Оксана положила телефон мужа на кухонный стол экраном вверх и подвинула его на середину, чтобы Максиму пришлось посмотреть. Он как раз развязывал галстук, стоя у холодильника, и она видела, как пальцы у него замерли на узле.
– Ты серьезно думал, что я не увижу эти сообщения? – спросила она.
Не кричала. Голос вышел даже ровнее, чем она хотела, и от этого самой стало не по себе.
Максим посмотрел на телефон, потом на нее. И она сразу поняла, что он сейчас будет делать. Она знала это его лицо, вот это самое, с которым он двенадцать лет объяснял, почему опоздал, почему не позвонил, почему опять деньги ушли не туда. Это было лицо человека, который уже перебирает в голове версии.
– Ты лазила в мой телефон! – сказал он.
– Лазила.
– Оксан, это вообще-то…
– Это вообще-то что? – Она села. – Договаривай. Это неприкосновенность личной жизни? Ты про личную жизнь мне сейчас будешь рассказывать?
Он замолчал. Взял телефон, разблокировал, будто хотел проверить, до чего именно она добралась.
– Там ничего не было, – сказал он наконец. – Это просто переписка. Мы просто общались.
– Просто общались, – повторила Оксана.
Вот так, просто общались. Она весь день, с обеда, когда наткнулась на этот чат случайно, потому что он попросил ее скинуть с его телефона фотографии дачи теще, ходила с этим внутри. И теперь он говорит: просто общались. Как будто она прочитала два сообщения, а не сидела на кухне четыре часа и не прокрутила все, от начала до конца, до самого дна.
Звали ее Вика. Оксана даже не сразу поняла, кто это, потому что имени такого среди его знакомых не было. Потом сообразила, что это новая коллега с работы, из соседнего отдела, муж про нее пару раз упоминал вскользь, как про фон. Смешная, говорил, языкастая. Оксана тогда даже и не переспросила.
Эта переписка тянулась почти год…
И самое странное, что интимного там было мало. Оксана готовилась к другому, она пролистывала и почти хотела наткнуться на что-то грязное, потому что грязное было бы понятным. Мужик, баба, гормоны, глупость. С этим хотя бы ясно, что делать.
А там было хуже.
Там был он, ее муж, живой, настоящий, легкий, остроумный, интересующийся. Такой, каким он двенадцать лет назад ухаживал за ней и каким давно перестал быть дома. Он писал этой Вике длинно, шутил, спрашивал, как у нее прошел день, и, судя по всему, слушал ответ.
А потом Оксана дошла до сообщения, после которого у нее пропал звук в ушах.
Он пересказывал Вике их ссору из-за отпуска, когда Оксана расплакалась и сказала ему, что чувствует себя в этом доме прислугой. Она тогда впервые за годы призналась ему, как ей тяжело, как она устала все тянуть одна, детей, быт, Она думала, они помирились. Максим обнял ее, сказал, что она у него молодец.
А через два дня написал Вике: жена опять устроила концерт про то, какая она несчастная. Сидит, слезу давит, знаешь, как в театре. Занавес, аплодисменты.
Вика ответила смеющимся смайликом.
Он ответил ей: вот-вот. Я уже наизусть знаю этот сценарий.
Вот это Оксана перечитала раз пять. Слезу давит. Знаю сценарий.
Она доверяла ему то, как ей на самом деле плохо и тяжело, то, что никому не показывала, ни матери, ни подругам, никому… Только ему, в темноте, ночью, когда думала, что вот этот человек на ее стороне до конца.
А он потом это пересказывал своей Вике, с интонацией, театром и занавесом…
– Я читала не пять фраз, Максим – сказала она ему на кухне. – Я прочитала всю вашу переписку, с первого дня.
Муж сглотнул.
– Оксан, люди в переписке пишут всякое, это ничего не значит. Ты же меня знаешь!
– Я тебя знаю, – согласилась она с горечью… – Вернее, я думала, что знаю….
– Да не было у меня с ней ничего! Ни разу! Ты можешь это в голову вбить? Я ее даже не…
– Мне все равно, спал ты с ней или нет.
Он осекся. Смотрел на нее так, будто она сказала что-то бессмысленное.
– В смысле все равно?
– В прямом. Ты правда не понимаешь, да? Ты сейчас будешь мне доказывать, что не изменял физически, как будто это тебя оправдывает. А я тебе про другое! Ты ей все про меня пересказывал, и вы смеялись вместе…
– Что я…
– Отпуск. Помнишь отпуск? Когда я тебе сказала, что чувствую себя тут прислугой. Ты помнишь, что я тогда плакала?
По его лицу она увидела, что он не помнит. Или помнит смутно, ведь получается, что для него это был один из ее концертов. А для нее это был один из самых стыдных и честных вечеров за многие годы.
– Ты ей написал, что я устроила театр и что ты знаешь мой сценарий. – Голос у нее наконец дрогнул, и она разозлилась на себя за это. – Я тебе душу вывернула, а ты пошел и сделал из этого анекдот для смешной языкастой Вики.
– Я так не думаю на самом деле, – быстро сказал он. – Это же просто слова! Ну пишешь чушь, чтобы поддержать разговор.
Он не отрицал. Он оправдывался тем, что это была ложь, неправда, временное помутнение. Что он оболгал ее чужому человеку ради того, чтобы разговор шел интереснее.
– То есть ты меня выставил дурой, – медленно сказала она, – чтобы ей было весело?
– Оксан, ты передергиваешь!
– Я цитирую тебя!
Максим начал нервно ходить по кухне. Он всегда так делал, когда обстановка накалялась. Оксана двенадцать лет читала эти его метания как книгу.
– Ладно, – сказал он, останавливаясь. – Ладно. Может, я был неправ, что писал ей про наши дела. Тут я перегнул, признаю. Но ты сама виновата отчасти.
– Договаривай.
– Ты стала неинтересная! – Он повысил голос, и это прозвучало почти с облегчением, как будто он давно хотел это сказать и наконец нашел повод. – С тобой дома невозможно нормально поговорить! Все разговоры про то, что не сделано, про деньги, платежи, дети не так что-то сказали! А с ней я хотя бы смеялся!
– И поэтому ты смеялся над мной?? Вместе с ней!
– Я не над тобой!
– Ты пересказывал ей, как я плачу, и ставил смайлики. Это называется смеялся надо мной, Максим. У этого нет другого названия.
Он замолчал и сел напротив.
– Что ты хочешь, чтобы я сделал?
И она вдруг поняла, что ничего не хочет. Ни чтобы он каялся, ни чтобы удалял чат, ни чтобы клялся. Все это было уже неважно… Неважно и противно одновременно…
Предательство случилось не сегодня, когда она открыла телефон. И наверное, даже не год назад, когда он написал этой Вике в первый раз. Оно случилось раньше, в тот момент, когда он решил, что рассказывать про свою жизнь легче и приятнее чужому человеку, чем той, с кем эту жизнь живешь…
Когда чужая женщина стала для него ближе и интереснее. Когда он вынес их общие разговоры за порог и положил на чужой стол, как она сейчас положила его телефон.
– Знаешь, что хуже всего, – сказала она. – Для тебя эта переписка — не измена… А для меня — огромное предательство, Макс…
– Оксан…
– Ты меня предал, – сказала она со слезами на глазах. – По частям. Все, что я тебе доверяла, ты отнес и показал другой женщине. Это очень подло!
Он остался ночевать на диване в гостиной. Она не гнала его в ту ночь, потому что не было сил на еще один разговор, а куда-то ехать в двенадцатом часу означало объяснять, звонить, поднимать людей. Проще было закрыть дверь спальни.
Оксана лежала и слушала, как он ворочается за стеной. Раньше этот звук был домашним, сегодня он был звуком чуть ли не постороннего человека в ее квартире.
Утром Максим снова попытался заговорить. Пришел на кухню виноватый, помятый, с этим своим лицом побитой собаки, которое всегда работало.
– Я всю ночь думал, – сказал он. – Я удалю все, и с работы уйду, если хочешь. Оксан, у нас же дети. Двенадцать лет. Мы не можем вот так…
– Дети, – сказала она. – Ты про детей вспомнил, когда прижало. А когда ты Вике писал, что я истеричка, ты про детей помнил?
– Я не писал истеричка!
– Слово другое, но смысл тот же.
Он замолчал. И тут она увидела, как в нем шевельнулось раздражение, настоящее, не наигранное, как будто он устал каяться. Ему хотелось, чтобы это уже закончилось, чтобы она поплакала, простила, и все вернулось.
– Ну сколько можно, – сказал он тише. – Я же извинился… Я не идеальный, да, но и ты не сахар. Давай уже как-то нормально. Ты собираешься до пенсии мне это припоминать?
– Я не собираюсь тебе это припоминать, – сказала Оксана. – Я вообще не собираюсь тебе больше ничего говорить. По крайней мере ближайшее время.
Он собирал сумку почти час. Все ходил, брал вещи, клал обратно, будто надеялся, что за это время она передумает, выйдет из комнаты, скажет: ладно, останься.
Оксана сидела на той же кухне, где вчера положила перед ним телефон, и смотрела в окно на детскую площадку внизу, где дворник сгребал первый мокрый снег. И удивлялась тому, как ей удивительно спокойно. Потому что пауза не значила окончательное расставание, но была сейчас необходима, как воздух…
Он вышел в прихожую с сумкой через плечо.
– Я потом за остальным заеду, – сказал он. – На выходных.
– Заезжай, – сказала она. – Только предупреждай заранее. Позвони, договоримся. Не приходи просто так, когда тебе удобно.
Он замер, держась за ручку двери.
– Оксан, – сказал он еще раз, совсем тихо.
– Иди, Максим.
Она закрыла дверь, повернула замок и еще долго стояла, прислонившись лбом к прохладному дереву.
