– А ты чего в дверях застыла, Мариночка? Разувайся давай, не чужая ведь, проходи. И сапоги наши в сторонку подвинь, а то натоптали маленечко, на улице слякоть жуткая, – голос Тамары Михайловны звенел непоколебимой хозяйской заботой.
Я стояла на собственном пороге с двумя пакетами из гипермаркета, в которых предательски позвякивали баночки с оливками. С подошвы моих ботинок на новенький керамогранит капал растаявший мартовский снег, но этот керамогранит уже и без меня был щедро украшен серыми разводами.
В прихожей пахло сыростью и приторными духами, которыми моя свекровь пользовалась исключительно по торжественным поводам.
– Тамара Михайловна? – медленно произнесла я, спуская тяжелые пакеты на пол. Пальцы одеревенели от врезавшихся полиэтиленовых ручек. – А вы… как открыли?
Свекровь небрежно отмахнулась:
– Так у Илюшеньки дубликат взяла еще на той неделе. Запасной комплект карман не тянет, мало ли что случится. Да ты не стой столбом, раздевайся! Мы уже чайник поставили. Гудит, кстати, как трактор, надо бы лимонной кислотой прокипятить, совсем за техникой не следишь.
Из кухни донесся звонкий девичий смех, грохот упавшей металлической крышки и растерянный голос моего мужа Ильи:
– Оксан, ну отдай ложку, я сам размешаю!
Я стянула пальто, стараясь дышать ровно. Вдох на четыре счета, выдох на четыре счета. Эту нехитрую гимнастику мне настойчиво рекомендовал невролог еще во время ремонта, когда мы выбирали плитку для санузла и свекровь рыдала прямо в торговом зале сантехники, утверждая, что матовый графит сведет ее сына с ума.
– А кто там… с Ильей? – спросила я, хотя внутреннее чутье, сформированное за два года брака, уже нарисовало мне исчерпывающую картину происходящего.
– Как кто? – Тамара Михайловна всплеснула пухлыми ручками, густо унизанными золотыми кольцами советской штамповки. Лицо ее озарилось святым благочестием. – Семья! Пришли знакомиться с новой хозяйкой. Родня должна держаться вместе, Мариночка. Я рассудила по-христиански: раз уж вы эту квартиру до ума довели, надо Оксаночке с ребятишками показать, где дети будут выходные проводить. А то она переживает, места себе не находит. Мать все-таки!
Оксаночка. Первая, неповторимая и, судя по бесконечным вздохам свекрови на семейных обедах, «настоящая» жена Ильи, с которой они развелись четыре года назад. Развелись со скандалом, разделом пылесоса и взаимными проклятиями, но стоило Илье жениться на мне и въехать в отремонтированную трехкомнатную квартиру – купленную, к слову, на мои накопления с добавлением небольшого общего кредита, – как Оксана внезапно обрела статус ближайшей родственницы.
Я прошла по коридору. На полу в гостиной сидел восьмилетний Матвей с телефоном. Его пятилетняя сестра Соня методично вытирала шоколадные пальцы о полотенце.
– Привет, молодежь, – негромко сказала я.
Матвей даже ухом не повел, а Соня хихикнула.
На кухне царила атмосфера шумного воскресного базара.
За круглым дубовым столом – во главе, прямо на месте, где обычно сидела я, лицом к панорамному окну, – сидела Оксана. В расстегнутом кардигане с леопардовым принтом, с высокой небрежной гулькой на макушке, она намазывала творожный сыр на тост. Рядом сидела золовка Наташа, сестра Ильи.
Сам Илья суетился у плиты с заварочным чайником в руках. Увидев меня, он вздрогнул, плеснул кипятком на столешницу и виновато растянул губы:
– О, Марин… А ты быстро. Мы думали, ты еще задержишься.
– Я заметила, – сказала я, останавливаясь в дверном проеме. – Вы прямо обжились. Пять минут, как в гостях, а ощущение, будто перезимовать решили.
Оксана отложила тост, промокнула губы бумажной салфеткой из моей же салфетницы и окинула меня долгим, профессионально-оценивающим взглядом бывшей жены.
– Здравствуй, Марина, – протянула она с легкой хрипотцой. – Ну вот и познакомились в домашней обстановке. А то всё мельком, у подъезда, когда Илья детей забирал. Никакого нормального контакта. Тамара Михайловна права: надо налаживать мосты. Квартирка, конечно, ничего… светленькая. Правда, стены эти серые – как в процедурном кабинете. Не давит? Я Илье всегда говорила: теплый персик – вот что создает настоящий уют.
– Персик остался в двухтысячных, Оксана, – спокойно ответила я. – Как и привычка вламываться в чужие дома без предупреждения.
Илья торопливо закашлялся:
– Марин, ну зачем ты так резко? Дети в парке озябли, проголодались. Не на лавке же им сидеть, в самом деле. Я просто чай заварил.
– Озябли? – переспросила я, повернувшись к свекрови, которая уже протиснулась мимо меня к холодильнику. – Тамара Михайловна, вы живете на другом конце города. Чтобы «случайно замерзнуть в нашем парке», вам нужно было сорок минут трястись на двух автобусах с пересадкой всей дружной толпой.
– Ну вот, началось, – сокрушенно вздохнула свекровь, распахивая дверцу моего холодильника и критически оглядывая стеклянные полки. – Будто на допросе. Илюша, сынок, а почему сыр не нарезан? И колбаски докторской нет? Чем детей кормить прикажешь? Оксаночка вон с утра на ногах, ей горячий бульон нужен. А у вас тут одни банки с травой да йогурты импортные.
– В этом холодильнике, Тамара Михайловна, лежит то, что едим мы с Ильей, – я сделала шаг вперед и плавно прикрыла дверцу прямо перед носом свекрови. Магнитный уплотнитель мягко щелкнул. – И перед тем как кормить кого-то бульоном, обычно спрашивают хозяев, ждут ли они сегодня гостей.
Оксана снисходительно улыбнулась, откинувшись на спинку стула:
– Марина, милая, ну не ревнуй ты так. Никто на твоего Илью не претендует. Мы свое отлюбили. Мы ради детей общаемся. Матвейке нужен отец, Сонечке нужен отец. А где отец, там и семья. Ты же знала, за кого замуж выходишь? У мужчины с прошлым всегда есть обязательства. И это прошлое нельзя просто взять и вычеркнуть из жизни, заперев в кладовке.
– Прошлое сейчас сидит на полу в гостиной в телефоне, – заметила я. – И вытирает шоколадные руки о моё полотенце.
Илья побледнел и метнулся в коридор. Через секунду оттуда послышался его растерянный шепот:
– Матвей, ну положи мой телефон, ну мы же договаривались…
– А ты не мелочись, Мариночка! – подала голос Наташа, смачно захрустев яблоком. – Вещи – это прах. Тлен. Сегодня одно полотенце, завтра другое купите. Илюшка у нас парень рабочий, голова на плечах есть, заработает. Главное – детские эмоции. Дети должны чувствовать, что папин дом – это их крепость. Они здесь имеют право на каждый уголок. Оксана, между прочим, всю неделю одна с ними, пока Илья на работе прохлаждается. Могла бы и проявить женскую солидарность.
– Дети имеют право на внимание отца, – отчеканила я, глядя в упор на Оксану. – А на эту квартиру право имею исключительно я. По документам, по совести и по факту того, кто вложил сюда свои деньги.
Тамара Михайловна всплеснула руками так драматично, будто я только что призналась в святотатстве:
– Илюша! Ты слышишь? Ткнуть родню куском бетона! Да разве в метрах счастье? Мы пришли с добром, с выпечкой – вон, Наташка кулебяку привезла, на маргарине, пышная, домашняя! А нас с порога вот так!
Оксана тем временем грациозно встала, поправила леопардовый кардиган и с царственным видом подошла к окну.
– Ладно, Тамара Михайловна, не плачьте. Я знала, что так будет. Молодые бездетные карьеристки всегда такие черствые. Им чужую материнскую ношу не понять. Илья, мы пойдем. Не будем смущать хозяйку.
Она сделала театральную паузу, явно ожидая, что Илья бросится ее удерживать, а я от неловкости попрошу прощения и начну расставлять чашки.
Муж действительно топтался в дверном проеме, переводя взгляд с меня на бывшую жену и обратно. На его виске отчетливо пульсировала синяя жилка.
– Марин… ну может, не надо так шуметь? Они же уже здесь. Попьем чаю полчасика, и я вызову им такси. За мой счет, естественно.
– За твой счет, говоришь? – я улыбнулась уголками губ. Это была холодная улыбка, и муж прекрасно знал ее цену. – Илья, подойди ко мне.
Он неуверенно шагнул вперед.
– Скажи мне, пожалуйста, а по какому праву у твоей мамы оказался дубликат ключей от моей квартиры?
Илья густо покраснел до мочек ушей:
– Ну… в четверг отдала ключи. Сказала, хочет завезти фиалки редкие, пока нас дома нет, сделать сюрприз. Марин, честное слово, я не ожидал!
– Фиалки расцвели пышным цветом, – кивнула я. – Просто ботанический сад.
Оксана стояла, скрестив руки, с обиженным видом. В этот момент на кухню вбежали дети и принялись дергать ее за юбку:
– Мам, а когда пиццу привезут? Папа обещал с ветчиной и сыром!
– Никакой пиццы, детки, – звенящим от фальши голосом произнесла Оксана, поглаживая сына по макушке. – Тетя Марина против. Поедем на автобусе домой, сварю вам макарошек. Пустых. На большее у нас папиных алиментов все равно не хватает.
– Так, цирк сворачивает шатер, – громко и отчетливо сказала я. – Представление окончено.
– Что?! – ахнула свекровь.
– Одеваемся, – скомандовала я, глядя прямо на собравшихся. – Дружно на выход, всем составом. Все пятеро. Тамара Михайловна, ключи положите на тумбочку в прихожей. Прямо сейчас.
– Ты не смеешь выставлять за дверь мать мужа! – взвизгнула золовка, подскакивая со стула.
Илья открыл рот, судорожно вздохнул, посмотрел на Наташу, потом на Оксану и, наконец, на меня.
– Наташ, – глухо и неожиданно твердо произнес Илья. – Собирайтесь.
– Что?! – в два голоса выдохнули свекровь и Оксана.
– Я сказал, одевайтесь. Марина права. Вы должны были предупредить. Нельзя вот так… заваливаться без звонка, открывая дверь своими ключами.
Оксана мгновенно сбросила маску кроткой страдалицы, и лицо ее перекосило от злости:
– Тряпка. Был бесхребетным, таким и остался. Нашел себе строгую мамочку с квартирой и в рот ей заглядываешь! Дети, быстро в коридор, ноги нашей больше не будет в этом клоповнике!
– Попрошу заметить, – вежливо вставила я, распахивая входную дверь настежь, – в этом дизайнерском и весьма дорогостоящем «клоповнике». И обувь надевайте аккуратно, не надо размазывать мартовскую кашу по свежевыкрашенным плинтусам.
Тамара Михайловна громко причитала о разбитом материнском сердце, Наташа яростно дергала собачку на детской куртке, едва не защемив племяннику подбородок.
– Ключи, – напомнила я, протягивая открытую ладонь к свекрови.
Тамара Михайловна с ненавистью швырнула связку на стеклянную полочку для мелочей:
– Подавись! Никакого счастья у вас не будет, слышишь, Илюша? Гадюку пригрел! Запомни мои слова: по миру пойдешь с этой гордячкой!
Тяжелая металлическая дверь захлопнулась.
Я дважды повернула верхнюю защелку. Щелчок прозвучал сухо и окончательно.
На полу в прихожей темнели лужицы растаявшего грязного снега. На комоде сиротливо валялся измятый фантик от конфеты.
Илья стоял, прислонившись спиной к стене. Вид у него был такой, словно он только что пережил сход лавины.
– Марин… прости меня, – хрипло выдавил он. – Я правда не ожидал такого. Я в ванной кран крутил, слышу – замок входной поворачивается. Подумал, ты пораньше вернулась. Выхожу с разводным ключом в руках, а они уже в коридоре пальто расстегивают. Все вместе. Я остолбенел… Ну не силой же их было выталкивать?
Я посмотрела на него.
– Силой не надо, Илья. Надо было просто сказать прямо в коридоре: «Мама, разворачивайтесь. В этом доме без согласования с Мариной никто не собирается». Это называется уважением к жене.
Я прошла на кухню, взяла салфетку, смахнула размазанные остатки творожного сыра в мусорное ведро. Муж несмело заглянул на кухню, остановившись у косяка.
– Значит так. Твои дети могут приходить к нам, но только по предварительной договоренности со мной. Если Оксана еще хоть раз переступит этот порог – жить с ней в одной квартире будешь ты сам, но уже по другому адресу.
Илья тяжело сглотнул, подошел ближе и осторожно накрыл мои мокрые пальцы своей горячей ладонью:
– Я все понял. Честно.
Он робко улыбнулся, глядя на стол:
– А кулебяку Наташкину… куда?
– Птицам вынеси во двор, – отозвалась я, вытирая руки вафельным полотенцем. – Воробьи к дешевому маргарину привычные, им не повредит.
