Я сама предложила его дочери пожить у нас, временно, в свободной комнате. — Ей старт нужен, — настаивал муж.
— Ей старт нужен, — настаивал Роман за ужином. — Алинка только вернулась, съёмное жильё сейчас бешеных денег стоит.
— Я и не спорю. Комната стоит пустая, пусть живёт.
Он кивнул, но как-то рассеянно. Будто я сказала не то, что он хотел услышать. Тогда я не придала значения.
Алина переехала через неделю. Привезла два чемодана и коробку с кактусами. Тихая, вежливая. Мыла за собой посуду, по вечерам сидела с ноутбуком в комнате. Я даже обрадовалась: в квартире стало живее. Кирилл давно жил отдельно, снимал однушку ближе к работе, и без него бывало слишком тихо.
Роман повеселел. Стал чаще звонить дочери, возвращался с работы пораньше. Я смотрела на это и думала, что всё правильно. Помочь близкому человеку, пока он встаёт на ноги. Нормально.
А потом был четверг. Обычный четверг, конец марта. Я пришла с работы, разулась, поставила чайник. Роман сидел на кухне, перед ним лежал какой-то распечатанный бланк.
— Сядь, — сказал он. — Разговор есть.
Я села. Взяла чашку, хотя чайник ещё не закипел.
— Марин, я тут подумал. Алинке нужно нормальное жильё. Не комната, а своё. Ты ведь получила квартиру Нины Павловны.
Нина Павловна — мать моего первого мужа. Бабушка Кирилла. Она умерла полгода назад, оставила завещание: квартиру мне, с просьбой потом передать внуку. Я и собиралась это сделать, когда Кирилл женится или просто дозреет до собственного жилья. Однушка в кирпичном доме, ремонт свежий, до метро десять минут. Нина Павловна за три года до смерти всё привела в порядок, будто знала.
— И что? — спросила я.
— Перепиши её на Алину.
Чайник щёлкнул. Я встала, залила кипяток в чашку. Опустила пакетик. И только потом повернулась.
— Это квартира для Кирилла, Рома. Нина Павловна так хотела.
— Кирилл — мужик. Ему двадцать восемь, инженер, руки-ноги на месте. Сам заработает. А Алинка девочка, ей двадцать четыре, зарплата — слёзы. Ей нужнее.
Он говорил это спокойно, как о чём-то очевидном. Как будто делил не чужое наследство, а решал, кому отдать лишний стул.
Я молчала минуту. Может, дольше. Пила чай и думала, что ослышалась. Но бланк лежал на столе, и я разглядела шапку: какой-то шаблон договора дарения.
— Ты уже бланк нашёл?
— А чего тянуть. Нотариус на Ленина, я узнавал, оформление недолгое.
— Рома, ты вообще слышишь, что говоришь? Квартира досталась мне по завещанию свекрови. Моей бывшей свекрови. Для её внука.
— Ну и что? Юридически она твоя. Ты можешь распоряжаться.
— Могу. И распоряжусь. Кириллу.
Он поднялся, прошёлся по кухне. Три шага туда, три обратно, кухня не позволяла больше.
— Марин, мы семья. Алина — моя дочь. Она тоже часть этой семьи.
— Алина живёт в нашей комнате бесплатно. Я не возражаю. Но квартира — не моя прихоть, это воля человека, которого больше нет.
— Нины Павловны нет, а Алина есть. Живая девочка, которой негде жить.
Я поставила чашку.
— Ей есть где жить. У нас. Я сама предложила.
— Комната — это временно! Ей нужно своё!
— Согласна. Но своё она заработает. Как Кирилл. Как все.
Он замолчал. Потом сел и сказал тише:
— Ты просто жадная.
Жадная. Я повторила это слово про себя, пока убирала со стола. Жадная — это я, которая пустила его дочь в свой дом. Жадная — это я, которая девять лет назад впустила самого Романа.
Мы познакомились, когда мне было сорок пять. Кириллу девятнадцать, он только поступил в университет. Роман пришёл чинить кондиционер в клинике, где я работала. Высокий, спокойный, с тёплыми руками. Через полгода предложил жить вместе. Я согласилась. Он переехал ко мне с одной спортивной сумкой и коробкой инструментов. Своего жилья у него не было: после развода остался в съёмной комнате.
Девять лет я не попрекала его этим. Ни разу. Квартира моя, записана на меня, получена ещё до брака. Роман платил за коммуналку и покупал продукты. Нормальная схема, я не жаловалась.
Но вот теперь он сидел на моей кухне, в моей квартире, и объяснял мне, что мой сын — мужчина и сам заработает. А его дочери нужно отдать то, что заработала не она, не он и даже не я. Заработала женщина, которая тридцать лет проработала на заводе, откладывала с пенсии на ремонт и хотела одного: чтобы внуку было где жить.
На следующий день Роман вёл себя так, будто разговора не было. Утром поцеловал меня в макушку, вечером принёс помидоры с рынка. Алина по-прежнему тихо сидела в комнате. Я подумала: может, отпустило. Может, он сказал сгоряча и сам понял.
В субботу пришёл Кирилл. Забежал на обед, как обычно. Я накрыла стол, Алина вышла, села рядом, они разговорились — оба увлекались какой-то настольной игрой. Нормально. Спокойно.
А после обеда Роман отозвал меня в спальню.
— Ты подумала?
— О чём?
— О квартире. Марин, я серьёзно. Алинке скоро двадцать пять, ей замуж надо, а она в чужой комнате.
— В нашей комнате.
— Ну хорошо, в нашей. Но это не выход. А квартира стоит пустая.
— Она не стоит пустая. Я сдаю её, деньги откладываю Кириллу.
— Вот! Опять Кирилл, Кирилл! Он здоровый мужик, пусть сам копит.
— Рома, ты сам переехал ко мне без жилья. Тебе было тридцать семь, здоровый мужик. Почему ты не накопил?
Он дёрнулся. Потемнел лицом.
— Это другое.
— Чем другое?
— Я после развода остался ни с чем, ты знаешь.
— Знаю. И я тебя не попрекала. Но сейчас ты требуешь, чтобы мой сын остался ни с чем, потому что он мужчина и «сам заработает». А сам ты заработал?
Он молчал. Я видела, как он сжал кулаки, потом разжал. Потом снова сжал.
— Ты специально? — спросил он. — Унижаешь меня?
— Нет. Я просто повторяю твою логику. Ты сказал, что мужчина должен сам. Вот и объясни мне, почему это правило для Кирилла, но не для тебя.
Он вышел из спальни и хлопнул дверью.
Неделю мы почти не разговаривали. Роман приходил поздно, уходил рано. Алина чувствовала, что что-то не так, но не спрашивала. Кирилл звонил, я отвечала бодрым голосом. Зачем тревожить.
В среду вечером Роман пришёл не один. С ним была Алина, и оба сели напротив меня с таким выражением, будто собирались сообщить диагноз.
— Мам Марин, — начала Алина, — папа сказал, что есть квартира, которую вы могли бы… ну, помочь мне с жильём.
Она запнулась. Видно было, что ей неловко.
— Алина, квартира принадлежала бабушке Кирилла. Она завещала её мне для внука.
— Я понимаю, но папа говорит, что…
— Алин, — я подняла руку, — я тебе рада. Живи у нас сколько нужно. Но эта квартира — не моя прихоть. Это чужая воля. И я её выполню.
Алина посмотрела на отца. Роман сидел прямо, скрестив руки.
— Видишь, — сказал он дочери, — я же говорил. Чужие дети для неё важнее.
— Кирилл не чужой тебе ребёнок, Рома. Мы женаты девять лет.
— А Алина? Она тебе чужая?
— Нет. Поэтому она живёт у нас бесплатно. Но квартиру я не отдам.
Алина тихо встала и ушла к себе. Было слышно, как она закрыла дверь. Без хлопка, аккуратно.
Роман не сдавался. Через два дня он зашёл с нового фланга.
— Хорошо, не дари. Сдай Алине эту квартиру по льготной цене. Тысяч за пять.
— Рыночная цена — двадцать пять. Разницу кто покроет?
— Ну мы же семья, Марин.
— Семья — это когда оба вкладывают. Ты за девять лет вложил ноль в жильё. Ни рубля на ремонт, ни первый взнос на ипотеку. Ни себе, ни дочери.
Он покраснел до ушей.
— Я работаю!
— Работаешь. И Кирилл работает. Но ты почему-то решаешь, кому достанется квартира, которую заработала не ты.
— Нина Павловна тебе не родня!
— Она мать отца моего сына. Она двадцать восемь лет была частью моей жизни. Она видела, как я одна поднимала Кирилла, пока её сын уехал и пропал. И она решила, что внук получит жильё. Не я решила, она.
Роман встал. Постоял у окна, глядя во двор.
— Ты выбираешь мёртвую старуху вместо живой семьи, — сказал он.
Меня обожгло. Нина Павловна, которая носила Кириллу пирожки в общежитие. Которая три месяца лежала, а я меняла ей бельё и возила на процедуры. Мёртвая старуха.
— Уходи из кухни, — сказала я.
Он ушёл. Не из кухни, а вообще. В воскресенье собрал вещи. Та же спортивная сумка, что и девять лет назад. Коробка с инструментами. Алина уехала с ним; я видела, как она виновато оглянулась в дверях, но ничего не сказала.
Роман остановился на пороге.
— Передумаешь — звони.
Я кивнула. Не потому что собиралась звонить. Просто не хотела продолжать.
Он ждал, что я передумаю через неделю. Потом через месяц. Я знала это, потому что его номер дважды мелькнул в пропущенных: позвонил и сбросил. Проверял.
Апрель прошёл. Май. Я не звонила.
В июне Кирилл получил ключи от квартиры Нины Павловны. Мы поехали туда вместе, он открыл дверь, вошёл, встал посреди комнаты. Молча обвёл глазами стены, которые бабушка покрасила в тёплый бежевый за год до смерти. Потом посмотрел на меня.
— Мам, спасибо.
— Это не мне спасибо. Это ей.
Он кивнул. Подошёл к окну, тронул подоконник. На нём стоял старый бабушкин кактус, высохший и пыльный. Кирилл осторожно снял его, перенёс на кухонный стол, налил воды в блюдце.
Я смотрела на это и думала, что Нина Павловна была бы довольна.
А Роман так и не заработал свою квартиру. Ни в тридцать семь, ни в сорок шесть, ни сейчас. Мужчина должен сам. Но почему-то только чужой.
