— Мне бы хоть бульона, сил нет, — попросила я.
— Что? — Клавдия Петровна повернулась к нему. — Она третий день лежит, ни копейки не принесла, продукты не покупала. А мясо нынче знаешь почём?
Клавдия Петровна поставила передо мной тарелку. Жидкость цвета соломы, два кружка морковки и капустный лист. Рядом на столе стояла вторая тарелка, для Ромы: густые щи с кусками говядины, сметана отдельно в розетке, два ломтя чёрного хлеба.
Рома сел напротив, опустил глаза и молча взял ложку.
Я посмотрела на него. Потом на свою тарелку. И ничего не сказала, потому что температура тридцать восемь и голос сел до хрипа.
Мы переехали к Клавдии Петровне в феврале. Временно. Наша съёмная однушка на Бабушкинской залилась соседским кипятком: лопнул стояк, и управляющая компания обещала ремонт «в течение месяца». Рома предложил пожить у матери.
— Мама нормально к тебе относится, — сказал он тогда. — Просто характер у неё прямой.
Прямой характер Клавдии Петровны я знала шесть лет. Она никогда не повышала голос. Не скандалила. Просто расставляла вещи так, как считала правильным, и ждала, пока все подстроятся.
Первую неделю всё шло гладко. Я работала из дома, оператором клиентской службы. Рома уезжал на объект к семи утра. Клавдия Петровна готовила на всех, я мыла посуду и покупала продукты через каждые три дня.
А на девятый день я слегла. Бронхит. Врач из поликлиники выписал больничный и велел лежать.
Второй день болезни. Клавдия Петровна принесла мне в комнату чай и сухарь.
— Спасибо, — прохрипела я.
— Болеешь, так лежи. Не ходи по кухне, мне там тесно.
Я подумала: ладно. Она не любит, когда кто-то путается под ногами. Бывает.
К вечеру я доползла до кухни за водой и увидела на плите кастрюлю борща. Густого, наваристого. С мозговой косточкой. Запах стоял такой, что у меня заурчало в животе впервые за сутки.
— Клавдия Петровна, можно мне тарелку?
— Это для Ромочки. Он после двенадцатичасовой. А тебе я кашу сварила, на воде. Рис полезнее при простуде.
Каша стояла в маленьком ковшике. Без масла, без соли. Я съела три ложки и легла обратно.
На третий день появились щи. Те самые.
Рома пришёл, сел за стол. Я вышла, потому что есть в комнате одной было уже невыносимо. Хотелось хоть рядом посидеть.
Клавдия Петровна молча поставила передо мной тарелку. Я уже описала, что в ней было. А потом поставила Роме его порцию и сказала фразу, которую я запомню надолго:
— Мясо Ромочке. На нормальную еду ты ещё не заработала.
Рома поднял глаза. Посмотрел на мою тарелку. Потом на свою. Он открыл рот, и я ждала.
— Мам, ну ты бы хоть… — начал он.
— Я на больничном, — сказала я. — Больничный оплачивается.
— Оплачивается! — Она усмехнулась. — И где эти деньги? Ты за свет заплатила? За воду? Я тебе тут не благотворительный фонд.
Рома молчал. Ел. Мясо в его тарелке медленно убывало, и каждый кусок, который он подносил ко рту, казался мне оглушительно громким.
Вечером я лежала в комнате и считала. На карте у меня было сорок одну тысячу. Больничный за первую неделю ещё не пришёл. Но до болезни я скинула Клавдии Петровне пять тысяч на продукты, и ещё три — Роме на бензин.
Я показала ему переводы.
— Ром, я вкладываюсь. Ты же видишь.
— Вижу, — кивнул он. — Но мама так воспитана. Она считает, кто работает, тот ест.
— Я работаю. Я на больничном.
— Ну… она имеет в виду физически. Руками.
— Я оператор. У меня работа голосом и руками на клавиатуре. Это не считается?
Он потёр шею. Этот жест я знала: так Рома делал, когда ему нечего ответить, но признавать это он не хотел.
— Я поговорю с ней, — пообещал он.
Он не поговорил.
На четвёртый день Клавдия Петровна вошла в нашу комнату без стука. Я лежала под одеялом и читала рабочие письма в телефоне, потому что коллега попросила подменить в чате.
— Ты вроде болеешь, а в телефоне сидишь, — сказала свекровь. — Значит, не так уж плохо. Могла бы хоть картошку почистить.
— У меня температура тридцать семь и четыре.
— При тридцати семи и четыре люди на заводах стоят. Мой покойный муж с температурой тридцать восемь смену отрабатывал и не жаловался.
Она положила на тумбочку пакет с картошкой. Пять штук, в земле. И ушла.
Я встала, дошла до кухни, почистила картошку. Руки тряслись, лоб был мокрый. Вернулась, легла и заплакала. Не от обиды даже. От бессилия.
К вечеру пришёл Рома. Клавдия Петровна подала ему жареную картошку с котлетой. Мне досталась та же картошка, но без котлеты и на отдельной маленькой тарелке.
— Мам, дай ей котлету, — сказал Рома.
— Котлет четыре штуки. Тебе две и мне две. Фарш из моей пенсии.
Рома молча разрезал свою котлету пополам и положил мне на тарелку. Клавдия Петровна поджала губы, но ничего не сказала.
Я смотрела на этот кусок котлеты. Половинка. Вот что мой муж смог для меня сделать. Половинку котлеты.
На пятый день я впервые подумала об уходе.
Не из брака. Из этой квартиры. Потому что дело было уже не в еде. Клавдия Петровна выстроила систему. Мыло в ванной: одно хозяйственное для меня, душистое для «своих». Полотенца: мне серое, застиранное. Чай: мне пакетик, Роме заварной из чайника.
Каждая мелочь сама по себе ерунда. Подумаешь, полотенце. Подумаешь, пакетик чая. Но вместе они складывались в послание, которое я читала каждый час: ты здесь лишняя.
И Клавдия Петровна не злилась. Она была спокойна и уверена. Вот что пугало больше всего. Она действительно считала, что поступает справедливо.
Вечером пятого дня я позвонила подруге Свете.
— Свет, у тебя комната свободна?
— Свободна. А что случилось?
— Мне надо пожить отдельно. Неделю-две, пока квартиру отремонтируют.
— Приезжай. Только у меня диван старый и кот.
— Диван и кот мне подходят.
Я положила трубку. Рома сидел рядом и смотрел на меня.
— Ты серьёзно? — спросил он.
— Серьёзно.
— Из-за щей?
— Из-за того, что я пятый день болею в доме, где мне дают понять, что я не заслуживаю нормальной еды. И ты это видишь, Ром. Каждый день видишь.
Он молчал.
— Ты можешь поехать со мной, — сказала я. — Или остаться.
— У Светки однушка. Куда мы вдвоём?
— В нашу квартиру через неделю пустят. Потерпим на диване.
— Мама обидится.
— А я, по-твоему, не обижена?
Он снова потёр шею.
Утром шестого дня я собрала сумку. Вещей немного: мы и привезли-то два чемодана. Температура упала до тридцати семи ровно, голова уже не кружилась.
Клавдия Петровна стояла в коридоре.
— Уходишь?
— Да.
— Ромочка, скажи ей!
Рома стоял у двери в ботинках. Он надел куртку.
— Мам, мы оба уходим, — сказал он тихо.
Клавдия Петровна посмотрела на сына. Потом на его сумку.
— Ты выбираешь её? Она тебя даже накормить не может, когда здорова.
— Мам, ты кормила её пустыми щами. Она болела.
— Я кормила как считала правильным!
— Вот и мы уходим, как считаем правильным.
Он взял мою сумку, открыл дверь. Я шагнула на лестничную площадку. Пахло старым подъездом: побелка, кошки, чуть-чуть сигаретный дым.
Клавдия Петровна не вышла за нами. Дверь закрылась тихо.
У Светки действительно был старый диван. Продавленный, с вытертой обивкой цвета увядшей сирени. И рыжий кот Персик, который сразу лёг мне на ноги.
Рома сидел на кухне и пил чай. Света дала ему большую кружку, нормальную заварку и две сушки.
— Спасибо, — сказал он Свете. Потом помолчал и добавил: — Извини, что так вышло.
— Мне-то за что извиняться, — ответила Света. — Ты Любе скажи.
Он посмотрел на меня. Я стояла в дверях кухни, в чужих тапочках, с температурой и красным носом.
— Люб, я должен был раньше.
— Да.
— Я не знал, как с ней.
— Ром, ты знал. Ты просто не хотел.
Он опустил глаза. И кивнул.
Мы прожили у Светы девять дней. Спали на диване, Персик спал между нами. Рома ездил на работу, я долечивалась и вышла с больничного. Управляющая компания задержала ремонт на три дня, но потом пустили.
Квартира пахла штукатуркой и новым линолеумом. На кухне не было штор, и мартовское солнце било прямо в глаза.
Я сварила борщ. Густой, с говядиной. Налила две одинаковые тарелки.
Рома сел за стол. Взял ложку. Посмотрел на свою тарелку, потом на мою. Одинаковые.
— Вкусный, — сказал он.
— Я знаю.
Клавдия Петровна звонила Роме каждый вечер. Он брал трубку, говорил коротко. Мне она не звонила. Я и не ждала.
Однажды Рома положил трубку и сказал:
— Мама спрашивает, когда мы приедем в гости.
— Когда она поставит мне нормальную тарелку, — ответила я.
Он посмотрел на меня. Потом кивнул и набрал её номер.
— Мам, Люба сказала: когда поставишь ей нормальную тарелку. И я с ней согласен.
Тишина в трубке длилась секунд десять.
— Я подумаю, — сказала Клавдия Петровна.
Ну, пусть думает. А я пока ем свой борщ. С мясом, со сметаной, с чёрным хлебом. И никому не должна за это объяснять.
