— Валера, открой вторую колонку и читай вслух!
— Валерий, разуйся и зайди на кухню, — сказала Лариса, не оборачиваясь от раковины.
— Ларис, я смены не чую, давай потом, — донеслось из прихожей.
— Прямо сейчас.
Валера зашаркал тапками по старому линолеуму. В дверном проёме замер, плечи привычно втянул. Лицо серое, скучное. Так он выглядел двадцать пятого числа каждого месяца. День получки. День скорбных вздохов, пустых глаз и вечных сказок про удержания.
— Что стряслось-то опять? — буркнул муж.
— Поесть дашь человеку?
Лариса кивнула на стол.
Посреди клеёнки лежал толстый гроссбух. Тёмно-бордовая обложка из кожзама давно обтрепалась по краям. Страницы стягивала широкая аптечная резинка. Вещь приметная. Свекровь, Раиса Васильевна, таскала этот гроссбух во внутреннем кармане драпового пальто добрых десять лет. Прижимала локтем в любом автобусе, будто там лежали ключи от госбанка.
— Узнаёшь? — спросила Лариса.
Муж переступил с ноги на ногу.
— Мамин вроде.
— Не вроде, а мамин.
— Ну так она утром заходила, — забормотал он, глядя куда-то в район плинтуса.
— Ты за хлебом бегала. Потеряла, небось, мечется по дому, давление меряет. Надо вернуть поскорее.
— Обязательно вернём, — Лариса скрестила руки на груди. Пальцы мелко подрагивали, но она сжала их крепче.
— Только сначала вторую страницу обсудим.
— Какую ещё страницу?
— Обыкновенную. С цифрами.
Она смотрела на мужа и видела чужого мужика. Прожили четырнадцать лет. Замуж выходила по глупой девичьей вере: работящий, не пьёт, руки золотые, мать слушает. Думала тогда: раз мать уважает, значит, и в своей семье опорой станет. Горькая дурость молодости.
Первые звонки пошли лет пять назад. Валеру как раз перевели в старшие наладчики на комбинат. Оклад подняли прилично. А дома денег больше не стало. То брак на линии повесили на бригаду, то старый отцовский жигулёнок потребовал переборки мотора, то мастер премию срезал. Лариса кивала. Тянула лямку. Искала детские куртки по распродажам, крутила банки с кабачками, штопала свои старые кофты. Свои сапоги третью зиму носила. Сама заливала подошву клеем из тюбика, чтобы талая снежная жижа не мочила чулки.
А сегодня утром заявилась Раиса Васильевна. Сидела на табурете, картинно держалась за левую сторону груди.
«Ой, Ларочка, капли немецкие выписали, дорогущие, а пенсию задержали, хоть ложись помирай прямо у порога!»
И Валера полез в тайник за зеркалом. Выгреб всё, что оставалось на неделю, до копейки. Лариса тогда смолчала. При свекрови скандалить не стала, только зубы стиснула до хруста. А когда свекровь ушла, увидела на обувном коврике у двери эту бордовую тетрадь. Выскользнула из пальто.
— Зачем ты в чужие вещи полезла? — Валера вскинул подбородок. Голос стал сиплым, злым.
— В чужие? — Лариса шагнула к столу, сдёрнула резинку. Тетрадь раскрылась сама на замусоленной странице.
— Подойди.
— Не буду я ничего смотреть.
— Подойди, я сказала!
Валера не сдвинулся, только вжал голову ещё глубже.
— Читай первую графу, — голос Ларисы сорвался на секунду, но она тут же взяла себя в руки.
— Ноябрь прошлого года. «Валерочка — почти вся получка». Декабрь: «Валерочка — тринадцатая зарплата, под чистую». Январь: «Валерочка — аванс целиком».
— Ларис, ну она пожилая…
— Дослушай!
— Да что слушать-то?!
— Вторую колонку читай!
Лариса ткнула ногтем в ровные строчки, выведенные фиолетовой пастой.
— «Отложено на книжку». «Отдано Лилечке на сессию». «Добавлено Лилечке на взнос за жильё». Ты это видел? Отвечай мне! Ты знал про это?!
Муж шумно втянул носом воздух, уставился в угол буфета.
— Лиля сирота. У неё никого нет, кроме тётки. Ей помочь надо было встать на ноги.
— А твой родной сын — не сирота?! — Лариса повысила голос, чувствуя, как внутри закипает горячая, горькая волна.
— Тёмке ортодонт пластинку велел ставить ещё осенью! Ты что мне пел? «Денег нет, Лариш, перебьёмся до лета, на заводе простой»! Ребёнок зубы кривит, а твоя мамочка племяннице угол покупает?!
— Не ори на весь подъезд!
— Буду орать! Имею право!
— Мать свои кровные отдавала! — рявкнул он, и щёки его пошли бурыми пятнами.
— Она на вредном цеху сорок лет отпахала! Что скопила, то и тратит! Не смей в её кошелёк заглядывать!
— Свои?! — Лариса ударила ладонью по столу так, что звякнула солонка.
— Если бы она свои отдавала, я бы слова не пикнула! Пусть хоть золотом обсыплется! Но тут твои получки за четыре года расписаны! До копеечки! Она с тебя тянула, врала про лекарства и больное сердце, а сама барыней перед родней ходила! Благодетельница за чужой счёт!
Валера набычился, тяжело засопел:
— Я сын. Я обязан матери помогать.
— А жене ты не обязан? А Тёмке куртку без чужих заплат купить ты не обязан?! Я масло по акции в трёх магазинах караулю! Сама себе лишней пары колготок не куплю! А вы в два рта из меня дуру делаете пять лет подряд!
В прихожей коротко и требовательно тренькнул звонок. Словно ждали под дверью.
Потом ещё раз. Длинно, с дребезгом.
Лариса даже не вздрогнула.
— А вот и хозяйка прибежала. Спохватилась.
Муж дёрнулся было в коридор, но Лариса шагнула наперерез и оттолкнула его локтем.
— Назад отойди. Сама открою.
Она распахнула входную дверь. На площадке стояла Раиса Васильевна. Шапка набекрень, воротник пальто распахнут, одышка такая, будто бегом на пятый этаж поднялась без лифта. Никаких следов утреннего предсмертного состояния не осталось. В глазах горел злой, цепкий огонёк.
— Валера дома? — свекровь попыталась протиснуться плечом мимо невестки.
— Дома, — Лариса отступила на шаг, пропуская её в прихожую.
— Заходите, Раиса Васильевна. Самое время чайку попить. Заодно ваши расчёты сверим.
Свекровь застыла на пороге. Лицо её вытянулось, губы с яркой помадой сжались в узкую бледную щёлку.
— Какие ещё расчёты?
— Проходите на кухню. Там ваша бухгалтерия на столе дожидается.
Раиса Васильевна даже не подумала снять боты. Ввалилась прямо по коврику на кухню, цепко зыркнула по сторонам и с лёту вцепилась обеими руками в бордовый гроссбух. Прижала к животу, пряча под пальто.
— Бессовестная! — зашипела она, обернувшись к Ларисе.
— В чужих вещах копаешься! В исподнем чужом роешься! Валера, ты посмотри, кого ты в дом взял! Настоящая змея подколодная!
Валерий переминался у плиты, опустив руки по швам.
— Мам, ну зачем ты…
— Что «зачем»?! — Раиса Васильевна моментально почуяла сыновнюю слабину и пошла в привычную атаку.
— Не имею я права свои крохи на старость считать?! Я каждую копейку берегу! На похороны себе откладываю, чтобы вам, бессовестным, под ноги не упасть, когда время придёт!
Лариса опёрлась ладонью о край кухонного стола. Ноги налились свинцом, в висках стучало, но отступать она не собиралась. Слишком много лет терпела эту святую простоту.
— На похороны, значит? — спросила Лариса глухо.
— А студия в новостройке для Лилии — это тоже на помин души отложено?
Свекровь поперхнулась воздухом. Краска мгновенно отлила от её круглых щёк.
— Лиля — сирота… племянница моя родная…
— А Валерка вам кто? — Лариса сделала шаг вперёд.
— Дойная корова? Вы утром чуть не плакали, за сердце хватались, последние деньги у него выгребли! На капли импортные! А сами на прошлой неделе на счёт Лилечке кругленькую сумму перевели! Вы здоровее нас обоих будете! На вас пахать надо!
— Валерочка мне сам даёт! — взвизгнула старуха, багровея.
— По доброй воле! Он мать уважает! Я его одна поднимала, без мужика, ночей недосыпала!
— Докармливать надо того, кто голодает! — отчеканила Лариса.
— А вы сыты по горло. Так сыты, что чужим девкам углы покупаете за счёт моего ребёнка! Всё, Раиса Васильевна. Кормушка закрылась.
Свекровь резко развернулась к сыну, схватила его за рукав куртки:
— Валера! Ты позволишь этой вертихвостке родную мать с грязью мешать?! Выбирай прямо сейчас: или я, или она!
Валерий покраснел до корней волос. Посмотрел на мать, потом затравленно зыркнул на Ларису.
— Мам… ну правда… зачем ты про Лилю не сказала? — пробормотал он.
— Я ведь думал, тебе на санаторий не хватает… на суставы…
— И на суставы не хватает! — вызверилась мать, дёрнув его за рукав.
— Ты матери кусок хлеба пожалел?! За копейку удавиться готов?! Тьфу на тебя, рохля! Всю жизнь тебе отдала, а ты под бабью юбку спрятался!
Лариса подошла к входной двери и распахнула её настежь, показывая на тёмную лестничную клетку.
— Гроссбух у вас под мышкой, Раиса Васильевна. Забирайте свои записи и ступайте. Разговор окончен.
— Да ноги моей в вашем вертепе не будет! — старуха попятилась в прихожую, не выпуская тетрадь из рук.
— Попомнишь мои слёзы, Валерка! Приползёшь ещё прощения просить, да поздно будет!
Она выскочила на площадку. Дверь захлопнулась с глухим грохотом, от которого задрожало стекло в кухонной перегородке.
В квартире стало тихо. Лишь в ванной монотонно капала вода из старого смесителя, где давно стёрлась прокладка.
Валера стоял посреди кухни, глядя в пол.
— Ларис… Ну зачем ты так жестко? — выдавил он наконец.
— Она пожилой человек. Обиделась теперь.
Лариса подошла вплотную, посмотрела ему прямо в глаза:
— Слушай меня сюда, кормилец. С сегодняшнего дня зарплатная карточка лежит в серванте.
— В смысле? — он поднял голову.
— В прямом. Завтра утром отдаёшь карту мне. С пин-кодом. И смс-оповещения на мой номер переводим. На обеды в столовой и на проездной я тебе буду выдавать наличными по понедельникам.
— Ты с ума сошла?! — взвился Валера.
— Я мужик или пацан сопливый?! Я сам зарабатываю!
— Ты пять лет воровал у собственного сына, — спокойно, без крика сказала Лариса, глядя ему в переносицу.
— Ты взрослой тётке чужой квартиру строил, пока я Тёмке зимние ботинки с рук покупала. Хочешь быть мужиком? Пожалуйста. Вещи в чемодан — и к мамочке под крыло. Будете вдвоём на Лилию горбатиться.
Валера осёкся. Рот приоткрыл, но слова застряли. Он прекрасно знал, сколько стоит снять даже комнату на окраине, и знал, как мамочка встречает тех, у кого карманы пусты.
— А если маме на лекарства надо будет? — пробурчал он упрямо, но уже без прежней спеси.
— Пойдёт в районную поликлинику к терапевту. По полису. Выпишут рецепт — я сама пойду в аптеку и куплю. Лично в руки отдам таблетки. А деньгами она от нас больше ни копейки не увидит. Не нравится? Дверь открыта.
Она развернулась, взяла кухонную тряпку и принялась методично оттирать липкое пятно на клеёнке. Руки больше не дрожали.
Валера постоял ещё минуту, шумно выдохнул, шаркнул тапками и поплёлся в комнату к телевизору. С чемоданом к маме он не пошёл.
Прошло три месяца.
Раиса Васильевна своё слово сдержала: на пороге больше не появлялась. Зато развила бешеную деятельность по телефону. Обзвонила всю родню до третьего колена. Рассказывала соседкам у подъезда, как бессердечная невестка выгнала больную пенсионерку на мороз и морит родного сына голодом. Правда, сочувствия собрала немного: занимать денег у Раисы Васильевны любили многие, а вот вникать в чужие дрязги желающих не нашлось.
Карточку муж отдал на следующее же утро. Положил на сервант возле часов, скрипнул зубами, но перечить не посмел.
Лариса первым делом записала сына к хорошему ортодонту. Оплатила нормальные пластинки, а через неделю купила себе тёплые кожаные ботинки на овчине, выбросив старые клееные сапоги в мусоропровод.
Валера первое время ходил мрачнее тучи. Разговаривал через губу, показательно вздыхал по вечерам, ковыряя вилкой макароны. Пару раз пробовал завести разговор, что маме на юбилей неплохо бы микроволновку справить, но Лариса лишь молча переводила взгляд на его тарелку, и он тут же затыкался. На вторую работу, чтобы баловать маму и племянницу за свой счёт, муж так и не устроился — лень оказалась сильнее сыновней преданности.
А в прошлую субботу Лариса столкнулась со свекровью у вещевого рынка.
Раиса Васильевна шествовала лебёдушкой под руку с племянницей Лилией. Обе румяные, довольные. В руках у Лили — блестящие пакеты с обновками. Заметив невестку, старуха демонстративно задрала подбородок к небу, громко защебетала про скидки на польские шторы и прибавила шагу.
Лариса только усмехнулась про себя, поправила капюшон куртки и пошла дальше своей дорогой, к мясным рядам. В кармане лежали свежие чеки за Тёмкины пластинки. Баланс в доме сошёлся копейка в копейку.
