— Твои вещи я выбросила, мне тесно! — торжественно объявила свекровь, ловко впихивая на мою рабочую полку необъятное платье с люрексом.
В моей художественной мастерской плотно обосновался густой аромат нафталина, лавандового мыла и абсолютной, непробиваемой уверенности Риммы Алексеевны в собственной правоте. Я замерла посреди комнаты, где еще утром царил идеальный творческий порядок. Бездонные чемоданы свекрови, с которыми она переехала к нам «всего на пару неделек, пока там рабочие трубы меняют», были распахнуты настежь. Мои кисти, стаканчики и чистые холсты сиротливо жались по углам. А вот огромных папок с готовыми заказами не было вообще.
— Ты только посмотри, Людочка, какая красота, — свекровь любовно погладила блестящую ткань. — Я это платье на юбилей сестры надевала десять лет назад. Вещь дорогая, качественная, не то, что твой картон. Ему висеть свободно надо, чтобы ни одна складочка не замялась. А у тебя тут целая полка какими-то картонками завалена. Ну я и освободила место. Правильно ведь сделала? Сама посмотри, как тут мой гардероб заиграл!
— Римма Алексеевна, — совершенно спокойно спросила я, скрестив руки на груди. — А где мои работы? Те, что лежали на стеллаже.
Свекровь обернулась. Она окинула меня снисходительным взглядом просветителя, который только что принес блага цивилизации в дикое племя.
— Ой, Людочка, ну наконец-то! — она всплеснула руками, едва не уронив вешалку. — А то я тут спину гну, надрываюсь. Гостевая комнатушка у вас — это же курам на смех, там моим приличным костюмам не развернуться. А тут свет хороший, простор. Я твои почеркушки в мусорный пакет собрала и на помойку отнесла. Тебе же не жалко для мамы мужа? Ты же художница, еще нарисуешь! А у меня тут натуральный крепдешин, он дышать должен. Ему объем нужен!
Я медленно закрыла глаза. Вдохнула. Выдохнула.
— Вы. Отнесли. Мои. Заказы. На. Помойку?
— Ну а куда их девать? — искренне возмутилась она, поправляя плечики на вешалке. — Не в спальню же к вам нести эту макулатуру. Там сплошная мазня, я посмотрела. Лица какие-то, деревья, собаки. У тебя же принтер современный есть, распечатай заново, делов-то на пять копеек! Зато смотри, как мое бордовое манто сюда удачно вписалось! Прямо как в музее висит!
В коридоре щелкнул замок входной двери. Вернулся с работы Олег.
Я развернулась, пронеслась мимо мужа, который только успел снять один ботинок, схватила ключи с тумбочки и шагнула обратно к выходу.
— Люся, ты куда так стремительно собираешься? — поинтересовался он, застыв с ботинком в руках.
— На помойку! Твоя мать только что выбросила мои готовые заказы, чтобы повесить свое манто! — бросила я, нажимая кнопку вызова лифта.
Олег не стал переспрашивать. Он не стал вздыхать, закатывать глаза или заводить шарманку про «вы вечно ссоритесь». Он просто молча всунул ногу обратно в ботинок, прямо в расстегнутом пальто вышел на лестничную клетку и шагнул в кабину лифта следом за мной.
— Давно она это сделала? — деловито спросил муж.
— Не знаю. Я застала её за развешиванием крепдешина на моих полках.
Мы выскочили из подъезда и быстрым шагом направились к мусорным контейнерам. В тех папках находился месяц моей непрерывной работы. Три больших портрета, набор иллюстраций для детской книги и большая акварель, за которой важный заказчик должен был приехать ровно через два часа.
К нашему огромному счастью, спецмашина еще не приезжала во двор. Возле зеленых металлических баков прохаживался местный бездомный в колоритной шапке. Он задумчиво разглядывал мой огромный пластиковый портфель формата А2, который аккуратно стоял возле ржавого бока контейнера. Сверху лежал еще один портфель, чуть поменьше. Мужчина как раз потянулся к застежке, видимо, оценивая качество пластика.
— Добрейшего вечера, уважаемый, — на ходу громко и четко произнес Олег, решительно вставая между мужчиной и портфелями. — Произошла досадная техническая накладка. Это наши рабочие документы. Мы их забираем. Вы уж извините, что побеспокоили.
Мужчина почесал затылок под шапкой, отошел в сторону и пробормотал что-то про сумасшедших людей, которые сначала выбрасывают хорошие вещи, а потом бегают за ними толпой.
Мы подхватили папки. Я прямо на улице, сбивая ногти, щелкнула тугими замками. Все оказалось на месте. Акварели не помялись, портреты смотрели на меня сквозь кальку абсолютно целыми глазами.
— Успели, — выдохнул муж, крепко обнимая меня за плечи. — Сильно переволновалась?
— Я не переволновалась, Олег. Я в ярости, — честно ответила я, застегивая папку.
— Понимаю. Идем домой. Сейчас я решу этот вопрос.
Мы поднялись обратно в квартиру. На кухне вовсю хозяйничала Римма Алексеевна. Она варила кофе в моей любимой медной турке и напевала какой-то бодрый романс.
— О, вместе пришли! — радостно возвестила она, ловко помешивая напиток. — А я вам кофеек организовала. Правда, зерна у вас какие-то пережаренные, я такие не люблю, ну да ладно. Людочка, ты там окно в мастерской не открывай, а то на мои наряды моль налетит с улицы. И вообще, я тут подумала: твой мольберт мы в коридор выставим. Он мне там ходить мешает.
Олег решительным шагом прошел на кухню и поставил спасенные папки прямо на обеденный стол. Ровно перед матерью.
— Мама, — голос Олега звучал ровно, без крика, но с такой твердостью, что спорить с ним в этот момент решился бы только безумец. — Объясни мне суть твоих действий.
Свекровь презрительно скривила губы, рассматривая пластиковые портфели.
— Ой, ну пошли побираться по дворам! Олег, ну ты-то взрослый, серьезный инженер, зачем ты этот уличный хлам обратно в дом тащишь? Я там все так красиво расставила по цветам. У меня кофточки к кофточкам, юбочки к юбочкам. Люде полезно отвлечься от рисования, зрение сбережет. Займется домом, борщ тебе нормальный сварит. А мне жизненно необходимо личное пространство!
— Римма Алексеевна, — я присела на стул напротив неё, положив руки поверх папок. — В этих, как вы изволили выразиться, почеркушках, находится моя выполненная работа на сто двадцать тысяч рублей. Это уже оплаченные клиентами заказы. Ответьте мне на один простой вопрос. Если бы машина за мусором приехала на десять минут раньше, вы бы компенсировали мне эту сумму из своих личных сбережений?
Свекровь фыркнула и нервно поправила идеальную укладку.
— Какие сто двадцать тысяч? За кусок картона? Люда, не смеши людей! Я в переходе такие картинки по триста рублей пачками видела. Там еще и рамки, блестящие дают! Ты мне тут цену не набивай. И вообще, я ваша родная мать! Я старше и опытнее! Я вам добра желаю! Вы обязаны предоставить мне лучшие условия в доме, а вы меня в тесную гостевую каморку запихнули! У меня от вашей каморки давление скачет!
— Гостевая комната — это шестнадцать квадратных метров с отличной двуспальной кроватью и пустым шкафом-купе, — парировала я, внимательно наблюдая за её реакцией. — А моя мастерская — это сугубо мое рабочее место, куда вход без стука запрещен. Михаил Булгаков писал, что рукописи не горят. Он просто не догадывался, что они прекрасно гниют в бытовых отходах, если до них доберется женщина, которой срочно негде повесить наряд с люрексом.
— Да как ты смеешь со мной в таком тоне пререкаться! — возмутилась Римма Алексеевна, резко поворачиваясь к сыну. — Олег! Ты слышишь, как твоя жена меня отчитывает? Я к вам со всей душой приехала, пироги печь собиралась, а она мне писателями в лицо тычет! Стоишь и молчишь, пока мать родную из квартиры выживают!
Олег спокойно забрал у нее турку, перелил кофе в свою большую кружку и сказал:
— Мама, послушай меня внимательно. Ты вторглась на Люсину личную территорию. Ты самоуправно выбросила её ценные вещи, которые приносят в нашу семью деньги. И ты сейчас принесешь свои извинения.
— И не подумаю! — она гордо вскинула подбородок. — Я порядок наводила! У нее там пылища страшная!
— Ясно, — спокойно произнес муж. — Значит, поступим следующим образом…
Его прервал мелодичный звонок. Я бросила взгляд на настенные часы. Ровно девятнадцать ноль-ноль.
— Это за семейным портретом, — сказала я, поднимаясь из-за стола.
Я открыла входную дверь. На лестничной площадке стоял Вадим — мой самый давний и постоянный заказчик. Это был невероятно харизматичный мужчина средних лет в ярком желтом шарфе грубой вязки и с глазами, в которых вечно плясали веселые бесенята. На его левом плече, словно пиратский попугай, сидела на редкость упитанная белая крыса с умной мордочкой.
— Людмила, звезда моего эстетического горизонта! — прогремел Вадим на весь подъезд, элегантно переступая порог. — Мы с Достоевским прибыли за бессмертным искусством! Надеюсь, вы запечатлели мой выдающийся нос с должной долей трагизма? А то жена говорит, что я на всех фото получаюсь слишком веселым.
Крыса Достоевский повела розовым носом, принюхалась к запахам квартиры и деликатно чихнула.
— Проходите, Вадим, — искренне обрадовалась я. — Ваш заказ полностью готов. Правда, он прошел небольшую, но суровую проверку на прочность.
Мы прошли на кухню. Римма Алексеевна, увидев незнакомого мужчину, а главное — огромную белую крысу на его плече, вжалась в спинку стула.
— Уберите это животное из пищеблока! — возмущенно скомандовала она, отодвигаясь подальше от стола. — Мы тут вообще-то едим! Оно же блохастое! Оно сейчас мне заразу в дом занесет! Олег, скажи ему!
Вадим галантно поклонился, отчего Достоевский съехал ему на грудь, но ловко и привычно уцепился цепкими лапками за край желтого шарфа.
— Мадам, Достоевский привит лучше, чем половина населения этого прекрасного города, — бархатным голосом произнес заказчик. — К тому же, он обладает исключительно тонким вкусом в живописи. А вы, я полагаю, мама Олега? Наслышан о вашем приезде. Говорят, вы женщина строгих правил и тонкого вкуса.
Я открыла пластиковую папку, аккуратно достала большой портрет, бережно переложенный тонкой калькой, и положила на свободный край стола перед Вадимом. Он неторопливо достал из нагрудного кармана очки в массивной роговой оправе, водрузил их на нос и склонился над акварелью.
— Божественно, — прошептал он, рассматривая детали. — Как вы точно передали взгляд моей обожаемой тещи… Это же чистый концентрированный яд в потрясающей смеси с материнской заботой. Гениально! Но… — Вадим внезапно замер и принюхался. — Людмила, простите мое невежество, а почему от шедевра пахнет… как бы это точнее выразиться… дворовой романтикой и слегка пережаренной картошкой? И, кажется, немного сыростью?
Я посмотрела на свекровь, которая старательно делала вид, что изучает узор на обоях.
— Это концептуальная подача материала, Вадим. Максимальное погружение в суровую реальность. Видите ли, Римма Алексеевна сочла вашу семью недостаточно яркой на фоне её роскошного бордового манто. Поэтому за десять минут до вашего прихода этот портрет был торжественно вынесен ею в мусорный контейнер.
Вадим выпрямился. Достоевский тоже перестал умываться лапками и замер. Мужчина медленно, очень медленно перевел взгляд на свекровь. Римма Алексеевна попыталась изобразить благородную обиду, но под прицелом глаз Вадима её уверенность начала стремительно испаряться.
— В мусорный контейнер? — переспросил он с пугающе нежной интонацией. — Мой семейный портрет, за который я отвалил полсотни тысяч рублей аванса? Мадам, вы, должно быть, страстный и бескомпромиссный ценитель живописи? Или просто любите экстремальные развлечения за чужой счет?
— Это… это просто случайность! — быстро заговорила свекровь, нервно комкая край кружевной скатерти. — Я была уверена, что это какие-то черновики! Лежат, пылятся, полезное место занимают! Я же как лучше хотела! У вас тут вообще не пройти было из-за этих бумажек!
— Место? — Вадим рассмеялся. Смех был густым, раскатистым и заполнял всю кухню. — Достоевский, друг мой, ты слышал? Наше фамильное лицо заняло чье-то место! Мадам, вы не просто выбросили черновик. Вы выбросили мою законную, оплаченную собственность. Это называется порча чужого имущества, и в приличном обществе за такое наступает серьезная ответственность. Но я сегодня в прекрасном расположении духа.
Он аккуратно свернул портрет, поместил его в плотный тубус, который предусмотрительно принес с собой, и закрутил крышку.
— Людмила, работа превзошла все ожидания. Остаток суммы я вам только что перевел на счет. А вам, мадам, — он весело подмигнул ошарашенной свекрови, — я бы настоятельно рекомендовал впредь не трогать чужое искусство руками. А то ведь можно и карму основательно испортить. Достоевский, например, крыса очень злопамятная.
Когда за Вадимом закрылась дверь, на кухне все замолчали.
— Ну и знакомства у вас, — буркнула Римма Алексеевна, пытаясь сохранить остатки былого величия. — С грызунами по гостям ходят, замечания делают. Никакого уважения к возрасту!
Олег оперся двумя руками о столешницу и посмотрел матери прямо в глаза.
— Мама. Иди в мастерскую и собирай свои вещи. И прямо сейчас.
Свекровь нервно заморгала.
— Куда собирать? Олег, ты что выдумываешь? У меня в квартире трубы меняют! Мне ночевать негде! Ты родную мать на улицу гонишь из-за какой-то бумажки?
— Трубы меняют исключительно в ванной комнате, — ровно ответил муж. — Я вчера лично разговаривал с твоим прорабом. Он подтвердил, что в квартире работает бригада, но жить там вполне можно. И еще он сообщил мне очень любопытную деталь. Оказывается, твоя дальняя комната вообще закрыта на ключ и ремонт её совершенно не касается.
Я с интересом посмотрела на Олега. Этой информации у меня не было.
— Какая еще комната? — возмутилась свекровь, отводя взгляд в сторону окна. — Там… там нужные вещи хранятся!
— Да, мама. Там до потолка навален хлам, который ты усердно копишь уже десять лет, — жестко констатировал Олег. — Подшивки старых журналов, сломанные табуретки, рулоны обоев с прошлого века. У тебя есть целая свободная комната. Но ты не захотела потратить пару дней на её уборку. Ты решила, что гораздо проще приехать в наш дом, установить тут свои армейские порядки, выбросить ценные вещи моей жены и качать права.
— Я имею на это полное право! Я вас вырастила! Я ночей не досыпала! — пошла в последний, отчаянный бой Римма Алексеевна, пуская в ход свои фирменные причитания со слезой в голосе.
— Ты меня вырастила, за это я тебе благодарен. «Но это не дает тебе права распоряжаться в доме моей жены и портить её труд», —уверенно произнес Олег. — Люся, вызывай грузовое такси. За счет отправителя.
Я достала телефон и с огромным удовольствием набрала номер транспортной компании.
— Здравствуйте. Нам требуется вместительная машина на ближайшее время. Да, с двумя крепкими грузчиками. Много объемных чемоданов. Платит заказчик на месте.
Следующий час превратился в динамичное шоу под названием «Срочная эвакуация». Римма Алексеевна носилась по квартире, громко возмущаясь несправедливостью мира. Она сгребала свои многочисленные платья с моих рабочих полок, обиженно запихивая их обратно в чемоданы.
— Вы еще вспомните мои слова! — вещала она из мастерской, застегивая сумки. — Я вам такого отношения не прощу! Ноги моей больше в вашей квартире не будет! Вы останетесь совершенно одни в глубокой старости! Никто вам стакан воды не подаст! Будете сидеть со своими картонками и плакать!
Я стояла в коридоре, сложив руки на груди, и с интересом наблюдала за этим процессом. Олег находился в дверях мастерской и внимательно контролировал сборы. Когда свекровь попыталась по-тихому застегнуть последний, самый пухлый саквояж, он шагнул вперед, спокойно отстранил её руку и расстегнул молнию обратно.
— Мама, а это что за интересные предметы? — поинтересовался он, извлекая из недр саквояжа три нераспечатанные пачки моей самой дорогой французской акварельной бумаги из стопроцентного хлопка.
Римма Алексеевна на секунду опешила, но быстро нашлась.
— А что такого? Лежит без всякого дела. Мне на даче скоро печку растапливать нечем будет. Бумага отличная, плотная, гореть будет хорошо. Я решила, что Люде она без надобности, раз у нее так много всяких листов валяется.
Ситуация оказалась настолько дикой, что злиться не получалось при всем желании. Я искренне рассмеялась.
— Печку? Бумагой за пять тысяч рублей пачка? — сквозь смех выдавила я. — Римма Алексеевна, у вас будут самые аристократичные дрова во всем садовом товариществе. Вы бы еще моими профессиональными колонковыми кистями мангал от золы чистили. А палитру бы вместо веера для углей взяли.
— Мама. Оставь чужое имущество на столе, — голос Олега прозвучал требовательно.
Она нехотя швырнула пачки обратно.
— Мелочные какие! Сын родной за бумажку готов удавиться! Жалко вам для матери, да? — она подхватила свое пальто.
В дверь позвонили. Приехали грузчики.
Двое ребят в комбинезонах окинули взглядом семь огромных баулов, посмотрели на отсутствие грузового лифта и озвучили итоговую сумму.
— Сколько?! — возмутилась Римма Алексеевна. — Вы в своем уме? За десять километров пути?
— Тариф выходного дня, плюс срочность подачи машины, плюс спуск по лестнице, — равнодушно перечислил старший грузчик, доставая терминал. — Оплачивать планируете или мы поехали на следующий заказ?
Свекровь посмотрела на Олега взглядом, полным надежды на финансовую помощь. Но Олег лишь развел руками в стороны.
— У меня все свободные деньги на вкладе, мама. Ты же сама вчера рассказывала, что получила повышенную пенсию. Вот и отличный повод её потратить.
Проклиная современные цены на услуги, жадных детей, неблагодарных невесток и наглых крыс, Римма Алексеевна отсчитала наличные купюры. Грузчики подхватили чемоданы и потащили их вниз.
Свекровь остановилась у входа. Ей явно хотелось сказать что-то грандиозное, историческое, чтобы оставить за собой последнее веское слово победителя. Она обвела нас взглядом, поправила шляпку и изрекла:
— Живите как хотите! Но когда вам понадобится моя помощь, даже не думайте мне звонить! Я принципиально поменяю номер телефона! Забуду дорогу в этот дом!
— Мама, поезжай домой. Займись разбором завалов, желаю тебе в этом огромных успехов. Но здесь ты больше не командуешь. Хорошей дороги, — ответил Олег.
За ней закрылась дверь. В квартире моментально стало легко и свободно. Пахло только свежесваренным кофе и, совсем немного, сладкими духами свекрови, но я точно знала, что открытое окно быстро решит эту проблему.
Месяц напряжения, томительного ожидания чужого ремонта, спотыкания об эти нелепые чемоданы в коридоре — все завершилось за один вечер.
Олег подошел ко мне, обнял за талию и поцеловал меня в волосы.
— Прости, что не остановил этот переезд сразу, — тихо сказал он. — Я правда не предполагал, что она решит наводить порядки в твоих рабочих материалах.
Я развернулась в его руках и посмотрела в его уставшие, но смеющиеся глаза.
— Зато как мы бежали к мусорным бакам! Прямо как герои боевика спасают секретные документы, — я поправила воротник его рубашки.
Олег усмехнулся, притянул меня ближе и крепко поцеловал. От него пахло свежим воздухом и той самой надежностью, которая позволяет не бояться никаких бытовых штормов.
— Ты у меня кремень, Люся, — сказал он, разглядывая меня с нескрываемым восхищением. — Как ты её с Булгаковым осадила. Я стоял и думал: какая же у меня жена потрясающая.
— Я просто борец за сохранность искусства, — ответила я, поглаживая его по плечу. — Пойдем в мастерскую. Надо проверить, не упаковала ли твоя мама мои лучшие холсты в качестве подстилки для дачных помидоров.
— Пойдем, — согласился Олег, не выпуская меня из объятий. — А потом я закажу нам отличный ужин. Что-нибудь очень вкусное. Отпразднуем полное освобождение территории.
Мы зашли в мастерскую. Я распахнула окно настежь, впуская прохладный вечерний воздух. Мои кисти стояли на месте, папки с уцелевшими заказами лежали на рабочем столе. Никакого чужого люрекса на полках. Никакого крепдешина. Только запах плотной бумаги, акварельных красок и того особенного, ни на что не похожего спокойствия, когда твой дом — это твоя крепость, а защита этой крепости работает абсолютно безупречно.
Пусть рядом с вами берегут то, во что вы вложили душу. Дарья Рукодельникова желает творческого настроения и хотя бы немного времени для любимого занятия.
