В пятницу вечером я собирала сумки на дачу. Двенадцать трёхлитровых банок, промытых и перевёрнутых на полотенце. Пачка крышек. Мешок сахара на пять килограммов, я его еле донесла из магазина. Новый навесной замок для бани, потому что старый заржавел и открывался только после того, как постучишь по нему молотком. Мешковина для роз. Резиновые сапоги, которые я уже две недели забывала отнести в машину.
Конец сентября. Пора закрывать сезон. Слить воду из труб, выкопать морковь, укрыть розы, закатать последние огурцы. Я каждый год делаю это одна, в последнюю субботу сентября, и каждый год это для меня как маленький праздник. Прощание с летом.
Дача у меня от папы. Он строил её сам, своими руками, двадцать лет подряд, каждые выходные. Сначала сарайчик, потом дом с верандой, потом баню. Печку клал с соседом-печником, дядей Мишей, и они два дня спорили, куда выводить трубу. Папа умер шесть лет назад и оставил дачу мне. По завещанию. Я его единственная дочь.
Сумки я носила в прихожую и складывала у двери. Утром оставалось только закинуть всё в машину и поехать.
А когда я пошла повесить на крючок куртку, увидела, что ключей нет.
У нас в прихожей висит ключница. Деревянная, в виде домика, я её на ярмарке купила. На крючке слева всегда висят мои ключи от машины. С брелоком в виде войлочного котика, серого, с зелёными глазами-бусинками. Я его сама сшила, когда училась валять из шерсти. Котика невозможно не заметить.
Котика не было.
Я проверила карманы куртки. Сумку. Тумбочку. Полку с шапками. Я даже в холодильник заглянула, потому что однажды, лет пять назад, в запарке положила туда пульт от телевизора.
— Коля! — позвала я. — Ты мои ключи не видел?
Николай сидел в зале перед телевизором. Шёл какой-то футбол. Он даже не обернулся.
— Не видел.
— А кто видел? Они всегда тут висят. Я завтра на дачу еду.
И тут он засмеялся. Громко, раскатисто, откинувшись на спинку дивана.
— Никуда ты не поедешь, Галь! Мама спрятала твои ключи от машины, сиди дома!
Я стояла в дверях зала и не понимала, шутит он или нет.
— В смысле спрятала?
— В прямом, — сказал Коля, продолжая смеяться. — Она сегодня заходила, пока ты на работе была. Сказала, нечего тебе в такую погоду по трассе мотаться. Дождь обещают. Ты устала, у тебя давление. Посиди дома, отдохни. Мама о тебе заботится, между прочим.
— Коля, какое давление? Мне пятьдесят семь лет, а не девяносто. И дождь обещают в понедельник, я смотрела. Мне воду надо слить, пока не подморозило. Трубы порвёт.
— Да не порвёт ничего, — отмахнулся он. — На следующих выходных вместе съездим. Я тебе помогу.
За двадцать шесть лет брака Коля ни разу не помог мне закрыть дачу. Он вообще не любил туда ездить. Говорил, что у него от земли спина болит. Зато его мама, Валентина Семёновна, дачу обожала. Каждое лето с июня по август жила там безвылазно. Высаживала свои помидоры, варила варенье, звала в гости своих подружек по подъезду. Соседям по участку она представлялась хозяйкой. Я это знала, но не обижалась. Пусть старушка радуется. Ей восемьдесят два года, у неё больше ничего нет, кроме этих летних месяцев на свежем воздухе.
— Коля, позвони маме, — сказала я. — Пусть скажет, куда положила.
— Не буду я ей звонить, она спит уже.
— В восемь вечера?
— Она рано ложится.
Он снова повернулся к телевизору. И тут у него в кармане завибрировал телефон. Коля посмотрел на экран, быстро встал и вышел на балкон. Закрыл за собой дверь.
Я стояла в зале и смотрела на его спину через стекло. Он говорил тихо, отвернувшись, прикрывая рот рукой. Так он раньше никогда не делал. Коля вообще по телефону разговаривает громко, на весь дом, как будто собеседник стоит в соседнем районе.
Через пять минут он вернулся. Лицо было какое-то напряжённое.
— Кто звонил? — спросила я.
— Стас, — буркнул он. — Про рыбалку спрашивал.
Стас — его младший брат. Сорок восемь лет, жена Оксана, сын Тимофей двенадцати лет. Живут в Каменске-Уральском. Стас всю жизнь пытается открыть какой-нибудь бизнес, и всё время что-то не получается. То шиномонтаж прогорел, то магазин автозапчастей, то доставка шашлыков. Я уже сбилась со счёта.
Стас никогда не ездил на рыбалку. У него морская болезнь даже в лодке на пруду.
Я ничего не сказала. Пошла на кухню, налила себе чаю и села у окна. Думала.
Что-то было не так. Сначала ключи. Потом этот звонок на балконе. Потом Стас и рыбалка. Потом Колино «сиди дома» и этот странный, слишком громкий смех.
Я вспомнила, что последние две недели Валентина Семёновна ни разу мне не позвонила. Обычно она звонит каждый вечер. Жалуется на давление, на соседей, на цены в аптеке. Рассказывает, что показывали в передаче про здоровье. А тут две недели тишины. Я даже спросила у Коли, не заболела ли мама. Он сказал, что всё нормально, просто у неё сериал новый начался.
А ещё я вспомнила, что в прошлые выходные хотела съездить на дачу за кабачками. И Коля тоже меня отговорил. Сказал, что у его друга юбилей, и мы обязательно должны пойти. Мы пошли. Друг, кажется, сам удивился, что мы пришли, никакого юбилея у него не было, просто посидели.
Я допила чай, помыла чашку и пошла спать. Коля ещё долго сидел в зале перед телевизором. Потом опять выходил на балкон. Я слышала через стену, как он говорит: «Да, да. Нет, не поедет. Я сказал, не поедет. Всё нормально».
Не поедет.
Я лежала в темноте и смотрела в потолок. И чем дольше лежала, тем яснее понимала: он не заботится о моём давлении. Он не хочет, чтобы я попала на дачу. На мою дачу. Которую мне оставил папа.
Почему?
В шесть утра я встала. Тихо оделась. Коля храпел в спальне, раскинув руки. Я взяла свою сумку, надела куртку и вышла из квартиры. Сумки с банками оставила у двери. Не до банок сейчас.
Валентина Семёновна живёт в соседнем доме. В десяти минутах пешком. У неё двухкомнатная квартира на втором этаже, в которой она прожила пятьдесят лет. Раньше вместе со свёкром, а после его смерти одна.
Я позвонила в дверь в половине седьмого утра.
Открыла она не сразу. Сначала я услышала шарканье тапочек, потом щёлкнул глазок. Потом долгая пауза. Потом дверь приоткрылась на цепочке.
— Галя? — Валентина Семёновна стояла в байковом халате в цветочек, с сеточкой на голове. Лицо у неё было испуганное. — Ты чего так рано? Случилось что?
— Здравствуйте, мама, — сказала я. — Откройте, пожалуйста.
Она помедлила. Потом сняла цепочку.
Я вошла в прихожую. У неё там тоже есть ключница, простая, пластмассовая, ещё советская. На ней висели её ключи от квартиры, ключ от почтового ящика и связка, которую я сразу узнала. Три ключа на кольце с деревянной биркой, на бирке выжжено: «Дача». Папа выжигал. Этот запасной комплект я дала Валентине Семёновне лет пять назад, чтобы она могла ездить туда летом, когда меня нет.
А в кармане её пальто, висевшего рядом, торчал хвостик серого войлочного котика.
Я ничего не сказала. Ни слова. Вытащила котика из её кармана. Потом сняла с крючка связку с деревянной биркой. Положила оба комплекта в свою сумку и застегнула молнию.
Валентина Семёновна смотрела на меня, открыв рот.
— Галя, — наконец выдохнула она. — Галя, ты что… Ты куда? Не надо туда ехать! Слышишь? Не надо!
Я повернулась и вышла. Спустилась по лестнице. За спиной хлопнула дверь, потом я услышала, как Валентина Семёновна кричит кому-то в телефон:
— Коля! Коля, она ключи забрала! Она едет туда!
Туда. Не «на дачу». Туда.
Машина стояла у нашего подъезда. Моя старенькая «Гранта» вишнёвого цвета. Я села за руль, завела мотор и только тогда заметила, что у меня трясутся руки. Посидела минуту, подышала. Телефон в сумке звонил не переставая. Коля. Потом снова Коля. Потом Валентина Семёновна. Потом опять Коля.
Я выключила звук и выехала со двора.
До дачи шестьдесят километров. Сначала по трассе, потом по разбитой дороге через деревню Кашино, потом через лес. Я знаю эту дорогу наизусть. Каждую яму, каждый поворот. Папа возил меня по ней на своём «Москвиче», когда мне было десять лет, и учил считать сосны. «Галчонок, а ну-ка, сколько сосен до поворота?» Я ни разу не досчитала, вечно сбивалась.
В это утро я тоже считала сосны. Чтобы не думать.
К садовому товариществу я подъехала в начале девятого. Солнце уже встало, туман над полями рассеивался. Ворота товарищества были открыты. Я проехала по центральной улице мимо знакомых участков: вот дом Петровичей с синими ставнями, вот участок бабы Нюры, заросший малиной, вот пустырь, где раньше стоял дом, который сгорел лет десять назад.
И вот мой.
Я остановила машину и не сразу вышла.
У моих ворот стояла чужая машина. Старый чёрный внедорожник с каменскими номерами. Я его знала. Это была машина Стаса.
На заборе, на моём зелёном заборе, который мы с папой красили каждую весну, висела спутниковая тарелка. Новенькая, белая. У калитки стоял детский велосипед. На верёвке между яблоней и баней сушилось бельё: мужские рубашки, детские футболки, женские кофты. Много белья. Так сушат, когда живут постоянно, а не приезжают на выходные.
А на месте старой черёмухи, которую папа посадил в год моего рождения, было пусто. Только пень. Свежий, светлый, с липкими каплями на срезе. Рядом, на расчищенном пятачке, была насыпана щебёнка. Видимо, сделали парковку.
Я вышла из машины и открыла калитку своим ключом с деревянной биркой. Замок, кстати, открылся не сразу. Кто-то его смазывал, и неправильно, маслом для сковородки, он был весь липкий.
Во дворе меня встретил мальчик. Худенький, в резиновых сапогах, с удочкой. Тимофей. Я его видела последний раз на Новый год. Он узнал меня, заулыбался.
— Тётя Галя! Здрасте! А вы к нам в гости?
К нам в гости.
— Здравствуй, Тимоша, — сказала я. — А мама с папой где?
— Мама бельё стирает, а папа спит ещё. Позвать?
— Позови, пожалуйста.
Он убежал в дом. Я стояла посреди своего двора и оглядывалась. Мои грядки с морковью были перекопаны. Кто-то уже выкопал морковь и свёклу. На веранде стояли чужие сапоги, чужие куртки на гвоздях, чужой пылесос. Дверь в баню была распахнута, а там, я видела отсюда, на полках лежали какие-то коробки, мешки, свёрнутые ковры. Будто склад.
Из дома вышла Оксана. В спортивном костюме, с полотенцем на плече. Увидела меня и остановилась как вкопанная.
— Ой, — сказала она. — Галина Андреевна… А мы вас не ждали.
— Я поняла, — сказала я.
За её спиной появился Стас. Заспанный, в трико и майке, с отпечатком подушки на щеке. Посмотрел на меня, потом на Оксану, потом снова на меня.
— Галя. Привет. А ты чего… Мама сказала, ты не приедешь.
— Мама мне ключи спрятала, — сказала я. — Чтобы я не приехала. Только я всё равно приехала. Стас, что вы тут делаете?
Стас потёр лицо ладонями. Посмотрел на жену. Оксана отвела глаза.
— Живём, — сказал он наконец.
— Давно?
— Три недели.
Три недели. Значит, как раз с того времени, когда Валентина Семёновна перестала мне звонить. И когда Коля отговорил меня ехать за кабачками.
— Кто вам разрешил?
— Мама разрешила, — сказал Стас. — И Колька. Они сказали, ты не против. Что вы с Колькой всё обсудили.
— Мы ничего не обсуждали, — сказала я. — Я первый раз об этом слышу.
Стас вздохнул и сел на ступеньку крыльца. Оксана села рядом. Тимофей куда-то убежал со своей удочкой, наверное, к пруду.
И Стас рассказал.
Весной у него прогорел очередной бизнес. На этот раз автомойка. Он взял под неё кредиты, потом ещё микрозаймы, чтобы закрыть кредиты. Потом ещё. Потом пришли коллекторы. В июле им пришлось продать квартиру в Каменске, чтобы расплатиться. Квартира ушла почти вся на долги. Остались какие-то копейки. Снимать жильё не на что, работы у Стаса пока нет, Оксана работает продавщицей на полставки.
— Мы к маме хотели, — сказал Стас. — Но у неё двушка, мы там впятером с ней не поместимся, там же ещё её вещи, всё забито. Она и предложила: езжайте на дачу. Там дом тёплый, печка есть, баня. Галя всё равно только летом туда ездит. А зимой дом пустой стоит.
— А я, значит, не должна была узнать?
— Мама сказала, что Колька с тобой поговорит. Потом, когда мы обустроимся. Чтобы ты не расстраивалась раньше времени.
Я смотрела на них. На Стаса, помятого, небритого, с какими-то затравленными глазами. На Оксану, которая теребила полотенце и боялась поднять на меня взгляд. На детский велосипед у калитки.
Мне было их жалко. Правда жалко. Но злость была сильнее.
— А черёмуху зачем спилили? — спросила я.
Стас растерянно оглянулся на пень.
— Так машину ставить негде было. Мама сказала, она всё равно старая, гниёт изнутри.
— Её папа посадил, — сказала я тихо. — В год, когда я родилась. Ей пятьдесят семь лет было. Как мне.
Стас опустил голову. Оксана вдруг всхлипнула.
— Галина Андреевна, простите нас. Мы не знали. Нам сказали, что это не имеет значения.
— Что ещё вам сказали? — спросила я.
Оксана посмотрела на мужа. Он покачал головой, но она уже не могла остановиться. Видимо, ей давно хотелось кому-то рассказать.
— Мама Валя сказала, что мы тут пропишемся, — выпалила она. — Чтобы Тимошу в местную школу оформить, в Кашино. Он уже туда ходит, мы договорились, пока без прописки взяли. И что потом, когда мы пропишемся, нас уже никто не выгонит. Что есть такой закон, если ребёнок прописан, то его на улицу выставить нельзя. А потом, когда вы привыкнете, мама Валя с Колей вас уговорят переписать дачу на Колю. Ну, чтобы всё было в семье. А Коля нам потом отпишет. Мама Валя сказала, что так будет справедливо. Что у вас и так квартира есть, а у нас ничего.
Я слушала её и не могла поверить. Всё было спланировано. Ключи. Отговорки. Звонки на балконе. Коля всё знал. Он три недели смотрел мне в глаза, ел мой борщ, спал со мной в одной постели и знал, что его брат живёт на моей даче. И что его мама уже распределила мою дачу, папину дачу, между своими сыновьями.
— Оксана, — сказала я. — Прописаться вы здесь не могли и не сможете. Для того чтобы прописаться в доме, нужно согласие собственника. Собственник — я. Я своего согласия не давала и не дам. Без меня ни один паспортный стол вас сюда не зарегистрирует. И никакого закона о том, что ребёнка нельзя выселить, нет. Есть закон, что ребёнка нельзя выселить из того жилья, где у него есть право жить. А у Тимоши здесь права нет. Как и у вас.
— Но мама Валя…
— Мама Валя, — перебила я, — ничего не решает. Эта дача досталась мне по наследству от моего отца. Это моё личное имущество. Даже Коля, мой муж, не имеет на неё никаких прав. Ни половины, ни четверти. Потому что наследство — это не совместно нажитое. И переписывать я её ни на кого не собираюсь.
Стас молчал. Оксана вытирала слёзы полотенцем.
Где-то за воротами загудела машина. Я обернулась. По улице товарищества ехало такси, жёлтое, с шашечками. Остановилось у моих ворот. Из него вылез Коля. Следом, кряхтя и опираясь на палочку, выбралась Валентина Семёновна.
Они приехали на такси. Шестьдесят километров. Видимо, очень торопились.
Коля вошёл в калитку первым. Лицо красное, куртка нараспашку. Он явно собирался с ходу на меня наорать, я знаю этот его взгляд. Но увидел Оксану в слезах, Стаса на крыльце с опущенной головой и меня посреди двора. И затормозил.
— Галя, — сказал он. — Галя, я сейчас всё объясню.
— Объясни, — сказала я. — Только не мне. Объясни папиной черёмухе. Вон её пень.
Коля посмотрел на пень. Кажется, он тоже видел его впервые. Он дёрнул щекой и повернулся к матери.
— Мам, ты зачем черёмуху спилить разрешила?
— А что такого? — Валентина Семёновна уже добралась до крыльца, опираясь на палочку. Отдышалась. — Дерево старое, ветки на провода ложились. Ещё бы упало на машину. И вообще, Коля, ты не про черёмуху думай. Ты про брата думай. Про племянника родного.
Она повернулась ко мне. И в её лице не было ни капли смущения. Только обида. Как будто это я перед ней виновата.
— Ты что устроила, Галя? — спросила она. — Врываешься ко мне с утра, как налётчица. Хватаешь ключи. Ни здрасте, ни до свидания. Я чуть с сердцем не слегла.
— Вы спрятали мои ключи, мама, — сказала я. — Чтобы я не попала на свою дачу. Я просто их забрала.
— На свою! — всплеснула она руками. — Слышишь, Коля? На свою! А кто тут каждое лето горбатится? Кто помидоры сажает, кто грядки полет? Я! А она приезжает раз в месяц, три огурца сорвёт и уезжает. Это не твоя дача, Галя. Это семейная дача. Наша.
— Эту дачу построил мой отец, — сказала я, стараясь говорить спокойно. — Своими руками. И оставил мне. По завещанию. Вы тут летом отдыхаете, потому что я вам разрешила. Я вам сама ключи дала. Но это не значит, что вы можете распоряжаться ею без меня.
— Ты жадная, — сказала Валентина Семёновна. — Всегда была жадная. Я Коле ещё на свадьбе говорила: присмотрись к ней, у неё глаза расчётливые. У Стасика беда, внук без крыши над головой остался, а ей дом жалко. Зимой пустой стоять будет, мыши грызть, а ей жалко. Не по-людски это, Галя. Не по-христиански.
— А по-христиански — прятать от меня ключи? — спросила я. — По-христиански — за моей спиной заселять сюда людей и планировать, как у меня дачу отобрать? Оксана мне всё рассказала. И про прописку, и про то, как вы с Колей собирались меня уговорить переписать дачу.
Валентина Семёновна метнула на Оксану такой взгляд, что та съёжилась.
Коля наконец заговорил:
— Галь, ну никто ничего не отбирал. Просто хотели как лучше. Ну представь, ты бы сразу узнала, ты бы сразу в крик. А так бы они пожили, обустроились, ты бы привыкла. Ну не зверь же ты, в самом деле. Ребёнок тут, в школу ходит.
— Коля, — сказала я. — Если бы вы пришли ко мне и сказали: Галя, у Стаса беда, им негде жить, давай пустим их на дачу до весны, пока он работу найдёт. Я бы, может, и согласилась. Даже, скорее всего, согласилась бы. Я не зверь, ты прав. Но вы не пришли. Вы решили всё за моей спиной. Три недели ты смотрел мне в глаза и врал. А вчера смеялся надо мной. «Сиди дома». Ты помнишь, как ты смеялся?
Коля отвёл глаза.
— Ну пошутил я, — пробормотал он.
— Ты не пошутил, — сказала я. — Ты меня в собственном доме запер. Как девочку. Мама ключики спрятала. А ты сидел перед телевизором и хохотал.
Все молчали. Где-то за баней квакала последняя в этом году лягушка. Со стороны пруда прибежал Тимофей с пустым ведёрком и остановился у калитки, испуганно глядя на взрослых. Оксана позвала его к себе, и он спрятался за её спину.
— И что теперь? — спросила Валентина Семёновна, поджав губы. — Выгонишь их? С ребёнком? На улицу? Под зиму?
Вот тут мне стало по-настоящему тяжело. Потому что я смотрела на Тимошу, на его резиновые сапоги и худые плечи, и понимала: он ни в чём не виноват. Он не спиливал черёмуху. Он не прятал ключи. Он просто мальчик, которого взрослые привезли сюда и сказали: теперь ты здесь живёшь.
Я долго молчала. Потом сказала:
— Нет. На улицу не выгоню.
Валентина Семёновна торжествующе посмотрела на Колю. Но я не закончила.
— Стас, Оксана. Вы можете жить здесь до конца декабря. Три месяца. Этого хватит, чтобы Стас нашёл работу, а вы подыскали съёмное жильё. Я могу даже помочь с первым месяцем аренды, если будет совсем туго. Но прописывать вас здесь я не буду. Дарить кому-то дачу тоже не буду. Тридцать первого декабря вы отдаёте мне ключи. Все ключи, включая те, что вы наверняка уже сделали. Договорились?
Стас поднял голову. Посмотрел на меня долго, внимательно. Потом кивнул.
— Договорились. Спасибо, Галя. Правда спасибо.
— И вот что, — добавила я. — Мы с вами это подпишем. Договор безвозмездного пользования, до тридцать первого декабря. Не потому, что я вам не верю. А потому, что я больше никому в этой семье на слово не верю.
Оксана кивнула, вытирая глаза. Стас протянул мне руку, и я её пожала.
А Валентина Семёновна стукнула палочкой по крыльцу.
— Ну и договаривайтесь, — сказала она. — А я в этот дом больше ни ногой. Раз он не семейный, а её личный. Коля, поехали. Вызывай такси.
Коля растерянно смотрел то на неё, то на меня.
— Мам, подожди, ну куда ты…
— Поехали, я сказала!
И вот тут случилось то, что я потом долго вспоминала. Коля постоял, помялся. Посмотрел на меня. Потом на мать. И пошёл за ней к калитке. Не сказав мне ни слова.
Такси долго не ехало, всё-таки садовое товарищество в лесу. Они стояли у ворот минут двадцать. Коля курил, хотя бросил пять лет назад, Валентина Семёновна сидела на лавочке и демонстративно смотрела в другую сторону. Я в это время сливала воду из труб. Одна, как и каждый год. Стас потом подошёл и помог мне открутить заевший кран. Молча.
Пока я возилась с кранами, через забор меня окликнула баба Нюра. Ей под девяносто, но она всё видит и всё слышит, как радар.
— Галочка, — зашептала она, оглядываясь на ворота, где стояла Валентина Семёновна. — Я тебе скажу, а ты не обижайся. Твоя свекровь ещё в августе всем тут рассказывала, что дачу скоро на Стасика перепишут. Что ты согласная. Что вы уже к нотариусу ходили. Я ещё удивилась: как же так, Андреич же её тебе оставил, он при мне говорил. А она: «Галя у нас добрая, Галя поймёт». Я уж думала, ты правда отдала.
— Не отдала, баба Нюра, — сказала я. — И не отдам.
— И правильно, — кивнула она и перекрестилась. — Отец-то бы твой в гробу перевернулся. Он над каждой доской тут трясся.
Значит, ещё в августе. Значит, всё решили задолго до того, как у Стаса кончились деньги на съёмное жильё. Решили и разнесли по всему товариществу. Только меня забыли спросить.
Когда такси наконец приехало, Коля обернулся у машины.
— Галь, ты домой-то когда вернёшься? — спросил он.
— Вечером, — сказала я. — Сначала дела доделаю.
Он кивнул и сел в машину.
Вечером я вернулась домой. Квартира была пустая. На ключнице висели Колины ключи. На кухонном столе лежала записка: «Поживу пока у мамы. Ей плохо, давление. Подумай над своим поведением».
Над своим поведением. Я прочитала эту записку три раза. Потом скомкала и выбросила в мусорное ведро.
Банки для огурцов так и стояли в прихожей. Двенадцать штук, перевёрнутые, на полотенце. Огурцы в тот год я так и не закатала. Первый раз за шесть лет, с тех пор как не стало папы.
Коля прожил у матери почти два месяца.
Первую неделю он не звонил вообще. Потом начал звонить по вечерам, коротко, по делу. Где лежат его зимние ботинки. Оплатила ли я коммуналку. Не видела ли я его зарядку от телефона. Про дачу, про Стаса, про свою мать он не говорил ни слова. Я тоже.
Моя дочь Юля, которая живёт в Перми с мужем и двумя детьми, узнала обо всём от меня в первый же вечер. Я не собиралась ей рассказывать, не хотела расстраивать. Но она позвонила, услышала мой голос и сразу спросила: «Мам, что случилось?» И я не выдержала.
Юля слушала молча. А потом сказала:
— Мам, я бабушку Валю люблю. Правда. Но она всю жизнь считала, что всё вокруг принадлежит её сыновьям. И папа всю жизнь ей в этом подыгрывал. Ты просто раньше не замечала, потому что тебе нечего было делить.
— Юль, а я правильно сделала? — спросила я. — Может, надо было их просто пустить? Раз у них беда?
— Ты их и пустила, мам, — сказала Юля. — До весны почти. С ребёнком. После всего, что они натворили. Ты святая, если честно. Я бы на твоём месте их в тот же день на улицу выставила.
— Юля!
— Шучу, — вздохнула она. — Не выставила бы. Я же твоя дочь.
В конце ноября Коля пришёл домой. С цветами, с тортом, побритый, в чистой рубашке. Постоял в прихожей, посмотрел на ключницу, на моего войлочного котика, который снова висел на своём крючке.
— Галь, — сказал он. — Давай мириться.
Мы сели на кухне. Я налила ему чаю. Он долго крутил чашку в руках, как это делают мужчины, когда им надо сказать что-то трудное.
— Мама переживает, — сказал он наконец. — Сильно. Давление скачет. Говорит, что ты её опозорила перед Стасом и перед соседями по даче.
— Я её опозорила? — переспросила я.
— Ну, она так считает, — поморщился он. — Галь, я тут подумал. Может, нам и правда дачу на меня переоформить? Ну, чтобы маму успокоить. Всё равно же всё общее. Мы муж и жена. Какая разница, на ком записано?
Я смотрела на него и не верила своим ушам. Два месяца. Два месяца он жил у матери, и за эти два месяца ничего не понял. Ни-че-го.
— Коля, — сказала я. — Если разницы нет, давай оставим как есть. На мне.
Он поставил чашку.
— Ты что, мне не доверяешь?
— Нет, — сказала я честно. — После того, как ты три недели врал мне в глаза и смеялся надо мной, пока твой брат пилил папину черёмуху, я тебе не доверяю. И дачу я не перепишу ни на тебя, ни на маму, ни на Стаса, ни на кого. Никогда. Её папа мне оставил. Мне.
Коля встал. Постоял у окна. Потом сказал, не оборачиваясь:
— Мама была права. Ты расчётливая.
— Может быть, — сказала я. — Только это ведь не я пыталась забрать чужое. Это вы.
Он ушёл обратно к матери в тот же вечер. Дверью не хлопнул, просто тихо прикрыл её за собой, и от этой тишины было почему-то ещё обиднее. Торт так и остался на столе, я потом отнесла его соседке с третьего этажа, у неё внуки.
Тридцать первого декабря, в половине одиннадцатого утра, в мою дверь позвонили. На пороге стоял Стас. Один, в новой рабочей куртке с логотипом какого-то склада. В руках у него были ключи. Целая связка: мой комплект с деревянной биркой и ещё два, новенькие, блестящие, явно недавно сделанные.
— Вот, — сказал он и протянул мне ключи. — Все, что были. Больше нет, честное слово.
— Проходи, Стас, — сказала я. — Чаю выпьешь?
Он прошёл на кухню, сел. Рассказал, что устроился кладовщиком на склад в Каменске, зарплата небольшая, но стабильная. Что Оксана нашла подработку, моет полы в поликлинике по вечерам. Что они сняли однушку недалеко от школы, куда раньше ходил Тимоша, и Тимоша вернулся к своим друзьям и очень рад. Что дачу они оставили чистой, печку протопили на прощание, воду слили, как я показывала.
— Я там ещё кое-что сделал, — сказал он смущённо. — Ну, ты увидишь весной.
— Что сделал?
— Увидишь.
Перед уходом он постоял в прихожей, мял в руках шапку.
— Галь, ты прости нас. И маму прости, если сможешь. Она не со зла. Она просто… Она всю жизнь считает, что мы с Колькой у неё самые бедные и несчастные, и нам все должны. А ты нас выручила. Хотя могла не выручать. Я этого не забуду.
— Коля знает, что ты здесь? — спросила я.
Стас помолчал.
— Знает. Он сказал, что я предатель. Что я должен был за маму стоять.
Он ушёл. А я долго стояла у окна и смотрела, как он идёт через двор к своему старому чёрному внедорожнику. Предатель. Брат, который выполнил обещание и вернул ключи, для Коли оказался предателем. А сам Коля, получается, был верным сыном.
Весной, в начале мая, я приехала на дачу открывать сезон. Одна, как всегда. Открыла калитку ключом с деревянной биркой, вошла во двор и остановилась.
На месте спиленной черёмухи, рядом с пнём, стоял молодой саженец. Тоненький, в человеческий рост, привязанный к колышку. На колышке висела картонная бирка, подписанная корявым Стасовым почерком: «Черёмуха. Сорт Сибирская красавица. Прости».
Щебёнку с парковки он убрал. Всю, до последнего камешка.
Я стояла перед этим саженцем и плакала. Первый раз за всю эту историю. Не от обиды. От того, что хоть кто-то в этой семье понял.
Коля так и не вернулся. Летом я подала на развод. Он не возражал. Делить нам было особенно нечего: квартира, в которой мы жили, была куплена в браке, её разделили пополам, и я выкупила его долю, взяв небольшой кредит. Машину он забирать не стал, сказал, что ему и так тошно. Дачу он даже не пытался упоминать. Видимо, кто-то ему наконец объяснил про наследство.
Валентина Семёновна со мной не разговаривает. Соседям по подъезду рассказывает, что невестка выгнала её сына на улицу и отобрала у семьи дачу. Мне передают. Я не спорю.
А черёмуха прижилась. В этом году впервые зацвела. Три тоненькие веточки, белые, душистые. Я сфотографировала её и отправила Юле. И Стасу. Стас ответил через минуту: «Тимоха говорит, что летом приедет помогать. Если пустишь».
Я написала: «Пущу».
А теперь скажите мне честно. Правильно ли поступила Галина, что пустила брата мужа с семьёй пожить до Нового года после всего, что они натворили? Или надо было сразу выставить всех за ворота, и точка? И кто, по-вашему, виноват больше: свекровь, которая всё придумала, или муж, который прятал ключи и смеялся? Пишите в комментариях, мне очень интересно, на чьей вы стороне.
