычеркнуты. Она не позвонила мне. Или позвонила, но я не помню. Скорее не позвонила, потому что мама никогда не звонила просто так, без дела, а дело всегда находилось, но в тот раз не нашлось.
Я взяла тетрадь с собой. Шкатулку поставила на место, очки убрала в футляр, сберкнижку положила сверху. Ключи оставила в шкатулке. Когда выходила, табурет в прихожей стоял на прежнем месте, газеты лежали стопкой, и только платок на полке шкафа остался лежать не в рулончике, а развернутым — бордовый лоскут, как язык колокола.
Домой я вернулась поздно. Олег сидел на кухне без света, экран телефона освещал его лицо снизу, как из колодца. Он не услышал, как я вошла, и вздрогнул, когда я включила свет.
— Ты была у матери? — спросил он. — Что решила?
Я села напротив. Банка с окурками всё ещё стояла на столе. Он не выбросил её, и от этого стало ясно: он ждал, что я вернусь и увижу — он не шутил.
— Там тетрадь, — сказала я. — Мамин список дел. Она не вычеркнула последний пункт.
Олег посмотрел на меня, как смотрят на человека, который вместо ответа на вопрос начинает рассказывать сон.
— Я спрашиваю не про тетрадь, — сказал он. — Я спрашиваю, когда ты готова продавать.
Я достала из кармана резинку от платка, положила на стол. Она лежала между нами, серая, скрученная, как знак вопроса без точки.
— Я не продам квартиру, — сказала я.
Олег не сразу понял. Он даже улыбнулся — одними губами, как улыбаются на переговорах, когда слышат заведомо неверную стартовую цену.
— Ты не расслышала. Речь не о «нравится — не нравится». У меня долги. Настоящие. Такие, из-за которых будут проблемы.
— Я не продам квартиру, — повторила я.
Он встал. Стул отъехал и ударился о подоконник. Олег не стал его поднимать.
— А что ты будешь делать, когда сюда придут? — спросил он. — Будешь им показывать её платки?
— Я сниму деньги с её сберкнижки. Там немного, но на первый месяц хватит. Дальше решу.
— Какие деньги, ты что, всерьёз? — он засмеялся, и смех был как лай, короткий и злой. — Ты никто без меня. У тебя зарплата — пыль. Ты не снимала квартиру в одиночку ни разу в жизни.
— Я поживу у мамы. Там крана нет, но жить можно. Мне не нужно много.
Он замолчал. Я видела, как в нём что-то переключается, как в машине с двумя передачами. Сначала он хотел переубедить. Потом — продавить. Теперь он выбирал между угрозой и жалостью, и я знала, что выберет жалость, потому что жалость всегда была его сильным ходом.
— Я не для себя прошу, — сказал он тише. — Я для нас. Думаешь, мне легко? Я четыре месяца не говорю тебе, как всё плохо, чтобы ты спала спокойно.
Я спала плохо. Но не из-за его долгов. Я просыпалась в три ночи и лежала, глядя в потолок, и думала о том, что мама перед смертью звонила мне, а я не сняла трубку, потому что мы с Олегом выясняли, кто виноват в том, что мы больше не разговариваем. Я не сказала ему это. Я встала и пошла в спальню собирать вещи.
Олег пошёл за мной. Он говорил, что я не имею права, что квартира — совместно нажитое, что он найдёт способ заставить меня, что я пожалею. Я открыла шкаф и стала вынимать вещи. Его вещи я не трогала. Мои лежали на двух полках, и я складывала их в спортивную сумку, не сворачивая. Он стоял в дверях и говорил, говорил, а потом замолчал. Когда я обернулась, его лицо было такое, как у человека, который понял, что телефон разряжен, а зарядки нет.
— Ты и правда уходишь, — сказал он.
Я застегнула сумку. Резинка от платка так и осталась на кухонном столе. Я не взяла её. Пусть лежит.
На улице шёл снег. Сумка оттягивала плечо. Я шла к остановке, и снег забивался в шнурки ботинок. Автобус подошёл через семь минут. Я села у окна и смотрела, как за стеклом проплывают витрины, в которых горел свет, и люди, которые не знали, что я только что перестала быть женой и стала женщиной, у которой есть пустая квартира на пятом этаже и мамин список дел.
Когда я поднялась по лестнице — сорок четыре ступени, — то первым делом зашла в ванную и открыла кран. Он загудел и выплюнул ржавую воду, потом пошла чистая. Я стояла и смотрела, как она течёт, и думала о том, что кран мама не успела заменить, но это уже не важно. Важно, что вода идёт.
Потом я села за кухонный стол, достала тетрадь и дописала последним пунктом: «Позвонить дочери». Обвела карандашом несколько раз, пока буквы не стали тёмными и жирными. Захлопнула тетрадь. Завтра начну с крана.
