Звонок в дверь пришёлся ровно на то место, где я называла цену.
— По четырёмстам комплектам могу дать восемь процентов, — говорила я в гарнитуру. — Больше только с предоплатой.
Звонок повторился, длинный, с нажимом. Я поставила микрофон на отключение, дошла до прихожей и открыла.
На площадке стояла Оксана. Загорелая до кирпичного оттенка, в белых брюках, с телефоном в руке. Рядом мой племянник Тима — рюкзак на одном плече, вторая рука с пакетом, в котором угадывалась подушка.
— Ты чего не отвечаешь? Я тебе четыре раза набирала, — сказала сестра.
— Я работаю.
— Ань, две недели. Всего две недели. У меня путёвка горит, я её ещё в марте брала.
Внизу под окнами ждало такси, и водитель дважды посигналил.
— Оксан, ты бы хоть позвонила заранее.
— Я и звонила. Ты не брала. — Она подтолкнула сына в спину. — Тимка, заходи, не топчись. Ань, он вообще незаметный, он в телефоне сидит целыми днями. Тебе не трудно, ты же всё равно дома сидишь.
Она сказала это легко, на выдохе, между делом, как говорят о погоде. Поцеловала Тиму в макушку, сунула мне в руку пакет с подушкой и пошла вниз, уже кому-то отвечая в трубку про паром.
Я закрыла дверь. В комнате из гарнитуры доносился голос снабженца:
— Анна, вы там? Алё?
— Здесь, — сказала я, вернувшись к столу. — Восемь процентов и отгрузка со вторника.
Тима так и стоял в коридоре, не разуваясь.
***
Ужинали в девять. Я успела сдать спецификацию, свернуть таблицу отгрузок и сходить в магазин — три тысячи двести за один поход, потому что дома у меня жила еда одного взрослого человека, который ест раз в день и в основном гречку.
— Ты котлеты будешь?
— Буду, — сказал Тима. — Тёть Ань, а во сколько тут ложатся?
— Как хочешь. Я встаю в восемь, работаю до шести.
— Дома?
— Дома. У меня работа такая. Я продаю петли, ручки, направляющие. Вот эти. — Я показала на коробку у монитора, где лежали образцы. — Их мебельные фабрики покупают.
Он взял одну ручку, дугу из тёмной латуни, покрутил.
— Красивая.
— Бери, играй. Только в двенадцать и в три у меня созвоны, в это время нельзя шуметь и заходить. Хорошо?
— Хорошо.
Он ел молча и аккуратно, складывая руки на коленях между кусками. Одиннадцать лет, воротник футболки растянут, кроссовки в прихожей просят каши.
Чек из магазина я по привычке бросила в жестяную коробку из-под печенья — там у меня лежат все бумажки, я потом раскидываю их по отчётам, свои и рабочие. Коробка стоит на подоконнике с зимы.
***
Двадцать шестого июня две недели закончились.
— Ань, слушай, тут такое дело. — Голос у сестры был довольный, на заднем плане что-то плескалось. — Я до десятого останусь. Мне тут условия предложили, глупо отказываться.
— Оксан, у меня квартальный план. Мне ребёнка не с кем оставить, когда я на встречах.
— Так он же не грудной. Посидит.
— Он посидит, а я четыре часа в день не работаю, потому что слушаю, ест он или нет.
— Ой, ну ты драматизируешь. — Пауза, звук зажигалки. — Я тебе с зарплаты переведу, что ты сразу.
— Мне сейчас нужно. Я на него уже около восьми тысяч потратила.
— Ань. Ну это твой родной племянник.
Она положила трубку первой.
Вечером в семейном чате появились фотографии: шезлонг, вид сверху на бухту, запотевший стакан с чем-то оранжевым. Мама написала: «Оксаночка, отдыхай, ты заслужила, ты одна его тянешь». Тётя Валя поставила сердечко. Я смотрела на слово «одна» и думала, что мальчик, которого она одна тянет, сидит сейчас в моей комнате и смотрит мультфильмы в наушниках, чтобы мне не мешать.
Я ничего не написала в чат. Я пошла и повесила сушиться его футболки.
***
Десятого июля она не приехала. Одиннадцатого написала, что билетов нет.
К этому времени у Тимы развалились кроссовки — окончательно, подошва отошла от носка, и он ходил, поджимая ногу, чтобы не хлопало. Мы поехали в торговый центр, взяли за четыре двести, самые простые.
— А мама отдаст? — спросил он в примерочной.
— Отдаст, — сказала я. — Ты ногу-то согни, проверь, не жмёт?
И ещё я записала его в кружок робототехники при библиотеке, на две смены в неделю, три тысячи шестьсот за месяц. Не ради развития. Ради того, чтобы в среду и пятницу с одиннадцати до трёх у меня были четыре часа тишины, в которые я успевала звонить.
Он приходил оттуда счастливый и рассказывал про сервоприводы. А в четверг прикрутил на кухонный шкафчик ту самую латунную ручку — старая давно болталась, а он нашёл в ящике отвёртку и сделал сам, пока я разговаривала с Ростовом.
— Смотри, — сказал он, когда я вышла на кухню. — Теперь не отваливается.
***
Двадцатого июля она обещала приехать точно. Я даже переставила встречу с фабрикой на двадцать первое, потому что двадцатого собиралась её встречать.
Двадцатого она не появилась и не позвонила. А ночью Тиму скрутило — то ли мороженое, то ли жара. Температура, тазик, аптека в шесть утра, врач из поликлиники в час дня. Встречу я перенесла с извинениями, вежливо, как учили.
В пятницу снабженец «Дубравы» написал, что они уже подписали с другими.
— Ань, я тебя четыре года знаю, — сказал мне начальник по телефону. — Что случилось-то?
— Семейные обстоятельства.
— Ну вот квартальная и ушла. Я не могу её тебе провести, у нас показатель.
Сорок пять тысяч. Я сидела с телефоном на кухне и слушала, как в комнате Тима осторожно шуршит фольгой от таблеток, стараясь не звенеть.
Он был не виноват ни в чём. Ни в одном рубле, ни в одной минуте. Я это понимала так же ясно, как и то, кто именно обещал приехать двадцатого.
Вечером я написала сестре: «С меня сорок пять тысяч премии. Из-за того, что я не смогла провести встречу». Она ответила через сутки: «Ань, ну при чём тут я. Ты сама свою работу не организовала».
***
Семнадцатого августа у мамы был день рождения. Оксана приехала на один день, привезла матери шаль с юга и коробку рахат-лукума, а мне — ничего, да я и не ждала.
За столом сидели десять человек. Оксана рассказывала про паром, про то, как их сняли с рейса, про мужчину по имени Игорь, который «наконец-то нормальный». Тима ел салат и молчал.
— Ань, ты чего кислая? — спросила Оксана через стол. — Он тебе там что, надоел?
— Нет.
— Ну и всё. Он же ест как птичка. — Она засмеялась и обвела всех взглядом, приглашая посмеяться. — Правда, Тимка? Ты ж не ешь ничего.
Двоюродный брат хмыкнул. Мамина соседка сказала: «Худенький какой».
Мама в этот момент перебирала укроп над миской. Она перебирала его очень внимательно, отделяя жёсткие стебельки, и не подняла головы ни разу.
— Он ест нормально, — сказала я. — Он растёт.
— Вот и я говорю, — кивнула Оксана. — Тебе-то что, ты одна, тебе на себя тратить некуда. А я, между прочим, за квартиру плачу.
— Я тоже плачу. Двадцать шесть в месяц.
— Так это ипотека, это ты себе.
Тётя Валя посмотрела на меня, потом на сестру, потом взяла хлебницу и молча передала её дальше по столу.
Я встала, собрала тарелки из-под селёдки и унесла на кухню. Постояла там у крана с открытой водой, пока не отпустило.
***
Восемнадцатого августа она забрала его.
Пришла в три, в подъезде разговаривала по телефону и продолжала разговаривать в квартире, зажав трубку плечом, пока Тима запихивал в рюкзак зарядку.
— Да не сорок, а тридцать восемь, — говорила она кому-то. — Я не собираюсь ещё и на это тратиться. Он у сестры лето прожил, жрал в три горла, а она мне будет предъявлять? Я ей ничего не должна, она мне сестра или кто.
Она ушла в ванную, чтобы договорить. Тима стоял посреди комнаты с рюкзаком в руках. Он всё слышал. Стены у меня картонные, и он это слышал целиком, от первого слова до последнего.
В дверях, уже обувшись, он поднял на меня глаза.
— Тёть Ань. А я тебе дорого обошёлся?
Я присела на корточки и застегнула ему молнию на рюкзаке — она всегда расходилась внизу.
— Ты мне не обошёлся. Ты у меня жил.
— Я могу меньше есть.
— Тим, посмотри на меня. Ты ел ровно столько, сколько надо. Ручку эту на шкафу я не отвинчу, пусть висит. Приедешь — проверишь.
Он кивнул и вышел на площадку. Оксана на ходу сказала «спасибо, ты меня спасла», хлопнула дверью лифта, и стало тихо.
Я вернулась в комнату, села за стол и просидела так минут двадцать, глядя на диван, где ещё лежала его подушка в пакете.
***
Двадцать пятого августа в чате появилось сообщение от Оксаны, лично мне:
«Аньк, привет! Скинь пять тысяч на форму, Тимке к школе брюки надо и рубашки. Ты же его любишь 🙂»
Я перечитала два раза.
Потом встала, взяла с подоконника жестяную коробку из-под печенья, высыпала её на стол и начала разбирать. Чеки за июнь, июль, август. Магазин, магазин, аптека, обувь, детский отдел, библиотека — квитанция за кружок, аквапарк, кино, батутный центр, парикмахерская. Шестьдесят восемь дней, с двенадцатого июня по восемнадцатое августа.
Я открыла рабочую форму. Ту самую, в которой каждый день делаю коммерческие предложения: позиция, количество, цена, скидка, итог. Мне в ней удобно, я в ней быстрая.
Получилось так:
Продукты сверх обычного, 68 дней — 39 800.
Одежда и обувь (кроссовки, футболки, шорты, бельё) — 9 800.
Аптека, июль — 1 340.
Кружок робототехники, две смены в неделю — 7 200.
Кино, аквапарк, батуты, зоопарк — 6 500.
Проезд и такси в поликлинику — 2 300.
Рюкзак и канцелярия к школе — 4 900.
Стрижка — 700.
Итого: 72 540.
Строкой ниже я добавила ещё одну позицию: «Уход, готовка, стирка, сопровождение — 68 дней». В графе «скидка» поставила сто процентов. В графе «итог» — ноль. Он мой племянник, и это я не считаю.
А в примечании написала три предложения:
«Оксана, вот расчёт за лето. Пять тысяч на форму я не переведу — они уже входят в строку про канцелярию и одежду. Про потерянную премию я в расчёт не включаю, хотя двадцатого июля ты обещала приехать».
И отправила.
***
Через сорок минут она позвонила.
— Ты совсем? — Голос звенел. — Ты родному племяннику счёт выставила?
— Я тебе выставила. Ему я ничего не выставляла.
— Это одно и то же!
— Нет. Он одиннадцать лет, у него денег нет. У тебя есть.
— У меня нет!
— Оксан, ты полтора месяца была на море. Ты маме шаль привезла за четыре тысячи. Я видела ценник, он на пакете остался.
Она задохнулась и переключилась:
— Мать узнает — она с ума сойдёт.
— Скажи ей.
Я думала, что она не скажет. Она сделала лучше: она сфотографировала мой расчёт и выложила в семейный чат, на двадцать три человека, с подписью «Вот кем стала моя сестра. Полюбуйтесь».
И родня полюбовалась.
Первые полчаса писали, как договорились: «Ань, это уже слишком», «деньги семью портят», «мы так не воспитаны». Мама позвонила и сказала, что ей стыдно перед людьми и что она такого от меня не ждала.
А потом тётя Валя написала в общий чат одну строчку:
«А шестьдесят восемь дней — это с какого по какое, Оксан? Ты вроде на две недели просила».
И чат осёкся.
Потому что фотографии с шезлонгом висели там же, выше, и их никто не удалял. И мамино «Оксаночка, отдыхай» висело. И между двенадцатым июня и восемнадцатым августа в этом чате не было ни одного сообщения о том, что кто-то что-то перевёл.
Двоюродный брат написал: «Слушайте, а правда, кто ей за лето платил?»
Оксана удалила свой скриншот через час. Но чат уже видел.
***
На следующий день мне пришёл перевод. Три тысячи рублей, комментарий: «Подавись, считалка».
Я не стала возвращать. Я ответила ей в личные сообщения:
«Принято. Остаток 69 540».
Она позвонила вечером и зашла с другой стороны, мягко, устало:
— Ань, ну давай по-человечески. Ну сорвалась я. Ну ты пойми, я четыре года без отпуска.
— Понимаю.
— Ну вот. Значит, забыли?
— Забыли, — сказала я. — Деньги можешь не отдавать.
Она обрадовалась так, что я услышала это в трубке.
— Ой, Ань, ну ты умница, ну я знала…
— Только на осенние каникулы я его не возьму.
Пауза.
— В смысле?
— В прямом. В октябре я его не возьму.
— Так тебе же не трудно! Ты же дома сидишь!
— Оксан, я дома работаю. Я в июле из-за этого «дома сидишь» потеряла фабрику на четыреста комплектов и сорок пять тысяч премии. Больше я так не буду.
— Ты мстишь.
— Я не могу себе это позволить второй раз.
Она попробовала третий заход — через сына. Позвонила по видеосвязи и сунула ему телефон: «Скажи тёте, что ты по ней скучаешь, скажи, скажи». Тима смотрел в камеру и молчал, у него было красное лицо. Я сказала:
— Тим, привет. Ты уроки сделал?
— Сделал.
— Молодец. Мама сейчас телефон заберёт, а ты мне сам вечером позвони, ладно? Со своего.
***
В октябре Оксана всё-таки уехала на десять дней — то ли к Игорю, то ли с Игорем, я не уточняла.
Мама сидеть отказалась. Это было самое неожиданное во всей истории.
Она приехала ко мне в конце сентября, привезла банку сливового варенья, села на кухне и долго молчала, глядя на латунную ручку на шкафчике.
— Он у меня ночевал в субботу, — сказала она наконец. — Мы с ним чай пили. И он спросил, много ли он у тёти Ани съел. Я говорю: с чего ты взял? А он говорит: я слышал.
Мама провела пальцем по клеёнке.
— Он меня попросил тебе не рассказывать. Я вот рассказала.
— Мам.
— Я Оксане сказала, что в октябре пусть сама решает. У меня давление, я не потяну десять дней.
Оксана наняла соседку с первого этажа. Соседка взяла две тысячи четыреста в день за приход утром и вечером, приготовить и проверить уроки. За десять дней вышло двадцать четыре тысячи, и Оксана написала об этом в чат — про то, какие сейчас пошли люди и как они наживаются на чужой беде.
Ей никто не ответил. Даже мама.
***
На осенних каникулах Тима приехал ко мне на четыре дня.
Не потому что его привезли и оставили в дверях. Он позвонил мне сам, в среду вечером, со своего телефона, и спросил, можно ли. Я сказала, что можно с субботы по вторник, и что пусть мама позвонит и подтвердит.
Оксана позвонила. Разговаривала коротко и сухо, но привезла пакет с продуктами и пять тысяч, и сказала «на его расходы» так, будто это её собственная идея.
Мы с Тимой два дня ходили по городу, а в понедельник он разобрал у меня старый комод, у которого перекосило нижний ящик, и мы поставили новые направляющие — я взяла образцы с работы, они всё равно лежали без дела. Ящик стал ходить как по маслу. Он открывал и закрывал его раз двадцать, проверяя.
— Тёть Ань, а ручку я тогда правильно прикрутил?
— Правильно. Полгода висит.
Мама приезжала к нам в воскресенье с пирогом. Уже в прихожей, надевая пальто, она сказала мне вполголоса:
— Всё равно я считаю, что счёт родной сестре — это стыд. Такое не отмывается. Тимка вырастет и узнает, что тётя его по чекам считала.
— Он не узнает, что тётя его считала, — сказала я. — Он уже знает, что мать его считала. Он это сам слышал, из ванной, восемнадцатого августа.
Мама застегнула верхнюю пуговицу и ничего не ответила.
Я закрыла за ней дверь и вернулась на кухню. Тима сидел на табуретке и подтягивал отвёрткой шуруп на дверце шкафчика — тот, который он вкрутил летом. Дверца и так не болталась, но он проверял.
— Держится, — сказал он.
— Держится, — согласилась я и поставила чайник.
