Сергей прошёл по вымытому полу прямо в ботинках и положил на стол чек.
— Восемнадцать тысяч. Задаток за шифер. Восьмого едем к матери, крышу перекрываем.
Ирина посмотрела на чек. Потом на серые следы от порога до кухни.
— Здравствуй, — сказала она.
— Здравствуй. Чего ты сразу лицо такое делаешь?
— Мы на холодильник копили.
— Холодильник подождёт. Мать не подождёт, у неё в углу таз стоит.
Холодильник ждал второй год. По ночам он вздрагивал и гудел, и Ирина давно научилась просыпаться под этот звук и опять засыпать.
— Отпуск с восьмого по двадцать восьмое, — Сергей наконец разулся. — С Витькой договорился, он машину даёт. Всё решено.
— Кем решено?
— Мной. А кем ещё? — он искренне удивился.
Она поставила перед ним тарелку.
— Серёж, я в этом году хотела в санаторий.
— Куда?
— В санаторий. Полечиться.
Он засмеялся с полным ртом.
— Тебе там что, лучше будет, чем на воздухе? В Гривине воздух какой. Молоко у Нюры берём, огурцы свои.
— Я в прошлом году в этом воздухе три недели в наклонку простояла.
— Так тебя никто не заставлял.
Никто не заставлял мыть три окна в доме свекрови, потому что Зинаида Степановна сама уже не может. Никто не заставлял варить на Витьку, который приезжал помогать, пилил два дня и уезжал. Никто не заставлял таскать вёдра, потому что вода в колонке через дорогу.
— Давай так, — сказала Ирина. — Неделю мы едем вдвоём куда-нибудь, а потом хоть три недели крышу.
— Ты считать умеешь? Ты вообще-то бухгалтер. — Сергей отложил вилку. — Отпуск двадцать дней. Дорога — два. Шифер оплачен. Витька в те числа свободен.
— Витька в те числа свободен, — повторила она.
— Ну да.
— А я в какие числа свободна, тебе интересно?
— Ир, ну ты как маленькая. Что ты выдумываешь на ровном месте?
Она не выдумывала. Свёкр умер в две тысячи девятом, и с тех пор каждый её август выглядел одинаково. Гривино, огород, забор, сарай, банки, вёдра. Семнадцать раз подряд. И вот ей пятьдесят три, и восемнадцатый август расписан без неё.
Наташа позвонила в четверг, между садиком и работой.
— Мам, вы в августе куда?
— К бабушке. Крышу перекрывать.
— Опя-ять? Мам, ну скажи ему прямо.
— Я говорила.
— Прямо-прямо?
— Наташ, я тридцать лет говорю прямо. Он меня слышит, как ты слышишь холодильник.
Дочь помолчала.
— А если я скажу?
— Скажи. Он тебе ответит, что мать надо жалеть, и ты почувствуешь себя бессердечной.
Так и вышло. Через двадцать минут Сергей вошёл на кухню.
— Ты дочь настраиваешь?
— Я дочери правду сказала.
— Правду она сказала. Правда в том, что мать одна в доме и у неё капает в углу. А вы тут санатории обсуждаете.
— Мы не обсуждаем. Ты уже всё решил.
— А чего тут решать?!
Он правда не понимал, что тут решать. Так было с машиной в две тысячи девятом: они три года собирали на зубы, а он пришёл и сказал — купил подержанную «десятку», нам же надо. Так было со старым холодильником, который он отдал Витьке, потому что у Витьки жена ушла и у него вообще ничего нет. Так было с Наташей: она хотела в медицинский, а Сергей сказал — шесть лет учиться, кто её кормить будет, пусть идёт в техникум. И она пошла в техникум. Работала теперь в отделе кадров и говорила, что не жалеет. Говорила слишком часто.
В субботу Ирина взяла лист в клетку и села за него, как за работу. Расписала всё: доходы, обязательные платежи, отпускные его и её, потраченное на шифер, стоимость самой дешёвой путёвки, цену холодильника, остаток. Подчеркнула двумя линиями.
Дождалась рекламы и положила листок перед мужем.
— Посмотри, пожалуйста.
— Это что?
— Это наши деньги за год.
Он подержал листок секунд десять и вернул.
— Ир, ну ты бухгалтер, а я нормальный человек.
— Ты посмотри.
— Да чего смотреть! Я и так знаю, что денег нет.
— Деньги есть. Вот, видишь: сорок одна тысяча в год у нас уходит на Гривино. Бензин, продукты, стройматериалы, гостинцы. Это не считая того, что мы там работаем бесплатно.
— Это моя мать!
— Я не про мать. Я про то, что неделю на двоих мы потянем. Вот цифра.
Сергей отодвинулся вместе с табуреткой.
— Ты меня в чём обвиняешь-то?
— Ни в чём. Я тебе показываю расчёт.
— Мать больная, крыша течёт, а жена мне бухгалтерию раскладывает. — Он понёс кружку в раковину, хотя обычно не носил. — Прекращай. Мне на работе нервы мотают, я домой прихожу — тут таблицы.
Листок пролежал на подоконнике неделю. Потом Ирина завернула в него луковую шелуху и выбросила.
В понедельник она сидела у терапевта, потому что второй месяц по утрам гудело в затылке.
— Давление у вас скачет, — спокойно сказала врач, не отрываясь от карты. — Ничего страшного, но вам бы недели две сменить обстановку и полечиться. Не грядки, Ирина Викторовна, а именно полечиться. И таблетки каждое утро, а не когда прижмёт.
Дома она открыла на телефоне приложение банка и посмотрела накопительный счёт. Восемьдесят четыре тысячи. Собирала по три-пять с вечерних подработок — она вела отчётность парикмахерской и шиномонтажу. Копила на зубы: нижние справа надо было делать давно, стоматолог тоже говорил спокойно, что тянуть не стоит.
— Зубы у меня терпеливые, — сказала она вслух. — В маму.
Люся позвонила в среду, и по голосу было слышно, что она в ярости.
— Ирка, Валька ногу сломала.
— Господи, как?
— С табуретки. Занавески вешала. Шестьдесят один год человеку. Короче, у меня путёвка в Кисловодск на двоих, с восьмого августа, четырнадцать дней, и она горит. Мне сказали: найдёшь замену — оформят на неё со скидкой, пятьдесят восемь вместо семидесяти двух.
— Люсь, я…
— Я знаю, что ты в Гривино. Я тебя каждый год в Гривино провожаю. Я просто сказала. Думай.
Ирина положила трубку и пошла резать капусту, потому что руки надо было чем-то занять.
Восьмое августа. Те же самые числа.
Море она видела один раз в жизни — в девяносто восьмом, в Анапе, с Наташкой на руках. Море было мутное, холодное и она была счастлива до слёз. И ещё вспомнилось, что банки для свекрови надо везти свои, у Зинаиды Степановны все крышки ржавые.
Сергею она сказала в тот же вечер.
— Я поеду в Кисловодск. С восьмого, на две недели.
Он посмотрел поверх очков, которые надевал только для газеты.
— Угу. Смешно.
— Я не шучу.
— Ир, я тебя умоляю. Тебе пятьдесят три года, какие Кисловодски. Ты там что делать будешь, вальсы танцевать?
— Воду пить.
— Воду ты и дома попьёшь. Из-под крана. У нас жёсткость такая, что чайник в накипи.
И перевернул страницу.
Свекровь позвонила в пятницу и сразу перешла к делу:
— Ирочка, ты банки вези свои, у меня крышки ржавые. И огурцов насолим, в этом году уродило страшно. И Серёжины рубашки постирай перед выездом, а то он у тебя ходит…
— Зинаида Степановна, а вы Любе звонили?
— А чего Любе-то звонить, — насторожилась свекровь. — Люба занятая.
Люба, сестра Сергея, приезжала в Гривино раз в год, привозила конфеты и уезжала на следующее утро. При этом дом считала материнским, а мать — общей.
Про дом разговор всплыл случайно, за неделю до отъезда. Наташа обмолвилась, что у неё на работе юрист Оля, и Сергей оживился:
— Слушай, пусть она скажет: дом матери на мне будет? Я же там всё делаю.
Наташа передала ответ на следующий день, коротко и без страшных слов:
— Она сказала так. Пока бабушка жива, дом её, и распорядиться им может только она сама — хоть завещанием, хоть дарственной. Если завещания не будет, наследники первой очереди — вы с тётей Любой, доли равные. А то, что ты крышу крыл и забор ставил, на размер доли не влияет. Есть, говорит, механизм — доказывать в суде неотделимые улучшения, но это отдельная история, чеки, экспертиза и годы.
Сергей молчал минуты три.
— Ну и что. Всё равно надо крыть, там же течёт.
И Ирина почувствовала к нему что-то похожее на уважение. А потом он добавил:
— Ты матери про Любку не говори, расстроится. И банки не забудь.
Она заплатила за путёвку в понедельник, в обеденный перерыв, в маленьком офисе у рынка, где пахло принтером и растворимым кофе. Девушка оформляла минут двадцать, и все двадцать минут у Ирины подрагивали пальцы, когда она набирала на телефоне код из смс.
— Пятьдесят восемь тысяч, — сказала девушка. — Прошло.
Ирина вышла на улицу и постояла у крыльца. Ничего не случилось. Просто женщина пятидесяти трёх лет купила себе путёвку.
Дальше две недели Сергей жил так, будто разговора не было. Обсуждал с Витькой, сколько нужно гвоздей. Просил позвонить в магазин насчёт доставки. Спрашивал, взяла ли она отпуск с восьмого. Она отвечала: взяла.
— Ну вот и молодец.
Восьмого августа он вышел на кухню в шесть двадцать и увидел в коридоре чемодан. Не клетчатую сумку, с которой они ездили в Гривино семнадцать лет. Чемодан. На колёсиках. Синий.
— Это что?
— Это чемодан.
— Ирина.
— В восемь такси. Поезд в десять сорок.
Он сел на табуретку. Встал. Опять сел.
— Ты серьёзно.
— Серьёзно.
— А я?
— А ты в двенадцать выезжаешь. Витька за тобой заедет, ты сам говорил.
— Ты соображаешь, что делаешь? — он начал повышать голос, но как-то неуверенно. — Мать одна! Крыша течёт!
— Я знаю. Ты мне это два месяца рассказываешь.
— Ты меня без ножа режешь.
— Серёж, я тебя два месяца просила. Я предлагала неделю. Я тебе на бумажке считала. Ты сказал, что я выдумываю.
— Ну так ты и выдумываешь!
— Вот я и уехала выдумывать.
Он ходил по коридору из угла в угол, и в какой-то момент стало видно, что он не столько злится, сколько растерян. Искал кнопку, которая всегда работала, а кнопки не было.
— А Тимка?! Наташка же его на неделю привезёт!
— Привезёт. В Гривино. Ты дедушка.
— Я не умею!
— Я тоже не умела. В девяносто седьмом. Научилась как-то.
Он попробовал ещё раз, уже тихо:
— Ир. Ну давай в сентябре. Слово даю. Крышу закроем — и куда хочешь.
«Куда хочешь в сентябре» она слышала в две тысячи одиннадцатом, в две тысячи четырнадцатом и, кажется, в две тысячи девятнадцатом.
— Путёвка на восьмое. Не переносится.
Такси приехало в семь пятьдесят пять. Сергей вышел на площадку в трениках, стоял и смотрел, как она заходит в лифт.
— Ты об этом пожалеешь.
Двери закрылись.
Ирина ехала мимо гаражей, мимо рынка, мимо остановки, где двадцать лет ждала свою маршрутку. Ей было страшно, стыдно, весело и легко — всё сразу.
На вокзале её ждала Люся с двумя стаканами кофе.
— Ну? — спросила Люся.
— Ну, — сказала Ирина. И заплакала.
— Отлично. Значит, живая.
В первое утро она проснулась в семь и минут десять соображала, что не так. Никто не спрашивал, что на завтрак. Вообще никто. Она встала, надела халат и пошла на процедуры, и её там ждали. Её. Не жену, не невестку, не маму.
— Ванны, душ и терренкур, — сказала врач санатория, глядя в карту так же спокойно, как и в поликлинике. — Маршрут номер два, не спеша. Воду тёплую, за сорок минут до еды.
— А если я не спеша не умею? — честно спросила Ирина.
— Научитесь. Тут все учатся.
Она научилась на четвёртый день. Шла по парку, где сосны и лестницы, и вдруг остановилась просто так — не потому что устала, а потому что захотелось постоять. Простояла минуты три. Никто не позвал.
Люся знала, где кормят вкуснее, у какого бювета очередь меньше и в каком корпусе живёт мужчина, который по вечерам играет на баяне.
— Ирка, ты чего в халате на ужин пошла?
— А что?
— А то. Надевай платье.
— Люсь, мне пятьдесят три.
— Мне пятьдесят пять. И у меня три платья.
Платье Ирина купила в городе. Синее, в мелкий белый горошек, три девятьсот. Первое платье, купленное без раздумий, лет за десять. Надела на танцевальный вечер, где духовой оркестр играл вальсы, а публика была примерно её возраста и вся, как выяснилось, помнила, как это делается.
Танцевала с грузным дядечкой из Воронежа, который тяжело дышал и всё время извинялся, что сбивается. Ирина смеялась и говорила, что она сама сбивается семнадцать лет подряд.
Первый звонок был на второй день.
— Ир, ты не помнишь, куда я полис положил?
— В коридоре, верхний ящик слева.
— Нету.
— Значит, в тумбочке под телевизором, в жёлтой папке.
Шуршание.
— Нашёл, — сказал Сергей неохотно. — Ну ладно, отдыхай.
Второй был на четвёртый.
— Ир, а сколько соли в борщ?
— На такую кастрюлю — ложку без горки. И сахару чуть-чуть, если помидоры кислые.
— Какую ложку?
— Столовую, Серёжа.
— Мать говорит, чайную.
— Тогда слушай мать. Она тебя тридцать лет кормила, потом я тридцать.
Третий был на шестой, и в нём уже слышалась трещина.
— Витька уехал.
— Как уехал?
— А вот так. Три дня попилил, потом тёща позвонила, у неё давление, и он собрался. Я один на крыше.
— Один?
— Ну а с кем? Нанял мужиков из Козловки, по шесть тысяч с человека в день. Ир, они не работают, они перекуривают.
— Сочувствую, — сказала Ирина.
И поймала себя на странном. Она сказала «сочувствую» и не соврала, ей правда было его немножко жалко. И одновременно где-то внутри сидела и грелась вредная мысль: вот теперь ты знаешь, как это.
Четвёртый звонок был про Тимку.
— Ир, ему что можно?! У него же аллергия!
— На орехи. Всё остальное можно.
— А молоко от Нюры?
— Можно.
— А если живот заболит?
— Значит, будешь ночью носить его по комнате. Я так Наташку носила до трёх лет. Ты в это время спал, у тебя утром смена была.
Молчание было долгое.
— Не помню такого, — сказал Сергей.
— Конечно не помнишь. Ты спал.
Наташа звонила отдельно, вечерами.
— Мам, ты сядь. Он вчера борщ варил.
— И как?
— Как гуляш. Но бабушка съела и сказала, что вкусно. Мам, там вообще спектакль, тётя Люба приехала.
— Зачем?
— За справедливостью. Увидела новую крышу и сразу вспомнила, что дом мамин и она тоже дочь. Два часа на веранде выясняли, кто больше вложил. Бабушка сидела и говорила: ой, да что вы, дети, при живой матери.
— Господи.
— А потом, мам, — Наташа понизила голос, — знаешь, что бабушка сказала? «А Ирка бы уже давно всё помыла и стол накрыла, и никто бы не ругался».
Ирина села на кровать.
— Прямо так?
— Прямо так. Папа буркнул: Ирка в Кисловодске. А бабушка говорит: ну и правильно, а то ей и отдохнуть некогда.
— Она так сказала? Зинаида Степановна?
— Я сама чуть чашку не уронила.
Ирина потом полчаса просидела на балконе, глядя на горы.
— Ты чего такая тихая? — спросила Люся вечером, когда они пили чай на скамейке у корпуса.
— Люсь, а я подло поступила?
— В каком смысле?
— Ну вот. Уехала. Оставила его с матерью, с крышей, с внуком.
— Ирка. Ты мне скажи: сколько раз он уезжал на рыбалку на три дня, а ты оставалась с матерью, с крышей и с внуком?
— Много.
— А ты хоть раз ему сказала, что он подло поступил?
— Нет.
— Вот и всё. Ты первый раз в жизни сделала как он. У тебя от непривычки совесть чешется.
— Чешется, — призналась Ирина.
До конца не перестала. В бювете, набирая тёплую воду, она думала: а он там на солнце, пятьдесят семь лет, давление у него тоже не сахар. И тут же одёргивала себя: а ты семнадцать лет в наклонку, и ничего, никто не думал.
На двенадцатый день Сергей позвонил и минут пять говорил ни о чём. Про шифер, про мужиков из Козловки, про то, что мать разбила банку с вареньем и он отмывал полдня.
— Ир. А когда ты за квартиру платишь?
— До десятого.
— А сегодня какое?
— Девятнадцатое.
Он тяжело вздохнул.
— Ир, я, честно говоря, не знал, что ты столько всего… ну… держишь.
Она молчала. Ждала этой фразы, наверное, лет пятнадцать, и теперь радости в ней оказалось меньше, чем думалось.
— Держу.
— Ну… я не подумал.
— Ты никогда не думал, Серёж. Ты решал.
— Ир, не начинай.
— Я не начинаю. Я заканчиваю.
— Ты когда приезжаешь?
— Двадцать второго, поезд в шесть утра.
— Я встречу, — сказал он.
Ирина чуть трубку не выронила. Он не встречал её с поезда с девяносто восьмого года.
Двадцать второго августа поезд пришёл в шесть ноль девять, с опозданием на девять минут.
Он стоял на перроне в той самой куртке, которую она покупала ему лет восемь назад. Чёрный от загара, худой, с содранной рукой.
— Приехала.
— Приехала.
Он взял чемодан. Молча. Сам. И понёс.
— Крышу доделал? — спросила Ирина.
— Доделал. Сорок тысяч сверху отдал, но доделал. Мать теперь всем соседкам показывает.
— Молодец.
— Ир. Ты похудела, что ли?
— На три килограмма.
— И… — он замялся. — Ты какая-то другая.
— Какая?
— Не знаю. Спокойная.
У машины он поставил чемодан в багажник и спросил, глядя в сторону:
— Слушай. А может, в следующем году вместе съездим? Ну, в этот твой Кисловодск.
— Может, — сказала Ирина. — Если спросишь заранее.
— В смысле?
— В прямом. Спросишь. Меня. Заранее. И решим вместе.
Он хмыкнул, но без обычного веселья.
— Тридцать лет прожили, а тут — заранее.
— Тридцать лет ты решал, — сказала она, садясь в машину. — Теперь попробуем по-другому. Не понравится — скажешь.
Он повернул ключ.
— А если не соглашусь?
Раньше от такого вопроса у неё внутри всё сжималось. Сейчас — ничего.
— Тогда поеду одна. Я уже умею.
Он ничего не ответил. Вырулил с привокзальной площади и всю дорогу молчал, только на светофоре буркнул себе под нос:
— Борщ я, между прочим, научился.
— Слышала. Наташка доложила.
— Гуляш получился.
— Ничего. С первого раза у всех гуляш.
Дома пахло пылью и нежилым. В коридоре стояли резиновые сапоги, на кухонном столе лежала записка его почерком: «квартплата 10-е!!!» — три восклицательных знака.
Ирина открыла в телефоне банк и заплатила. Пени вышли копеечные, но всё равно неприятно. Потом достала из чемодана платье в горошек и повесила на плечики.
Сергей заглянул на кухню с пустым чемоданом в руке.
— Куда его?
— На антресоль.
Он постоял.
— Ир. А туда зимой ездят?
— Куда?
— Ну в этот. В Кисловодск.
— Ездят.
— А сколько это… на двоих?
— Посчитаю, — сказала Ирина. — На бумажке. В клеточку.
Сергей унёс чемодан в коридор. Слышно было, как он там долго не может задвинуть его на антресоль, и как в конце концов сверху что-то падает.
