Глеб затянул последний бант на арке из белых роз и отступил к окну, чтобы посмотреть издалека.
– Ну как? Не криво? – спросил он.
– Не криво, – сказала я. – Мой муж два часа как муж, а банты вяжет лучше всякого декоратора.
Он засмеялся и полез за телефоном. В зале пахло лилиями и сдобой с кухни. До гостей оставалось сорок минут, официантки в чёрных фартуках сворачивали салфетки веером.
Я пошла вдоль столов. Карточки для рассадки я подписывала сама, две недели, по вечерам, белой ручкой на крафтовой бумаге, и мне хотелось увидеть их все на местах.
У стола молодых всё было как надо: Глеб, я, дальше родители. Только на мамином месте стояла чужая карточка. «Жанна Борисовна».
Мамину я нашла через весь зал, на крайнем столике у двери на кухню. Между ведёрком для льда и стопкой запасных тарелок. Перепутали официантки? Нет. Девочки в фартуках обходили мои карточки стороной, чтобы не задеть, я сама видела.
– Глеб, – позвала я. – Подойди.
Он подошёл, прочитал и потёр шею. Он всегда так делал, когда заранее знал ответ и не хотел его говорить.
– Мама с утра заезжала, – сказал он. – Брала ключ у администратора, торт проверить.
– Торт, – повторила я.
Дверь из холла распахнулась, и в зал вошла свекровь. Римма Борисовна была в сиреневом, с высокой укладкой, в одной руке пакет, другой она вела под локоть тамаду Люсю, свою давнюю подругу.
Она всех так водила – под локоть. Люсю, соседок, Глеба лет до двадцати. Как будто без её руки человек не найдёт дорогу к собственному стулу.
– Лидочка, не стой столбом, сейчас гости пойдут, – сказала она ещё от порога. – Глебушка, у тебя бант справа висит.
– Римма Борисовна, а почему мама сидит у кухни? – спросила я и подняла карточку.
– А, это. – Свекровь отпустила Люсю и подошла. – Я пересадила. Галине у двери удобнее, она с дороги. Туалет рядом, на кухне попросить чего, если понадобится. Шесть часов в поезде – это вам не шутки.
– Маме пятьдесят шесть, – сказала я.
– Вот и я о том. А Жанна – моя родная сестра, тётка жениха. Ей у молодых положено.
– А маме невесты не положено?
Римма Борисовна вздохнула. Так вздыхают учительницы над тетрадкой, где опять перепутали падежи.
– Лида. Я тридцать лет в нашей семье всё организую. Свадьбы, юбилеи, крестины. Я знаю, как правильно, а ты пока не знаешь. Потом спасибо скажешь.
Спасибо я говорить не стала. Я взяла карточку тётки Жанны, отнесла к кухне и поставила у ведёрка. Потом вернулась и поставила мамину туда, где она стояла с утра. Ровно, по краю тарелки.
– Мама сидит здесь, – сказала я. – Рядом со мной.
Глеб молчал. Свекровь посмотрела на него, на меня и снова на него, будто ждала, что он сейчас всё переставит обратно.
– Ну-ну, – сказала она. – Начинаем, значит.
Мимо шла администратор, девочка лет двадцати пяти с планшетом и бейджиком «Карина». Римма Борисовна поймала её за рукав.
– Девушка, торт во сколько выносите? Мне надо в восемь, у меня к нему тост.
– По договору в десять, – ответила Карина. – Время меняем только с заказчиком. С Лидией Андреевной.
Она кивнула в мою сторону и ушла к бару. Свекровь проводила её таким взглядом, каким запоминают номер машины, которая тебя подрезала.
– Да я что, – сказала она на весь зал. – Я в вашу свадьбу вообще не лезу. Молодые всё сами решают.
Со сцены Люся помахала ей микрофоном:
– Римма Борисовна, на встречу молодых какую песню ставим? Вашу или ту, что они на флешке принесли?
– Мою, Люсь, – ответила свекровь. Перехватила мой взгляд и добавила: – Ну, то есть как молодые скажут.
Глеб кашлянул в кулак. Я ещё раз поправила мамину карточку, хотя она и так стояла ровно.
Мама приехала одной из первых, с огромной коробкой, перевязанной красной лентой. Поставила её на стул в холле, обняла меня, отстранилась, посмотрела и обняла снова.
– Дай руку, – сказала она. – Левую.
Из сумочки она достала браслет. Тёмные гранатовые бусины на нитке, маленькая латунная застёжка, стёртая до желтизны. Бабушкин. В нём выходили замуж бабушка, мама и мамина младшая сестра.
– Нитку я в июле поменяла, а застёжку не стала, родная же, – сказала мама и защёлкнула замочек у меня на запястье. – Слабенькая она. Ты рукой особо не размахивай.
– Не буду, мам, – сказала я.
– Галочка! – Римма Борисовна уже шла к нам через холл, раскинув руки. – С дороги? Пойдёмте, я вам всё покажу, где руки помыть, где что.
И взяла маму под локоть.
Мама пошла, оглядываясь на меня. Свекровь повела её мимо гардероба, мимо дверей в зал, прямо к дальнему столику у кухни, и только там остановилась. У ведёрка со льдом стояла карточка тётки Жанны.
Римма Борисовна прочитала её. Мама тоже. Свекровь отпустила мамин локоть так, как отпускают сумку, которую по ошибке понесли не в ту сторону.
Я подошла к ним.
– Мам, ты за нашим столом. Пойдём.
– Лидуш, – мама взяла меня за пальцы. – Ну зачем ты. Мне и тут было бы хорошо. Не заводи её. Не сегодня.
– Это моя свадьба, мам.
– Вот именно, твоя. Один раз в жизни. Пусть сидит, кто где хочет, какая разница?
Разница была. Объяснять, какая, я не стала: мама и сама бы её увидела, если бы позволила себе посмотреть. Я просто взяла мамину сумку со стула и понесла к нашему столу. Мама пошла следом, всё ещё качая головой.
Римма Борисовна смотрела нам в спины и улыбалась гостям, которые как раз входили в зал.
– Садитесь, Галочка, куда дочь велит, – сказала она маме вдогонку. – Она у вас теперь распоряжается.
Тётка Жанна приехала через двадцать минут, прочитала свою карточку у ведёрка и пошла жаловаться сестре. Через два стола было слышно, как свекровь ответила ей: «Ничего, Жанн. Вечер длинный».
***
Тосты начались после первой перемены блюд. Свекровь встала третьей, сразу после свидетеля, и постучала вилкой по бокалу, хотя в зале и так притихли.
– Дорогие гости! – Римма Борисовна подняла бокал повыше. – Я сегодня отдаю самое дорогое, что у меня есть. Глеба я, можно сказать, одна вырастила. Паш, не обижайся, ты на работе был.
– Был, – согласился свёкор со своего места и налил себе морсу.
Павел Ильич вообще говорил мало. За год, что я ходила к ним в гости, я слышала от него слов сто, и половина из них была «передай хлеб».
– Его весной в Нижний звали, – продолжала свекровь. – В головной офис, на должность. Начальник лично звонил, Савельев. А Глеб что? Мать не бросил. Вот какой у меня сын!
Захлопали. Глеб уткнулся в тарелку, и уши у него стали малиновые.
– Лидочка, – Римма Борисовна повернулась ко мне. – Ты теперь за ним смотри. Он у меня рубашки только глаженые носит, со стрелочкой на рукаве. А я была у вас, видела ваш утюг. Китайский, лёгонький, как мыльница. Ты им хоть раз гладила?
Гости засмеялись. Кто-то за дальним столом крикнул: «Научится!»
– Научу, – кивнула свекровь. – Я всех научила. И её научу.
Ответ у меня был. Утюг выбирал Глеб, и гладил им тоже Глеб, потому что я в аптеке до восьми, а он на работе до шести. Я уже набрала воздуха.
Под столом мама нашла мою руку и сжала. Сильно, так, что бусины браслета впечатались в кожу.
– Свадьба – один день, а свекровь – на всю жизнь, – сказала она мне в самое ухо. – Улыбнись. Ради меня.
Я улыбнулась. Отпила шампанского. Римма Борисовна чокнулась с тёткой Жанной через весь стол и села довольная, как человек, у которого всё идёт по плану.
– Хочешь, я скажу? – тихо спросил Глеб.
– Не надо, – ответила я. – Мама просит.
– Ну смотри.
Вот тут, наверное, и надо было сказать. Одной фразой, со смехом, пока это ещё было про утюг. А что бы изменилось? Не знаю. Я промолчала, и моё молчание засчитали как согласие.
Ближе к семи Люся вышла на середину зала с микрофоном.
– А сейчас – первый танец молодых! – объявила она. – И танцевать они будут под песню, под которую тридцать два года назад кружились родители жениха! Римма Борисовна, это ведь ваш подарок?
– Мой, – свекровь прижала ладонь к груди. – Пусть у них всё будет, как у нас.
Заиграл вальс. Красивый, старый, с трубой. Свою песню мы с Глебом выбирали полгода, спорили, мирились и взяли в итоге ту, что играла в кафе, когда он сделал мне предложение. Флешка лежала у диджея, песня стояла на ней третьей.
Я встала и пошла. Не на середину зала, а к пульту.
– Остановите, пожалуйста, – сказала я диджею, парню в бабочке. – У вас наша флешка, третий трек. Нам его.
Диджей посмотрел мне за плечо. Я знала, на кого.
– Мне сказали, что заказ поменялся.
– Заказчик я, – сказала я. – Ничего не поменялось.
Вальс оборвался посреди такта. В тишине было слышно, как кто-то положил вилку на край тарелки. Потом пошли первые аккорды нашей песни, и Глеб уже стоял рядом и протягивал мне руку.
Мы танцевали. Он держал меня за левое запястье, и я чувствовала, как под его пальцами перекатываются гранатины. Держал осторожно, так держат то, что боятся разбить.
– Ты видела её лицо? – спросил он мне в волосы.
– Не смотрела.
– И правильно.
Когда музыка кончилась, Римма Борисовна хлопала дольше всех.
– Ну, молодёжь, им виднее! – сказала она гостям. – У них своя музыка, у нас своя.
Потом подошла к Глебу и увела его к окну. Говорила ему что-то минуты три, улыбаясь и почти не разжимая губ. Глеб кивал.
Потом она отпустила сына и пошла через зал. Не к нашему столу. К стойке, где стояла Карина с планшетом.
***
Карина нашла меня в половине десятого у гардероба. Я выходила поправить шпильки, а она стояла у большого зеркала в золотой раме и ждала, прижимая планшет к груди.
– Лидия Андреевна, извините, на минутку, – сказала она. – Мне нужна ваша подпись по допзаказу.
– По какому допзаказу? – спросила я.
Она развернула планшет экраном ко мне. Я прочитала:
«Продление зала 23:00–02:00 – 24 000 ₽. Бар (коньяк, виски, по списку) – 14 400 ₽. Итого: 38 400 ₽».
– Мама жениха заказала, – сказала Карина. – Сказала, молодые рассчитаются в конце вечера. Но договор на вас, без вашей подписи я провести не могу. У нас так положено.
Я смотрела на экран, и цифры складывались с тем, что я видела после танца: свекровь у стойки, Карина кивает, Римма Борисовна что-то показывает пальцем в меню.
Из зала вышел Глеб, увидел нас и подошёл.
– Что тут у вас?
Я молча повернула к нему планшет. Он прочитал два раза.
– Тридцать восемь тысяч? – Глеб поднял глаза на Карину. – За такие деньги мы два месяца квартиру снимаем.
– Я понимаю, – сказала Карина. – Я только передаю.
За дверью зала зашуршал микрофон, и голос Люси, бодрый, как на детском утреннике, разнёсся по всему ресторану:
– Дорогие гости, у меня для вас отличная новость! Римма Борисовна дарит нам всем ещё три часа праздника и открывает бар! Гуляем до двух ночи!
Зал взорвался. Кто-то засвистел, кто-то закричал «ура маме жениха!», застучали вилками по бокалам.
Глеб посмотрел на дверь, потом на меня.
Вот, значит, как. Свекровь подарила гостям наши деньги, а «ура» получила сама. И нас даже не спросила, хотим ли мы гулять до двух.
– Она тебе сказала? – спросила я Глеба. – Там, у окна?
– Сказала, что хочет людям сделать приятное. – Он потёр шею. – Что гости у нас хорошие и рано расходиться жалко. Я думал, она про тост какой-нибудь. Или про торт.
– А про деньги?
– Ни слова, Лид. Я бы не кивал. Ты же знаешь, я бы не кивал.
– Ты кивал три минуты, – сказала я.
– Я всегда киваю. – Глеб отвернулся к зеркалу и сказал уже ему, а не мне: – Это проще, чем слушать дальше.
Я ему верила. Он правда не знал. Римма Борисовна потому и говорила с ним у окна, а не за столом, где я бы услышала.
– Не подтверждаю, – сказала я Карине.
– Совсем? – Она моргнула. – И бар тоже?
– И бар тоже. Зал до одиннадцати, как в договоре. Если Римма Борисовна хочет угощать, пусть платит сама, наличными или картой, как ей удобно. Только не от нашего имени.
– Лид, – Глеб тронул меня за плечо. – Может, хоть бар? Люди уже услышали. Ей же сейчас выходить и всем объяснять.
– Если я сегодня подпишу, она и дальше так будет, – сказала я. – Заказывать, а нам потом счёт на стол. Через год – на диван, через пять – на дачу. Ты этого хочешь?
Он помолчал. Потом повернулся к Карине:
– Сделайте, как жена говорит.
– Хорошо, – сказала Карина и уже на ходу добавила: – Я тогда Римме Борисовне передам, что заказчик отказался. Так и скажу, слово в слово.
Глеб пошёл обратно в зал, к гостям. Перед дверью оглянулся, будто хотел что-то сказать, и не сказал.
Я осталась у зеркала одна. Из золотой рамы на меня смотрела женщина в белом, которая за столом промолчала про утюг, а сейчас сказала «нет» на всю эту сумму, и голос у неё не дрогнул. Я сняла туфлю, потёрла натёртую пятку, надела обратно. И вдруг засмеялась вслух, в пустом коридоре, сама над собой, потому что плечи впервые за весь день опустились на место.
Дверь зала открылась, вышла мама. Вид у неё был такой, будто она бежала через весь ресторан.
– Лида, что случилось? – спросила она. – К Римме девочка подошла с планшетом, так та вся красными пятнами пошла. Сидит, молчит и на дверь глазами показывает.
Я рассказала. Коротко, про экран и про Люсин микрофон.
– Господи, – мама прижала пальцы к губам. – Ну заплатили бы. Не та сумма, чтобы свадьбу ломать. Я бы сама вам дала, у меня отложено на зубы.
– Дело не в деньгах, мам.
– А в чём? В ней? Лидуш, она уже при всех объявила. Сейчас тебя крайней сделает, жадной невесткой. Свадьба один день, а с ней тебе жить.
– Мне с Глебом жить, – сказала я.
Мама хотела ответить, но из зала снова зашуршал микрофон.
– Дорогие гости, – голос Люси стал совсем другим, растерянным, как у человека, который читает чужую бумажку. – Тут у нас небольшая поправочка. Гуляем, как и было, до одиннадцати. А бар отменяется.
Зал затих сразу, как будто выключили звук. И в этой тишине по паркету проехал отодвинутый стул.
***
Римма Борисовна стояла у стола молодых, когда мы с мамой вошли в зал. Одна, с бокалом в руке. На неё смотрели все столы, а она смотрела только на меня.
– Вот она, – сказала свекровь, ни к кому не обращаясь и сразу ко всем. – Полюбуйтесь, люди. Я вам праздник хотела сделать, а невеста денег на гостей пожалела.
За дальним столом кто-то неловко хихикнул и сразу замолчал.
– Римма Борисовна, – сказала я, остановившись в двух шагах от неё. – Вы заказали продление на наши деньги, а объявили, что угощаете вы.
– На ваши! – Она поставила бокал так, что шампанское плеснуло на скатерть. – Слышали, люди? У неё с моим сыном теперь «наши» деньги. А у матери с сыном, значит, никаких!
– Мама, – Глеб поднялся из-за стола. – Сядь, пожалуйста.
– Не сяду. – Она даже не повернулась к нему. – Пойдём-ка выйдем, Лида. Нечего тут при людях. Раз тебя мать не научила, я научу, как в семье себя ведут.
И схватила меня за руку.
Не под локоть, как маму и Люсю. За запястье, крепко, всей ладонью, как хватают ребёнка, который рвётся на дорогу. И потянула к выходу. От неожиданности я сделала за ней шаг, потом второй.
Застёжка не выдержала. Замочек разогнулся и звякнул о паркет, нитка выскользнула, и гранатины брызнули во все стороны: под стулья, под скатерти, под ноги официантке с подносом.
Кто-то ахнул. Мама опустилась на колени прямо в своём синем платье и стала собирать бусины в ладонь.
Одна гранатина подкатилась к туфле свекрови. Римма Борисовна на неё наступила и даже не заметила.
Я выдернула руку.
– Не трогайте меня, – сказала я, и голос у меня вышел такой, что официантка с подносом остановилась на полдороге. – Никогда. Ни за руку, ни под локоть. Я вам не Люся, не соседка и не ученица.
– Ты как со мной разговариваешь? – спросила свекровь.
– Как вы со мной. Только руками я вас не хватаю. И про мою маму – больше ни слова. Хотите поговорить – говорите здесь, вот гости, вот я. Никуда я с вами не пойду.
Римма Борисовна открыла рот и закрыла. Повернулась к сыну так, как поворачиваются к единственному человеку в зале, который уж точно будет на твоей стороне.
– Глеб. Ты слышишь, что она мне говорит?
– Слышу, мам. – Глеб вышел из-за стола и встал рядом со мной. – А теперь ты послушай. Ты сейчас извинишься перед Лидой. И перед Галиной Петровной. Здесь, при всех.
В зале стало так тихо, что с кухни донёсся стук ножа по доске.
– Я? – свекровь коротко, неестественно рассмеялась. – Я – перед ней? Сынок, ты на мать при людях?
– При людях, – сказал Глеб. – Ты при людях – и я при людях.
– Я тебя одна поднимала! Я ради тебя всю жизнь! Ты ради меня Нижний бросил, а теперь из-за неё мать позоришь?
– Я не позорю. Я прошу извиниться.
Павел Ильич за столом положил вилку. Тётка Жанна зашептала что-то соседке, прикрываясь салфеткой. Римма Борисовна оглядела зал, стол за столом, будто ждала, что хоть кто-нибудь встанет и скажет, что права она.
Никто не встал. Люся у сцены прижала микрофон к груди, как грелку.
– Перед ней – никогда, – сказала свекровь.
– Тогда мы уезжаем, – сказал Глеб.
Он взял меня за руку. За ту же левую, на которой осталась красная полоса от её пальцев. Взял так же, как на первом танце.
– Глеб, – сказала Римма Борисовна уже другим голосом, тише. – Глебушка. Ты куда? Торт ещё не выносили.
Он не ответил.
Я наклонилась к маме. Она так и стояла на коленях, с горстью тёмных бусин в ладони, и не поднимала головы.
– Мам, собери, пожалуйста, – сказала я. – Сколько найдёшь.
– Соберу, – ответила мама. – Иди уже. Иди, раз решила.
Мы пошли через зал. Гости расступались, как будто мы несли что-то горячее. Диджей снял наушники и повесил их на шею.
Номерок от гардероба оказался у свидетеля, и Глеб вернулся за ним в зал. Минут через пять он вышел, а следом за ним Павел Ильич. Без пиджака, в одной рубашке, с маминой салфеткой в руке, завязанной узелком.
– Галина собрала, – сказал он и протянул мне узелок. – Две не нашли. Найдутся, когда полы мыть будут.
– Спасибо, Павел Ильич, – сказала я.
Он не уходил. Стоял между нами и гардеробом, будто перегородил дорогу, хотя был ниже Глеба на голову.
– Ребята. Не уезжайте, – сказал свёкор. – Вернитесь. Торт разрежьте, потанцуйте ещё. Сорок человек за вас пришли, не за неё. Люди подарки несли, из других городов ехали. А с матерью я завтра сам поговорю. Я её знаю. Она остынет.
– Пап, – начал Глеб.
– Она ж не со зла, Лида, – свёкор смотрел уже только на меня. – Она так любит. Как умеет. Ну не умеет она по-другому.
Я понимала, что он прав. Вернуться было разумнее всего. Разрезать торт, станцевать с отцом жениха, улыбаться в объектив до одиннадцати. Гости через месяц забыли бы и утюг, и бар, и бусины на паркете. На фотографиях осталась бы обычная свадьба, а не та, с которой сбежали молодые.
Я не смогла. Дело было не в свекрови и не в гостях. Я представила, как сижу под её взглядом и улыбаюсь, а она видит, чего мне эта улыбка стоит. И радуется. Этой радости я ей дарить не хотела. Ни сегодня, ни потом.
– Не вернусь, Павел Ильич, – сказала я. – Простите. Вы тут ни при чём.
– Да я-то при чём, – он махнул рукой. – Я всю жизнь ни при чём.
Он отошёл в сторону. Глеб снял с вешалки мой палантин, накинул мне на плечи, и мы вышли на крыльцо.
Такси пришло через шесть минут. Я оглянулась уже из машины. За стеклянной дверью холла стояла Римма Борисовна, у самого входа в зал. Не выходила. Просто стояла в своём сиреневом и смотрела, как мы уезжаем.
У Глеба в кармане зажужжал телефон. На экране светилось «Мама». Он посмотрел, нажал боковую кнопку и держал её, пока экран не погас совсем.
***
Домой мы приехали в начале одиннадцатого. В нашей съёмной однушке свадебное платье заняло весь диван, и я села на табуретку в кухне, прямо в нём, с узелком на коленях.
Глеб достал из холодильника яйца.
– Омлет будешь? – спросил он. – Мы ж так ничего и не съели. Горячее унесли, торт не разрезали.
– Буду, – сказала я.
Он разбил яйца в миску и долго их взбивал, гораздо дольше, чем нужно.
– Прости меня, – сказал он, не поворачиваясь.
– За что? Ты сегодня всё сказал.
– Сегодня. А до этого год молчал. И с рассадкой молчал, и с утюгом. Я думал, если я не буду замечать, то и ты не заметишь. Я так с детства живу. Мама говорит – я киваю, а потом делаю по-своему, если получится. Обычно не получается.
– О чём она ещё тебе говорила у окна?
– Чтобы после свадьбы мы к ним на выходные ездили. Каждые. – Он вылил яйца на сковородку. – С тобой или без тебя, как ты захочешь. Так и сказала: «как она захочет».
Я развязала салфетку. Гранатины лежали горкой, тёмные, как ягоды из компота. Застёжка погнулась пополам.
– Глеб, мы так не сможем, – сказала я. – Она будет переставлять меня, как ту карточку, до самой пенсии. Ты будешь кивать, а я молчать ради мамы. Я сегодня один раз промолчала, и ты видел, чем кончилось.
– Видел.
Он поставил передо мной тарелку. Сел напротив, достал телефон и посмотрел на чёрный экран, как будто тот мог включиться сам.
– Савельев говорил, до первого сентября место держит, – сказал Глеб. – Головной офис, Нижний. Я ему в апреле отказал. Мама тогда полночи в трубку плакала.
– Знаю. Сегодня про это слышал весь зал.
– Сегодня двадцать третье августа. – Глеб кивнул на календарь на холодильнике.
– Значит, неделя с хвостиком, – сказала я. – Пиши.
– Сейчас? Ночь же.
– Он утром прочитает. Пиши, пока ты это решил. Утром ты опять начнёшь думать, как маме сказать.
Глеб включил телефон. Он писал долго, стирал и писал снова, потом показал мне экран: «Сергей Анатольевич, если предложение по Нижнему в силе, я согласен. Переезжаем с женой». Я кивнула. Он нажал «отправить» и сразу перевернул телефон экраном вниз.
Ответ пришёл в восемь утра, когда мы ещё спали: «В силе. В понедельник созвонимся по переводу. Рад».
Аптек в Нижнем, я проверила за завтраком, было больше, чем во всём нашем городе.
Римма Борисовна написала в воскресенье вечером. Глебу, но он сразу показал мне.
«Жду извинений. От тебя и от неё. За то, что опозорили мать перед всей роднёй. Пока не извинитесь, сына у меня нет».
– Ответишь? – спросила я.
– Нет, – Глеб убрал телефон в ящик стола. – Мне не за что.
Мама позвонила в понедельник, уже из дома. Голос у неё был усталый, поездной.
– Лидуш, мне Павел свой номер оставил, я ему вчера звонила, – сказала мама. – Римма, говорит, слегла. Давление. Позвони ей. Тебе не убудет, а им с Павлом жить. Да и вам рядом.
– Не рядом, мам, – сказала я. – Мы в Нижний переезжаем. Глеба переводят в головной офис.
Мама замолчала так надолго, что я решила, связь оборвалась.
– Из-за неё? – спросила она наконец. – Из-за одного вечера?
– Не из-за одного вечера. Из-за всех вечеров, которые были бы потом.
– Она мать, Лида. Свекровь – это на всю жизнь, я тебе говорила.
– Говорила. Пусть на всю жизнь. Только за шестьсот километров.
– Ну хоть извинись для вида. Скажи: погорячилась. Тебе одно слово, а им покой.
– Мам, я не погорячилась, – сказала я. – Извиняться я не буду. И Глеб не будет.
Мама вздохнула в трубку.
– Ну, смотри сама. Ты у меня всегда была упрямая, в отца.
«Газель» мы заказали на седьмое сентября. Помогать пришёл Павел Ильич: один, на своей старой «Ниве», с мотком верёвки и термосом.
Он таскал коробки молча, как всё делал. Только когда загрузили последнюю, с посудой, сел на подножку и налил себе чаю в крышку от термоса.
– Адрес мне скажете? – спросил он. – Новый.
– Тебе скажем, пап, – ответил Глеб.
– А матери? Она спрашивает. Не прямо, конечно. Через Жанну, через меня. «Узнай, Паша, где они там будут жить, вдруг им помощь нужна».
Глеб посмотрел на меня. Это был мой вопрос, и он это знал.
– Нет, Павел Ильич, – сказала я. – Ей не говорите.
– Совсем?
– Пока она ждёт от нас извинений – совсем. Она приедет без звонка, с Жанной и пирогами. А потом начнёт переставлять у нас стулья.
Свёкор подул на чай.
– Выходит, я у вас теперь вроде связного, – сказал он. – Между вами и ей.
– Выходит, так, пап, – сказал Глеб. – Прости.
Павел Ильич допил, завинтил крышку и полез во внутренний карман куртки. Достал спичечный коробок и протянул мне.
– Я в ресторан заезжал, за тортом, – сказал он. – Девочка-администратор отдала. Под плинтусом нашли.
В коробке лежали две гранатины. Последние.
В Нижнем мы живём восьмой месяц. Глеб ходит в головной офис пешком, двадцать минут через сквер. Я работаю в аптеке через дорогу от дома.
К Павлу Ильичу мы ездили дважды: в ноябре, на его день рождения, и в марте. Оба раза встречались у него в гараже. Он поставил там стол, электрический чайник и две табуретки, а для меня принёс из дома подушку на сиденье. Домой к ним мы не заходили.
Римма Борисовна ждёт. Свёкор говорит, она каждый вечер спрашивает, не звонил ли сын, и сама не звонит. Тётке Жанне и соседкам рассказывает, что невестка увезла Глеба от матери, как трофей, и даже торт на свадьбе разрезать не дала.
В марте, когда мы уже прощались у гаража, Павел Ильич придержал меня. Не за руку и не под локоть – за край рукава, двумя пальцами.
– В июне ей шестьдесят, – сказал он. – Стол заказала в том же ресторане. Велела передать: приедете с извинениями – посадит рядом с собой.
Мы ничего не ответили. Может, и надо было тогда вернуться и разрезать этот торт.
Браслет мне перенизали в мастерской у Московского вокзала. Мастер поставил новую застёжку, тугую, с двойным замком. Расстёгивать её неудобно, приходится двумя руками.
Зато чужой рукой её теперь не сорвёшь.
