— Фартук возьми.
Игорь сказал это, выруливая со двора, не поворачивая головы. Так, между делом, как про зарядку для телефона.
— Какой фартук? — Марина повернулась к нему.
— Твой, синий. Который на кухне на крючке висит. Жанна звонила.
— Игорь. Мы на свадьбу едем.
— Ну свадьба. Дом снят, своими силами всё. Персонала нет, кроме поваров.
Марина посмотрела на своё платье. Тёмно-серое, рукав три четверти, куплено три недели назад за одиннадцать тысяч, и не по акции, а как нормальные люди покупают — за полную цену. Туфли она разнашивала по квартире целую неделю, ходила в них перед телевизором.
— Сколько гостей?
— Шестьдесят два. Костя всю бригаду позвал и ещё Алинину родню.
— Шестьдесят два человека, — повторила Марина. — И персонала нет.
— Ну повара есть. Готовят и уезжают в десять.
Она открыла сумку, проверила конверт. Тридцать тысяч. Десять его, двадцать её — она перевела ему на карту в четверг, чтобы он положил в конверт одной суммой. Он положил. Конверт был белый, с золотыми голубями, купленный в переходе за девяносто рублей.
— Подписал?
— «От дяди Игоря и тёти Марины».
— Хорошо.
Дом стоял в Ключах, сорок километров от города. Двухэтажный, обшитый сайдингом, с длинной верандой и вытоптанным газоном. Во дворе уже курили мужчины в рубашках, а на террасе накрывали столы.
Жанна вышла на крыльцо в платье цвета топлёного молока и раскинула руки.
— Игорёк! Наконец-то!
Она обняла брата, чмокнула в обе щеки и повела внутрь, придерживая за локоть. Марина шла следом с сумкой и пакетом, в котором лежали её сменные балетки — на всякий случай.
— Жанна, привет, — сказала Марина.
— Ага, — сказала Жанна, не оборачиваясь. — Ты проходи на кухню сразу, там девчонки салаты домешивают.
Конверт Жанна забрала у Игоря на пороге, взвесила в руке и сунула в коробку у входа.
— От Игорька, — сказала она кому-то в глубине дома. — Игорёк приехал.
Марина постояла три секунды в прихожей. Потом сняла с плеча сумку, повесила на крючок и пошла на кухню.
Свекровь, Нина Андреевна, сидела в углу веранды на стуле с подушкой, в лучшей своей кофте, и обмахивалась программкой.
— А, Мариночка. Ты помоложе, тебе не тяжело будет. Там кастрюли большие.
— Здравствуйте, Нина Андреевна.
— Здравствуй, здравствуй.
За стол Марину посадили с краю, у прохода на кухню, между тёткой Алины и пустым стулом. С этого места был отлично виден коридор, через который весь вечер носили тарелки, и совсем не видно молодых.
Ведущий начал с тостов. Игоря представили: «Дядя жениха, Игорь Аркадьевич, наш стальной человек, начальник участка». Игорь встал, поднял рюмку, все захлопали.
Марину не представили.
Она успела съесть половину порции салата, когда Жанна тронула её за плечо.
— Марин, тарелки собери с того конца. А то повара уедут, а гора останется.
Марина встала.
Кухня была узкая, метров двадцать четыре, с двумя мойками и одной посудомоечной машиной на сорок пять сантиметров. Марина работала в клининговой компании «Порядок» одиннадцатый год, из них семь — сметчиком. Она умела с порога сказать, сколько времени и сколько людей нужно на объект. Ей хватало одного взгляда.
Зал — сто восемьдесят квадратов, ламинат и плитка. Кухня — двадцать четыре. Два санузла. Шестьдесят два гостя, значит, к ночи будет мешков четырнадцать.
Она сосчитала это машинально, пока раскладывала тарелки в две стопки — жирные отдельно, под холодную воду.
— Ты чего застыла? — спросила Жанна из дверей. — Вода вон.
— Я не застыла. Я считаю, — сказала Марина.
— Что там считать. Мой давай.
Марина открыла кран.
Она мыла посуду час двадцать. Потом пошла собирать вторую партию — с горячего. Потом её позвали резать хлеб, потому что хлеб кончился, а нарезка была только на дальних столах. Потом она вынесла первые четыре мешка к забору, где стояли баки.
Через кухонное окно было видно, как танцуют. Игорь танцевал с Жанной что-то медленное, обеими руками держа её за талию, и смеялся, запрокидывая голову. У него была хорошая улыбка. Из-за этой улыбки Марина в своё время и согласилась.
Познакомились они в двадцатом. Ей было сорок один, ему сорок пять, оба с историей: у неё дочь Ксюша, взрослая, в другом городе; у него — квартира и ипотека, взятая в девятнадцатом. Двушка, пятьдесят четыре метра, в Заречном. Три девятьсот стоила, девятьсот он внёс сам, три миллиона взял на двадцать лет под девять и четыре десятых. Платёж — двадцать семь тысяч семьсот шестьдесят восемь рублей, пятого числа каждого месяца.
Расписались восемнадцатого июня двадцать первого. В августе она перевезла вещи.
— Пропишемся? — спросила она тогда.
— А зачем? Ты и так тут живёшь, — сказал Игорь. — Регистрация же формальность.
— У меня в мамином паспорте прописка.
— Ну и пусть будет. Мало ли.
Она не настояла. Тогда это казалось мелочью — бумажка, штамп, ерунда.
С августа же начались переводы. Не по договорённости даже — само собой вышло. Первого числа приходила её зарплата, третьего она переводила ему четырнадцать тысяч с подписью «на ипотеку». Он платил пятого. Так пять лет и шло, шестьдесят раз подряд.
В двадцать втором она купила кухонный гарнитур. Девяносто шесть тысяч, рассрочка на десять месяцев, чек лежал у неё в папке с документами. Гарнитур прикрутили к стене. В двадцать третьем сделали ванную, сто восемнадцать тысяч, тоже в основном её.
Она об этом не думала специально. Просто помнила, потому что помнила все цифры — профессия такая.
В прошлом году был юбилей Нины Андреевны, семьдесят пять. Сняли кафе на тридцать человек, там были официанты, и Марина сидела за столом весь вечер, как все. Но в конце Жанна попросила «помочь донести» — и Марина три раза спускалась к машине с коробками посуды, в декабре, в туфлях, по обледеневшему крыльцу. Потом она мыла эту посуду у Нины Андреевны дома, потому что «в кафе плохо моют».
Тогда она сказала себе: ну ладно. Бабушке семьдесят пять, один раз в жизни.
А до этого была Пасха. А до Пасхи — новоселье у Жанниной дочки, где Марина четыре часа резала оливье на двадцать человек, а её позвали к столу, когда салат уже съели.
Она не считала эти случаи. Она их просто помнила, как помнят номер телефона, который набирал много раз.
К одиннадцати часам стол в зале переставили к стене, освободили место для танцев, и на кухню принесли ещё две горы тарелок. Марина сняла туфли и переобулась в балетки, которые взяла на всякий случай. Всякий случай наступил.
Нина Андреевна пришла на кухню в начале одиннадцатого — за таблетками. Села на табуретку у окна, отдышалась.
— Жарко там, — сказала она. — Танцуют.
— Танцуют, — согласилась Марина, не оборачиваясь от мойки.
— Ты не сердись на Жанночку. У неё сын женится, она вся на нервах.
— Я не сержусь.
— Вот и умница. — Свекровь запила таблетку. — Я в своё время у свекрови тоже… ох. Она мне однажды на Новый год кастрюлю холодца велела перемыть, потому что жир не так снят. В два часа ночи.
Марина обернулась.
— И что вы?
— Перемыла, — сказала Нина Андреевна с некоторой гордостью. — А куда деваться.
— И вам от этого стало легче?
Свекровь моргнула.
— При чём тут легче. Так положено.
Она встала, поправила кофту и пошла к двери. У порога остановилась.
— Ты воду не так горячо пускай, руки испортишь.
И вышла.
В мойке лежало ещё два противня. Марина пустила воду горячо.
В кухню зашла Алина, невеста, в платье с корсетом, красная и счастливая.
— Ой, а вы тут одна? — спросила она.
— Пока да.
— Так неудобно… Может, я помогу?
— Иди танцуй, — сказала Марина. — Один раз в жизни.
Алина потопталась, сказала «спасибо» и убежала.
Через полчаса Жанна привела двух женщин, поставила у мойки, и они помыли где-то тридцать тарелок. Потом их позвали на конкурс, и они ушли.
В кухню заглянул Игорь. Расстёгнутый воротник, галстук в кармане.
— Марин, штопор где?
— В верхнем ящике справа.
Он открыл ящик, порылся, нашёл.
— О. Ты молодец, — сказал он и почти вышел.
— Игорь.
— А?
— Постой пять минут. Домой пять тарелок вытри.
Он посмотрел на полотенце, потом в коридор, откуда звали.
— Я щас, — сказал он. — Мне тост надо сказать.
Тост он говорил девять минут. Марина слышала через дверь: про сталь, про то, что семья — это конструкция, и что в конструкции главное — узлы.
Потом ему хлопали.
Она вытерла все тарелки сама, поставила стопкой на стол и села. Просто села на табуретку, впервые за четыре часа, и налила себе чаю из чайника, который остыл ещё в десять.
Через минуту в дверях появилась Жанна с подносом.
— А эта что расселась? — сказала Жанна, и сказала это не Марине, а куда-то в коридор, где стояли люди. — Иди работай.
В коридоре кто-то засмеялся.
Марина поставила чашку. Чай был еле тёплый и уже с плёнкой.
— Жанна, я четыре часа на ногах.
— И я на ногах! — Жанна грохнула поднос на стол. — Я это всё организовывала полгода! Я дом искала, я меню согласовывала! А ты приехала на готовое и сидишь, как барыня.
— Я приехала на свадьбу.
— Ага. С конвертом от Игорька.
Марина посмотрела на неё.
— Двадцать тысяч из тридцати — мои.
Жанна на секунду сбилась. Потом махнула рукой.
— Вот и хорошо. Значит, свои. Значит, тем более.
И ушла.
Марина допила холодный чай до дна. Так, из принципа.
В половине двенадцатого Жанна открыла шкаф под лестницей.
— Марин, тут скатерти. Восемнадцать штук, я по описи брала, дом сдавать чистыми надо. Машинка на втором этаже, порошок под раковиной. Загружай по шесть, к утру справишься.
— К утру?
— Ну а когда. В восемь дом сдавать.
— Жанна, я гость.
Жанна засмеялась — коротко, будто чихнула.
— Гость. Ты жена моего брата. У нас в семье все работают.
Она ушла. Марина посмотрела на скатерти. Лён с полиэстером, пятна от вина и жира, восемнадцать штук. По её прайсу стирка с глажкой такой скатерти шла триста пятьдесят рублей за штуку.
Она отнесла первые шесть наверх и запустила машинку.
Комната на втором этаже была нежилая — стиралка, гладильная доска, коробки от гирлянд, чьи-то кроссовки. Единственное окно выходило на задний двор, где стояли мусорные баки и качели.
Марина села на перевёрнутый ящик и слушала, как барабан набирает воду.
Снизу через пол било басом. Потом стало тише — ведущий что-то говорил в микрофон, и все смеялись. Потом опять бас.
На дисплее машинки горело: два часа десять минут. Восемнадцать скатертей — это три загрузки. Три раза по два десять, плюс сушка, плюс глажка.
Она посчитала: до половины седьмого утра.
На лестнице послышались шаги. Дверь приоткрылась — тётка Алины, та самая соседка по столу, с бокалом в руке.
— Ой, вы тут… Я туалет ищу.
— Внизу, за кухней.
— Ага. — Женщина не уходила. Постояла, посмотрела на скатерти. — Это вам всё?
— Мне.
— Ужас какой. — Она сделала глоток. — А вы скажите, что не будете.
— А вы бы сказали?
Тётка подумала.
— Не-е, — сказала она честно. — Я бы тоже постирала. Родня же.
И пошла вниз искать туалет.
Марина закрыла дверь.
Когда спустилась, столы уже накрыли заново, поставили горячее, и все ели. Марина подошла к своему краю. Её тарелки не было.
— А, — сказала соседка, тётка Алины. — Убрали. Мы думали, вы поели.
— Я не поела.
— Ой. Ну там на кухне что-то оставили, кажется.
На кухне, на подоконнике, стояла тарелка. Салат, отжатый с одной стороны, два кусочка мяса и остывшее пюре с застывшим краем. Сверху лежала вилка.
— Тебе оставили, — сказала одна из поварих, надевая куртку. — Мы поехали. Всё, что в мойке — ваше.
В мойке было ещё три противня.
Марина съела мясо стоя, у окна. Пюре есть не стала.
Она вышла на крыльцо. Было прохладно, пахло скошенной травой и сигаретами. Телефон показывал четыре процента и одно непрочитанное — от Светы, начальницы: «Марин, в понедельник объект на Гагарина, 340 квадратов после ремонта. Смету к десяти сможешь?»
Марина открыла калькулятор и посчитала объект целиком — так, как считала бы для клиента. Дом сдавать в восемь, значит, объём известен.
Зал — сто восемьдесят метров, послебанкетная уборка, сто тридцать рублей за метр: двадцать три тысячи четыреста. Кухня — двадцать четыре метра по сто девяносто: четыре тысячи пятьсот шестьдесят. Два санузла по тысяче двести: две тысячи четыреста. Вынос мусора, четырнадцать мешков по девяносто: тысяча двести шестьдесят. Скатерти, восемнадцать по триста пятьдесят: шесть тысяч триста.
Тридцать семь тысяч девятьсот двадцать.
Ночной коэффициент — один и три.
Сорок девять тысяч двести девяносто шесть рублей.
Марина посмотрела на цифру. Потом на телефон: три процента. Потом на шагомер: одиннадцать тысяч четыреста шагов.
Дверь скрипнула. Вышел Игорь, расстёгнутый, с бокалом.
— Ты чего тут?
— Дышу.
— Пошли, сейчас торт вынесут.
— Игорь, — сказала она. — Жанна при всех сказала, чтобы я до утра стирала скатерти.
— Да ладно тебе.
— Не ладно.
Он вздохнул, поставил бокал на перила.
— Марин. Ну она такая. Она всех строит, и меня строила. Не выдумывай, все так живут.
— Кто — все?
— Ну люди. Вон Танька с Валеркой на его юбилее тоже вся кухня на ней была.
— Я сегодня отработала на сорок девять тысяч, — сказала Марина.
— В каком смысле?
— В прямом. По прайсу.
Игорь засмеялся и покачал головой.
— Ты со своим клинингом уже… Это ж родня. Тут не считают.
— Тут считают, — сказала Марина. — Просто не вслух.
Он забрал бокал и открыл дверь.
— Пошли, торт.
Торт был трёхъярусный, с живыми цветами. Его выкатили на тележке, свет притушили, включили музыку, и все встали полукругом с телефонами. Костя обнял Алину за плечи. Нина Андреевна вытирала глаза платком. Кто-то крикнул «горько», хотя торт ещё не резали.
Марина стояла с краю, у прохода на кухню, в фартуке поверх серого платья.
Жанна обернулась через плечо и сказала — не тихо, а нормальным голосом, каким говорят через комнату:
— Марин, ты потом ещё зал домоешь. Гости натоптали, а дом сдавать. И вообще — домоешь полы, тогда и за стол сядешь.
Несколько человек оглянулись. Кто-то хмыкнул. Тётка Алины посмотрела на Марину и быстро отвернулась.
Марина повернулась к Игорю.
Он смотрел на торт.
— Игорь.
— Домоет, домоет, — сказал он, не поворачиваясь, и первым захлопал, потому что Костя занёс нож.
Марина развязала фартук.
Она сделала это спокойно, двумя движениями, как делала тысячу раз в конце смены. Сложила его вчетверо, лямками внутрь. Прошла три шага и положила на стул рядом с тележкой — тот самый стул, на котором сидела Нина Андреевна, пока не встала фотографироваться.
Потом сняла с крючка в прихожей свою сумку.
Никто не смотрел. Все смотрели на нож.
На крыльце она открыла приложение. Два процента. Машина нашлась за минуту: подача четыре минуты, две тысячи шестьсот сорок рублей, тариф ночной.
Она дошла до ворот и встала у столба с фонарём. За спиной в доме заиграла музыка и все закричали.
Машина приехала через пять.
— В город? — спросил водитель.
— В Северный. Полевая, восемь.
Телефон зазвонил, когда они выехали на трассу. Марина ответила.
— Ты где? — сказал Игорь.
— Еду.
— Куда едешь?
— К маме.
Пауза. На заднем плане орал ведущий.
— Ты что творишь? Тут вся родня.
— Я тоже была родня, — сказала Марина.
— В смысле «была»?
— В прямом.
— Марин, ты сейчас на эмоциях. Вернись, доедем вместе. Я утром за руль…
— Игорь. Скатерти во второй машинке. Отжим не включён.
Она отключилась. Экран мигнул и погас окончательно — но она успела отправить маме одно сообщение: «Мам, я к тебе. Открой».
Зоя Ивановна открыла дверь в час сорок ночи, в халате, с непричёсанной головой. Пятый этаж, лифта нет.
Она посмотрела на дочь: серое платье, балетки, руки красные до запястий.
— Проходи, — сказала она. — Чайник тёплый.
Ни одного вопроса. Ни одного.
Они сидели на кухне до трёх. Зоя Ивановна достала печенье, потом суп, потом всё-таки котлеты. Марина ела котлеты в половине третьего ночи и рассказывала, как считала скатерти.
— Постелила в твоей комнате, — сказала мама. — Стол твой стоит, я на него швейную машинку поставила. Уберу.
— Не убирай. Я на нём смету буду делать.
В понедельник, двадцать четвёртого августа, Марина встала в семь.
В девять десять она открыла приложение банка и нашла шаблон. «Игорю на ипотеку. 14 000». Шаблон был создан второго августа двадцать первого года. Марина нажала «удалить». Приложение спросило: «Удалить шаблон?» Она нажала «да».
В девять двадцать она отправила Свете смету на объект по Гагарина.
Света позвонила через двадцать минут.
— Ты откуда считала? У тебя айпи какой-то не тот.
— От мамы. Я от Игоря ушла.
Пауза в трубке была ровно на два вдоха.
— Так. Объект в понедельник заберёшь?
— Заберу.
— Тогда бери ещё склад на Кирова. Там четыреста метров, но я хотела Наташе отдать.
— Бери — это плюс сколько?
— Процент как обычно. Тысяч восемь-девять сверху выйдет.
— Беру.
— Марин. — Света помолчала. — Тебе жить есть где?
— Есть. У меня мама и пятый этаж без лифта.
— Ну хоть ноги накачаешь, — сказала Света. — Ладно. Смету посмотрю, там у тебя по санузлам занижено.
Вечером позвонила Ксюша.
— Мам, мне бабушка сказала. Ты правда?
— Правда.
— А вещи все забрала?
— Все.
— А гарнитур?
— Гарнитур прикручен.
Ксюша фыркнула в трубку — точно так же, как фыркала в четырнадцать лет.
— Мам. Я тебе на карту скину пятнадцать, ладно?
— Не надо.
— Мам.
— Ксюш. У меня зарплата шестьдесят восемь и теперь ни одного чужого платежа. Мне хватает.
Она положила трубку и открыла банковское приложение ещё раз — проверить, что шаблон действительно удалён. Шаблона не было. Она закрыла приложение и пошла разбирать вторую коробку.
В десять сорок она была в Заречном, в здании судебного участка № 6. Иск о расторжении брака подаётся по месту жительства ответчика — она это уточнила заранее, в интернете и потом ещё раз у секретаря. Ответчик жил в Заречном. Значит, ей надо было ехать в его район, мимо их дома, мимо магазина, где она покупала хлеб пять лет.
Детей общих не было. Имущество делить она не собиралась. Значит, мировой судья.
Госпошлина — пять тысяч рублей. Она оплатила через приложение, распечатала чек в копицентре напротив за восемь рублей и приложила к заявлению вместе с копией свидетельства о браке.
Секретарь посмотрела бумаги.
— Причина?
— Пишите «утрата взаимного уважения».
— Так и написано. Хорошо.
В четверг она приехала за вещами, когда Игорь был на работе. Ключ у неё пока был.
Она уложилась в два чемодана и четыре коробки: одежда, документы, обувь, кастрюля, которую привезла из своей прежней жизни, фотографии Ксюши, швейная коробка, зимнее пальто.
Кухонный гарнитур она не тронула. Он был прикручен к стене, и чек на девяносто шесть тысяч лежал в её папке, и это уже ничего не меняло.
Ключи она положила на кухонный стол, на видное место, рядом с солонкой.
Дверь закрыла и потянула за ручку, проверяя, защёлкнулось ли.
Сообщения начались в пятницу.
«Марин, ну ты чего. Ну перегнула Жанка, я с ней поговорю».
«Мать переживает».
«Ключи зачем оставила? Это уже цирк».
Она читала и не отвечала.
Потом изменился тон.
«Пятого платёж. У меня после кредита за машину и коммуналки двадцать четыре тысячи остаётся. Ты понимаешь вообще?»
Марина посчитала за него. Двадцать семь тысяч семьсот шестьдесят восемь — ипотека. Восемнадцать четыреста — машина, которую он взял в кредит в двадцать четвёртом, не спросив её. Семь двести — коммуналка. Пятьдесят три тысячи триста шестьдесят восемь из семидесяти восьми. Остаётся двадцать четыре шестьсот тридцать два.
Пять лет эту разницу закрывали её четырнадцать тысяч.
«Ты, между прочим, тоже в этой квартире жила», — написал он через неделю.
«Жила», — ответила она. Первое и единственное слово за две недели.
Юриста ей посоветовала Света — женщина, которая вела у них договоры. Приём стоил три тысячи, разговор длился сорок минут.
— Квартира куплена до брака, — сказала юрист. — Это его личная собственность, тут вопросов нет. Но кредит вы гасили в браке общими средствами. Вы вправе требовать компенсацию половины того, что было внесено за время брака. У вас переводы с назначением платежа?
— Шестьдесят переводов по четырнадцать тысяч.
— Восемьсот сорок тысяч. Половина — четыреста двадцать. С выпиской это взыскивается.
Марина помолчала.
— Я не буду.
— Почему?
— Потому что тогда это будет тянуться год. А я хочу, чтобы он платил сам. Прямо сейчас.
Юрист пожала плечами и сделала пометку.
— Тогда просто развод. Без раздела.
Заседание назначили на двадцать девятое сентября, вторник.
Игорь пришёл в костюме. Он сказал, что не согласен, что семью можно сохранить, что жена находится под влиянием матери. Судья дала срок на примирение — один месяц.
В коридоре он догнал её у окна.
— Марин. Ну месяц. За месяц всё образуется.
— Не образуется.
— Слушай. — Он понизил голос. — Я тебя пропишу. Хочешь? В понедельник в МФЦ пойдём.
Марина посмотрела на него внимательно, первый раз за всё это время внимательно.
— Пять лет назад это была формальность, — сказала она. — А сейчас это цена.
— Какая цена?
— За то, чтобы я вернулась и платила.
Он открыл рот и закрыл.
— Ты стала жёсткая.
— Я стала считать вслух, — сказала Марина и пошла к лестнице.
Тридцатого октября брак расторгли. Заседание заняло одиннадцать минут.
Решение вступило в силу первого декабря. Второго декабря она пришла в ЗАГС, отдала пять тысяч госпошлины и получила свидетельство — зелёная бумага, номер, две печати. Положила в ту же папку, где лежал чек на кухонный гарнитур.
В середине ноября он приехал сам.
Звонок в дверь раздался в восемь вечера, когда Марина резала лук. Зоя Ивановна пошла открывать, но Марина её остановила — вытерла руки и подошла к глазку.
Игорь стоял на площадке в куртке, с пакетом. В пакете угадывалась коробка конфет и что-то ещё, длинное.
Он позвонил второй раз. Потом постучал костяшками — три раза, как стучал в ванную, когда ему было надо побриться.
— Марин. Я знаю, что ты дома. У тебя свет.
Марина стояла и смотрела в глазок. Лестничная лампочка светила ему в макушку, и было видно, что он не подстригся с сентября.
— Ну хорошо, — сказал он через дверь. — Я поговорил с Жанной. Она погорячилась. Она даже готова… ну, извиниться, если надо.
Тишина.
— Я один не тяну, Марин. Я не про деньги даже. Я прихожу — и там холодно.
Зоя Ивановна вышла в коридор с полотенцем в руках и вопросительно подняла брови.
Марина покачала головой.
— Кто там? — спросила мама вслух, нарочно громко.
— Никого, — сказала Марина. — Ошиблись этажом.
За дверью помолчали. Потом послышалось, как он поставил пакет на подоконник между этажами и пошёл вниз. На третьем этаже он остановился, постоял и пошёл дальше.
Марина вернулась на кухню и дорезала лук.
Пакет утром убрала соседка. Конфеты, судя по всему, съела — коробка стояла на подоконнике пустая до самого декабря.
Жанна написала один раз, в ноябре: «Из-за твоего характера брат один остался. Совесть есть?» Марина не открыла сообщение — оно так и висело непрочитанным, потому что номер был в чёрном списке ещё с сентября.
Нина Андреевна не написала.
Костя с Алиной прислали на Новый год открытку с фотографией — они у ёлки, оба смеются. Внизу подписано: «Тёте Марине. Спасибо, что вы тогда нам всё домыли». Алина, видимо, писала. Марина поставила открытку на подоконник.
Третьего декабря, в четверг, в девять четырнадцать утра, Марина открыла приложение банка.
Она перевела четырнадцать тысяч на свой накопительный счёт. Четвёртый раз с сентября — третьего сентября, третьего октября, третьего ноября, третьего декабря. Пятьдесят шесть тысяч.
В графе «цель» стояло: «первый взнос».
Телефон завибрировал. На экране высветилось: «Марина. Два платежа просрочены. Банк звонит на работу. Давай поговорим по-человечески».
Она перевернула телефон экраном вниз, придвинула ноутбук и открыла смету на объект: производственное помещение, восемьсот двадцать квадратов, генеральная уборка, срок — пятница.
В соседней комнате мама включила телевизор.
Марина посчитала метры, вписала коэффициент за высоту потолков и нажала «отправить».
