– Женщина, не делайте из мухи слона, это же просто ребёнок! – с порога ошарашила меня попутчица, едва я протиснулась обратно в купе. – У растущего организма обмен веществ быстрый, а от магазинной химии у него колики!
Я стояла в проходе, стискивая пальцами влажную салфетку, и медленно переводила дыхание.
Картина перед глазами разворачивалась неописуемая. Четырёхлетний Тёма восседал на краю моей застеленной полки в сползающих серых колготках. Его пухлый подбородок и щёки лоснились от растопленного сливочного масла с укропом, а в кулаке он крепко держал половину сочной домашней котлеты.
Плотная фольга, в которую я перед выходом укутала судок, была разорвана на лоскуты. Тяжёлая пластиковая крышка с четырьмя тугими защёлками и толстым резиновым кантом валялась под столом, прямо на пыльных резиновых шлёпанцах его матери. Половина запечённого молодого картофеля превратилась в липкое пюре на белой простыне, а спелый дачный помидор брызнул семенами на стенку вагона. Рядом с детской ногой блестела моя походная металлическая вилка, которую мальчик уже успел окунуть в оставшийся на дне соус.
– Вы в своём уме? – тихо выговорила я, чувствуя, как внутри закипает глухая ярость. – Меня не было ровно шесть минут. Четырёхлетний ребёнок физически не способен сам вытащить термосумку со дна дорожного баула, отстегнуть четыре защёлки, с которыми даже взрослый справляется с усилием, и разодрать два слоя фольги.
– Ну началось, детективы пошли! – с неподдельной обидой фыркнула мамаша, поправляя выбившийся из пучка крашеный локон. – Да упала ваша сумка, от качки раскрылась, а Тёмочка просто потянул! Он с утра на одних сухих вафлях, у него животик бурчит. Не отбирать же мне было у дитя еду, если он уже откусил!
Поезд «Москва – Новороссийск» мерно постукивал колесами на стрелках, унося нас на юг через сонные подмосковные станции. Наш путь предстоял неблизкий – почти сутки в душном металлическом чреве вагона, и к сборам я подошла основательно.
В пять утра, когда во дворе только занимался серый рассвет, я крутила нежнейший фарш из говядины и индейки, добавляла каплю сливок, золотистый пассерованный лук и пряности. Котлеты вышли пухлыми, пышными, с румяной корочкой. К ним прилагалась отварная картошка с веточками укропа, сладкие розовые помидоры и два лимонных сырника с изюмом. Весь этот провиант лежал в плотном контейнере на два отделения внутри изолированной термосумки с гелевыми аккумуляторами холода.
Моя соседка, назвавшаяся Альбиной, ввалилась в вагон за семь минут до отправления с огромными шуршащими пакетами. От них разило химозной привокзальной выпечкой, чесночными сухариками со вкусом холодца и приторным клубничным лимонадом. Первые два часа поездки она непрерывно скармливала сыну кукурузные палочки и глазированные сырки, не отрываясь от экрана мобильника.
– Мама, хочу супика! – заныл Тёма уже через сорок минут после отъезда, размазывая шоколад пальцами по широкому окну. – Мама, живот колет, я нормальное хочу!
– Потерпи, зайка, на крупной станции пирожок с картошкой купим, – лениво бросала Альбина, листая бесконечные ролики в телефоне без наушников. – На вот, печеньку погрызи.
Сверху, свесив край клетчатого пледа, тяжело вздыхал наш четвёртый спутник – седоусый пенсионер Савелий Львович, ехавший в Воронеж к внукам. Он лишь угрюмо надвигал на глаза панаму, пытаясь отгородиться от звуков чужого веселья.
Когда перед уходом я на секунду приоткрыла термосумку, чтобы положить туда влажные салфетки, Альбина проводила мой контейнер хищным взглядом.
– Надо же, возят же люди с собой судочки, словно в девяностые годы вернулись, – громко сказала она в пространство купе. – Мы вот с Тёмочкой привыкли налегке передвигаться, цивилизованно.
Я не стала вступать в пустые разговоры, застегнула дорожный баул, задвинула его поглубже под столик и пошла помыть руки перед обедом. Я рассчитывала на элементарную человеческую порядочность, наивно полагая, что чужие сумки обладают неприкосновенностью.
Вернувшись из коридора к разгрому, я моментально сопоставила факты. Детские пальцы просто не могли отогнуть жесткие застёжки фирменного контейнера: мать сама лично вскрыла мою сумку, распечатала еду и сунула её голодному сыну, решив сэкономить на вокзальном буфете.
– Значит так, гражданка, – холодно произнесла я, делая шаг вперед. – Мальчик, положи вилку на стол. Живо.
Тёма испуганно шмыгнул носом, глянул на мать и торопливо затолкал остаток котлеты в рот целиком, закашлявшись от жадности.
– Не смейте орать на моего сына! – взвизгнула Альбина, поднимаясь со своей полки и загораживая чадо тучной спиной в леопардовом топе. – Подумаешь, барыня! Ну съел ребёнок несчастный биточек! Не убудет от вас, сами вон какая дородная! Вы обязаны войти в положение одинокой матери!
– Во-первых, я не орала, а говорила нормальным тоном, – отчетливо произнесла я, глядя ей прямо в переносицу. – Во-вторых, он не просто съел котлету. Он перепачкал жирными пальцами весь контейнер, раздавил черри и измял сырники. Я не собираюсь есть объедки, в которых ковырялся чужой ребенок с вокзальными микробами.
– Ой, поглядите на неё, какая чистюля! – всплеснула руками Альбина, мгновенно переходя на визгливый базарный тон. – От детей заразы не бывает, они ангелы безгрешные! Ножичком край срежьте и лопайте, ничего с вашей картохой не сделалось! Нечего было дразнить дитя своими деликатесами на весь вагон!
С верхней полки неторопливо спустились две сухие жилистые ноги в коричневых носках. Савелий Львович опустил ноги вниз, поправил массивные роговые очки и строго посмотрел на Альбину.
– Вы, милочка, глупышку-то из себя не стройте, – веско произнес пенсионер. – Я сверху всё прекрасно видел через щёлку в газете. Как только соседка за дверь вышла, вы сами этот баул к себе подтянули, молнию дёрнули и контейнер пальцами вскрывали. Мальчонка только смотрел да рот разевал. Так что воровство чистой воды совершили вы, взрослая женщина, а на пацана стрелки переводите.
Альбина заохала от возмущения, её лицо мгновенно покрылось неровными пунцовыми пятнами:
– Да как вы смеете! Я пенсионеров уважаю, но вы старый клеветник и маразматик!
– Я достаю телефон, – перебила я этот поток бранных слов, повысив голос ровно настолько, чтобы заглушить её визг. – В вагоне-ресторане комплексный обед стоит ровно девятьсот рублей. Порча постельного белья и вызов проводника для смены комплекта обойдется ещё в двести сорок рублей. Либо вы прямо сейчас отдаете мне эти деньги, либо я иду к начальнику поезда.
– Ни копейки ты от меня не дождёшься, вымогательница! – заверещала Альбина, плюхаясь обратно на полку и вцепляясь в плечо перепуганного Тёмы. – Зови кого хочешь! Я скажу, что ты сама ребёнка угостила, а теперь с матери-одиночки вымогаешь барыши!
Я молча развернулась и вышла в коридор. В десяти метрах от нашего купе проводница Татьяна проверяла титан с кипятком.
Услышав суть дела, изложенную без лишних эмоций, женщина поджала тонкие губы, сняла с пояса служебные ключи и решительно направилась следом за мной.
Когда мы переступили порог, Альбина лихорадочно запихивала развороченный судок обратно в мою дорожную сумку, надеясь спрятать следы самоуправства. Тёма размазывал жир со щёк о воротник футболки.
– Так, прекратили базар, – зычным командным голосом пресекла проводница наметившуюся истерику. – Гражданка, руки убрали от чужого чемодана. Сосед, подтверждаете инцидент?
– Полностью подтверждаю, – бодро отрапортовал пенсионер, сложив руки на коленях. – Гражданка самовольно вскрыла чужую сумку, скормила припасы сыну, простыню измазала напрочь. Готов дать письменные показания начальнику поезда.
– Значит, расклад такой, – проводница достала из кармана бланк и шариковую ручку. – Простыня залита жиром и томатным соком, в таком виде её прачечная по стандартному тарифу не примет. Оформляем замену испорченного комплекта белья – двести сорок рублей по квитанции. Далее: за несанкционированное проникновение в чужие вещи и мелкое хулиганство я вызываю наряд полиции со станции Грязи-Воронежские. Составим протокол, снимут вас с поезда за нарушение правил проезда и дебош. До моря на перекладных добираться будете.
Услышав про полицию и перспективу оказаться с вещами на глухом перроне, Альбина мгновенно сдулась. Наглая самоуверенность слетела с неё, оставив лишь животный страх перед протоколами и позором.
– Подождите… какая станция, какая полиция? – забормотала она, озираясь по сторонам и судорожно комкая в кармане пачку влажных салфеток. – Ну, зачем же крайности? Мы всё решим полюбовно. Никаких начальников не надо, я всё возмещу!
Она полезла в рюкзак, достала пузатый кожаный кошелек и торопливо вытащила оттуда хрустящую тысячную купюру, две сотни и россыпь десятирублевых монет. Видимо, страх оставить цифровой след при банковском переводе заставил её раскошелиться на живую наличность.
– Вот! Забирайте свои миллионы! – прошипела она, швырнув деньги на край столика. – Подавитесь своим супом ресторанным!
– Двести сорок рублей за новый комплект белья передайте проводнице, – холодно сказала я, прижимая ладонью купюры на столе. – И ещё сто рублей за пачку спиртовых салфеток, которыми вы прямо сейчас отмоете столик, оконный пластик и матрасную обивку от жира.
Альбина шумно выдохнула сквозь зубы, но спорить не посмела. Она молча отсчитала проводнице нужную сумму, приняла под роспись чистый бумажный пакет с отглаженным сатиновым бельем и вытащила рулон бумажных полотенец.
Следующие двадцать минут в нашем купе стояла абсолютная тишина, прерываемая лишь равномерным перестуком колес на стыках и шуршанием тряпки. Альбина, согнувшись в три погибели, усердно оттирала масляные пятна со стены и протирала столешницу, боясь поднять на меня глаза. Маленький Тёма, лишенный мультиков и сладких напитков, сидел тише мыши в дальнем углу нижней полки матери, боязливо разглядывая свои носки.
Я отдала проводнице испорченную простыню, аккуратно застелила свежую постель, взяла электронную книгу и отправилась в вагон-ресторан.
Там, под мерный гул кондиционера и негромкую музыку, я заказала дымящийся борщ с пампушками, порцию жаркого в глиняном горшочке и графин клюквенного морса. Обед оказался сытным, горячим и неожиданно вкусным. Но главным его достоинством было удивительное чувство душевного равновесия, которое наступает, когда ты не позволяешь наглым людям вытирать о себя ноги.
