Игорь завел этот разговор в четверг после ужина, когда Аня убирала со стола. Он сидел, откинувшись на спинку стула, крутил в пальцах зубочистку и говорил так, будто объяснял что-то очевидное.
– Я не хочу разводиться. Я хочу, чтобы мы оба стали свободнее.
Анна поставила тарелки в раковину, открыла воду и не обернулась.
– Свободнее в каком смысле?
– Ну, в нормальном. Мы же взрослые люди. Пятнадцать лет вместе прожили. Можно уже не душить друг друга этой обязаловкой. Встречаться с кем хочешь, жить по-человечески, без контроля.
Он сказал это таким тоном, каким обычно предлагал поехать в отпуск не в Турцию, а в Черногорию. Легко, рассудительно, с ленивой уверенностью, что решение уже принято и осталось только дождаться формального согласия.
Анна выключила воду и вытерла руки полотенцем. Повернулась к нему, прислонившись к мойке.
– То есть ты хочешь свободные отношения?
– Я хочу, чтобы нам обоим было комфортно.
– А дома?
– А дома ничего не должно меняться. Зачем ломать то, что работает.
Он даже улыбнулся, когда это сказал, и Анна подумала, что за пятнадцать лет она ни разу не видела его таким довольным собой. Будто он нашел способ обойти закон природы и теперь ждал едва ли аплодисментов.
– Хорошо, – сказала она.
Игорь моргнул.
– Хорошо?
– Да. Ты прав. Мы взрослые люди.
Она сняла фартук, повесила его на крючок у плиты и ушла в комнату. Игорь посидел еще минуту, потом встал, налил себе чаю и устроился перед телевизором с видом человека, который только что совершил выгодную сделку.
***
В пятницу утром все шло как обычно. Аня встала раньше, сварила кофе, поставила перед ним тарелку с яичницей, положила на стул выглаженную рубашку. Игорь ел, листал телефон и чувствовал себя правым, мудрым и великодушным одновременно.
На работе он рассказал Лехе из соседнего отдела в так, в общих словах:
– Короче, мы с Анькой решили дать друг другу пространство.
Тот посмотрел на него с выражением, которое обычно бывает у людей перед тем, как они говорят что-то неприятное, но промолчал и только спросил:
– И она прямо так и согласилась?
– Сразу. Без истерик, без скандала. Нормально поговорили, как два взрослых человека.
– Ну смотри, – сказал Леха недоверчиво и вернулся к монитору.
Игорь тогда решил, что Леха просто завидует. У самого жена по три раза в день звонит, спрашивает, когда будет, чего купить, как его желудок. А тут у них все по-другому, цивилизованно, почти по-европейски, свобода и легкость.
В субботу утром Анна разбудила его в девять.
– Я уезжаю на дачу к Свете.
– Когда вернешься?
– Завтра вечером. Может, в понедельник.
Он сел на кровати и моргнул.
– А ужин?
– Ужина не будет. В холодильнике есть сыр и помидоры, можешь сделать бутерброды, или придумай что-нибудь сам.
– Подожди. А рубашки? Мне в понедельник на совещание.
– Рубашки твои в химчистке. Квитанция на тумбочке в прихожей. Заберешь сам, они работают до шести.
Она сказала это буднично, уже одетая, с сумкой через плечо, и Игорь впервые почувствовал что-то вроде легкого беспокойства, как будто в договоре, который он сам составил, вдруг обнаружился пункт мелким шрифтом.
– Погоди, мы же договорились, что дома ничего не меняется!
Анна остановилась в дверях, поправила ремешок сумки и посмотрела на него спокойно, даже мягко, как смотрят на человека, который задал очень смешной вопрос, но пока сам этого не понял.
– Мы договорились, что мы свободные люди. Свободные люди сами решают, как проводить выходные. И сами забирают свои рубашки, дорогой.
Дверь закрылась тихо, без хлопка, и в квартире стало так тихо, что Игорь услышал, как капает кран на кухне.
К обеду субботы он съел сыр и три помидора. Бутерброды получились кривые, хлеб он порезал слишком толсто, и масло размазывалось комками по подсохшей корке. На обед он сварил пельмени, но забыл посолить воду, и они получились ватные и пресные.
Он попытался посмотреть футбол, но все время возвращался мыслями к тому, что в понедельник ему нужна голубая рубашка, а химчистка работает до шести, а сегодня суббота, и он даже не знает, где эта химчистка находится. Пятнадцать лет рубашки появлялись в шкафу чистые и выглаженные, как по волшебству, и Игорь ни разу не задумался, сколько в этом волшебстве стирального порошка, утюга и чужого времени.
Он нашел квитанцию на тумбочке, набрал номер.
– Здравствуйте, я хотел узнать ваш адрес.
– Ломоносова, семнадцать. Сегодня до четырех, завтра выходной.
До четырех оставался час. Он натянул джинсы, схватил ключи и выбежал из дома.
В химчистку он успел за двадцать минут до закрытия, еле-еле.
Дома он повесил рубашки в шкаф и сел на кухне. Раковина была полна грязной посуды. Он посмотрел на нее, как смотрят на задачу по физике в девятом классе, когда не знаешь, с чего начать.
Тарелки он мыл двадцать минут, одну уронил и разбил. Осколки собрал руками, порезал палец, заклеил пластырем из аптечки, которую тоже искал. Все как-то одномоментно валилось из рук…
К вечеру он заказал пиццу, сел за стол и написал Анне сообщение. Просто так, ничего конкретного.
– Как дела?
Она ответила через три часа: «нормально».
Игорь перечитал это сообщение четыре раза, и каждый раз слово казалось ему все более угрожающим.
В воскресенье утром он проснулся от голода, потому что привык, что по воскресеньям Анна делала оладьи. Не каждое воскресенье, но часто, и запах теста с кухни был настолько привычной частью утра, что его отсутствие ощущалось почти физически, как будто из комнаты убрали стену.
Он открыл холодильник. Помидоров больше не было, сыра тоже. На полке стояла банка соленых огурцов, пачка сливочного масла и что-то в контейнере, что он побоялся открывать.
Он поехал в магазин. Купил хлеб, колбасу, замороженную лазанью и пакет апельсинового сока.
Лазанью он разогрел по инструкции на упаковке, но она получилась сухая сверху и холодная внутри, он съел ее прямо из формы, запил соком из пакета и снова написал Анне.
– Когда вернешься?
– Вечером, наверное.
– Во сколько?
– Не знаю. Я же свободный человек, забыл?
Он положил телефон на стол и посмотрел на кухню. Раковина снова была полна посуды. На полу возле плиты засохло пятно от соуса, который он пролил, когда грел лазанью. Полотенце, которым он вытирал руки, лежало на стуле мокрым комком и уже начинало пахнуть.
Игорь достал телефон и позвонил матери.
– Мам, а как включить духовку?
– Какую духовку?
– Нашу. У нас дома.
– А Аня где?
– На даче у подруги.
– И ты не можешь разогреть еду?
В голосе матери было не удивление, а что-то похожее на застарелую досаду, как будто она давно ждала этого звонка и одновременно надеялась, что он не случится.
– Там на панели кнопка с вентилятором, нажми ее, выставь сто восемьдесят и подожди, пока загорится индикатор.
– Какой индикатор?
– Красная лампочка рядом с дисплеем.
– У нас есть дисплей на духовке?
Мать помолчала несколько секунд и спросила:
– Игорь, ты точно нормально себя чувствуешь?
Он сказал, что нормально, повесил трубку и сел на пол возле плиты…
Анна вернулась в воскресенье в девять вечера. Она вошла в квартиру, поставила сумку, сняла куртку и остановилась в дверях кухни.
На столе стояли две пустые коробки из-под пиццы, пакет из-под сока, тарелка с засохшей лазаньей. Раковина была завалена. На плите что-то пригорело, оставив коричневый полукруг на конфорке. Полотенце лежало на полу. На стуле горкой лежали джинсы, футболка и носки.
Игорь сидел в комнате перед телевизором с таким лицом, с каким обычно встречают людей из долгой командировки.
– Привет, – сказал он и встал.
– Привет.
– Ты ела?
– Да, у Светы.
Он пошел за ней на кухню и остановился у холодильника, привалившись плечом к стене. Анна оглядела кухню медленно, не торопясь, как оценщик, которого вызвали определить ущерб.
– Аня, давай поговорим.
– Давай.
– Я думаю, нам не нужны эти свободные отношения.
– Почему?
– Потому что это все ерунда.
– Что именно ерунда?
– Ну вот это все. Свобода. Зачем она, если мы и так нормально живем.
Анна села на единственный свободный стул, сдвинув его носки на край, и сложила руки на коленях.
– Игорь, ты два дня не мог разогреть еду, найти моющее средство и забрать рубашки. При этом ты считаешь, что мы нормально живем?
– Ну, я не привык просто. Это же не значит…
– Подожди. Дай я договорю. Ты предложил мне свободные отношения в четверг после ужина, который я приготовила, за столом, который я накрыла. В рубашке, которую я постирала. И при этом сказал, что дома ничего не должно меняться. все так?
– Я имел в виду…
– Я знаю, что ты имел в виду! Ты имел в виду, что ты будешь встречаться с кем хочешь, спать, с кем хочешь, а я буду продолжать стирать, готовить, убирать и делать вид, что все в порядке. Потому что в твоей голове это называется «дом работает», а в моей это называется я это делаю…
Игорь отлепился от стены, сделал шаг к столу и сел напротив нее.
– Ань, я просто не подумал..
– Вот именно. Ты не подумал. Пятнадцать лет не думал, а потом решил, что можешь добавить к этому еще и свободу.
Она не кричала, не плакала, не повышала голос, и Игорю от этого было хуже, чем от любого скандала. Скандал можно переждать, перетерпеть, списать на эмоции, а спокойный голос жены, которая раскладывала перед ним его собственную жизнь как разобранный механизм, переждать было нельзя.
– Я не хочу свободных отношений, – сказал он.
– Я поняла. А чего ты хочешь?
– Чтобы все было как раньше.
Анна встала, подошла к раковине, посмотрела на гору посуды и обернулась.
– Как раньше уже не будет, Игорь. Я так больше не хочу, как раньше… И знаешь, я очень хорошо почувствовала это на даче у Светки.
– И что это значит?
– Это значит, что ты завтра моешь вот это все. И послезавтра готовишь ужин. И рубашки свои гладишь сам хотя бы через раз, или относишь в химчистку сам. И мусор выносишь не когда я попрошу, а когда ведро полное.
– Я не умею гладить рубашки!
– Научишься. Я же научилась.
– Ты с детства это умеешь.
– Нет, Игорь. Я с детства умею завязывать шнурки и чистить зубы. А гладить рубашки, готовить борщ, мыть окна и чинить сливной бачок я научилась уже здесь, в этой квартире, потому что кто-то должен был это делать, и этот кто-то каждый раз оказывался мной…
Он молчал, и в этом молчании было что-то новое, чего Анна раньше не замечала, или чего раньше просто не существовало. Он не спорил, не отшучивался, не переводил разговор на другое, а сидел и слушал, и по его лицу было видно, что каждое ее слово попадает именно туда, куда она целилась.
В понедельник утром Анна проснулась от звука, который не сразу узнала. На кухне что-то шипело и потрескивало. Она вышла в коридор и увидела Игоря у плиты. Он стоял в трусах и майке, с лопаткой в руке, и пытался готовить яичницу, которая уже начала подгорать по краям.
– Доброе утро, – сказал он, не оборачиваясь.
На столе стояли две тарелки, два стакана и криво нарезанный хлеб. Масло он достал из холодильника заранее, и оно уже подтаяло и расплылось по масленке. Рядом стояла его кружка с кофе, а рядом с ней ее кружка, пустая, потому что он не знал, сколько сахара она кладет.
Анна подошла, заглянула через его плечо и сказала:
– Огонь убавь, а то сгорит.
Он убавил.
– И лопаткой не дави, она и так схватится.
– Я думал, так быстрее.
– Нет. Так только ломается.
Он переложил яичницу на тарелки, одну половину больше, другую меньше, и поставил перед ней ту, что больше.
– Тебе два сахара или полтора? – спросил он.
– Полтора.
– Как это полтора?
– Одну целую ложку и одну половину.
В среду вечером Игорь вернулся с работы раньше обычного. Аня услышала, как он возится в прихожей, и вышла из комнаты.воров.
Анна попробовала, кивнула и ничего не сказала.
Они ели молча. Яичница была пережаренная, хлеб толстый, кофе слишком горячий. Но Игорь сидел напротив и ел то же самое, и смотрел на нее так, как не смотрел, наверное, лет десять, с тем неловким вниманием, которое бывает у людей, когда они впервые замечают то, что всегда было прямо перед ними.
В среду вечером Игорь вернулся с работы раньше обычного. Анна услышала, как он возится в прихожей, и вышла из комнаты.
Он стоял у вешалки с пакетом из продуктового и вторым пакетом поменьше, из которого торчал угол коробки.
– Я купил продукты. И вот это.
Он достал из маленького пакета гладильную доску для рукавов, маленькую, складную, которую продают в хозяйственных отделах и о существовании которой он узнал, видимо, только сегодня..
– Это что? – спросила Анна.
– Для рукавов. Мне продавщица объяснила. Говорит, без нее нормально не погладишь.
Анна посмотрела на эту доску, потом на Игоря, потом снова на доску и засмеялась. Он стоял с этой нелепой маленькой доской в руках, как первоклассник, который принес поделку на выставку и не уверен, примут ли.
– Что? Не то купил?
– То. Просто ты бы видел себя со стороны…
Он убрал доску в шкаф и стал раскладывать продукты. Достал курицу, картошку, лук, масло. Повернулся к ней.
– Я хочу попробовать сделать ту курицу, которую ты готовишь с чесноком.
– Ты даже не знаешь, какой чеснок я беру.
– Обычный. Белый.
– Фиолетовый. Головки поменьше, зубчики поострее.
– Ладно. В следующий раз куплю фиолетовый. А пока этот подойдет?
Она пожала плечами и ушла в комнату. Минут через десять из кухни послышался стук ножа по доске, потом шум воды, потом запах масла, потом тишина, потом негромкое ругательство, потом снова стук.
Анна сидела на диване с книжкой и слушала все это как человек, который впервые за пятнадцать лет слышит, что на кухне хозяйничает кто-то другой, и это было странное чувство, непривычное и немного тревожное, как будто в квартире сдвинули мебель и свет теперь падает по-другому.
Через час Игорь позвал ее ужинать. Курица оказалась немного пересоленной, картошка местами сырая, а чеснок он не раздавил, а просто порезал кружочками.
– Ну как? – спросил он.
Анна прожевала кусок, запила водой и сказала:
– Съедобно.
– Серьезно?
– Серьезно. В следующий раз чеснок дави плоской стороной ножа, а картошку режь тоньше, тогда она пропечется равномерно.
Он кивнул и записал это в заметки на телефоне, и Анна заметила, что там уже было несколько строчек: рубашки сто шестьдесят градусов, воротник начинать с изнанки, яйца на среднем огне.
Она ничего не сказала, но в горле появилось что-то горячее и тесное, и она поспешила отпить воды, чтобы это не превратилось в слезы, потому что плакать из-за заметки на телефоне было бы глупо, а из-за пятнадцати лет, в которых этой заметки не существовало, было бы совсем невыносимо…
В пятницу вечером, ровно через неделю после их разговора о свободе, они сидели на кухне и ели пасту, которую Игорь приготовил по рецепту из интернета. Паста получилась очень даже вкусная, только соуса было слишком много.
– Я тут подумал, – сказал Игорь, промакивая соус салфеткой.
– Опять?
– Нет, не про свободу. Я подумал, что я вообще не знаю, как ты живешь. В смысле, что ты делаешь целый день. Ну, кроме работы. Дома.
– А раньше ты почему не интересовался?
– Раньше мне казалось, что все как-то само происходит.
Анна отложила вилку.
– Ничего не бывает само, Игорь. Ни чистые полы, ни глаженые рубашки, ни ужин на столе, ни оплаченные квитанции, ни записи к врачу, ни подарки твоей маме на день рождения. Это все делаю я, Игорь, каждый день, после своей работы.
– Я знаю.
– Ты неделю назад думал, что можешь взять из этого брака все, что тебе удобно, а неудобное отдать на аутсорс, так ведь?
Он поднял руки ладонями вверх, как человек, который сдается.
– Ну прости, Ань, правда, я был идиотом.
– Был.
– Я не хочу никакой свободы.
– Я помню, ты это уже говорил. Только ты опять путаешь, Игорь. Ты хочешь, чтобы я была рядом, но как будто не потому что любишь, а потому что без меня твоя жизнь превращается в бардак за двое суток. Вот что по-настоящему грустно…
Он молчал долго, и в этом молчании не было обиды и не было спора, а было что-то вроде усталого признания, когда человек наконец перестает спорить с тем, что видит.
– Ты права. Но я хочу попробовать по-другому, правда. Я изменюсь..
– По-другому это как?
– По-честному. Я буду готовить два раза в неделю. Убирать по выходным. Гладить свои рубашки. И записывать, что нужно, в телефон, потому что я не запомню сразу, но я буду очень стараться.
Анна смотрела на него и думала, что пятнадцать лет назад она влюбилась в человека, который красиво ухаживал, дарил цветы и говорил правильные вещи, а сейчас напротив нее сидел мужчина с пятном от соуса на футболке, который записывал температуру глажки в заметки, и она не могла понять, почему именно сейчас он казался ей более настоящим, чем за все эти годы.
– Ладно, – сказала она.
– Ладно?
– Попробуем.
Он выдохнул, как человек, которому только что сказали, что операция прошла успешно, и потянулся за ее тарелкой.
– Добавки?
– Нет. Но посуду сегодня моешь ты.
– Я знаю, – сказал он и впервые за неделю улыбнулся так, как будто это была не просто улыбка, а первый взнос по кредиту, который он только начинал выплачивать.
Анна встала, прошла мимо него к двери и обернулась.
– И Игорь.
– Что?
– Если ты еще раз предложишь мне свободные отношения, я соглашусь по-настоящему.
