Вера полгода откладывала на часы к юбилею мужа. Из ювелирного она вышла с коробкой в сумке, а через витрину кафе увидела, как Глеб держит за руку девушку вдвое моложе. Вечером она накрыла стол. Только гостей позвала других.
Продавщица защёлкнула браслет на подушечке и повернула часы циферблатом к свету. Стрелки дрогнули, и Вера поймала себя на том, что задержала дыхание, как перед прыжком в холодную воду.
— Гравировку сделаем к трём, — сказала девушка за прилавком. — Текст оставляете тот, что в заявке?
— Тот.
— «Г. от В. Двадцать лет, и дальше». Запятую ставим?
— Ставим.
Вера сама не знала, зачем ей эта запятая. Просто казалось, что без неё слова идут слишком гладко, а в жизни у них гладко никогда не было. Были ремонты, долги за машину, Сонина ангина в три года, когда они сидели по очереди у кроватки до рассвета. Была его мама с её привычкой переставлять кастрюли. Но было и «дальше». Именно его она и хотела выгравировать.
Часы стоили сорок восемь тысяч. Она откладывала с марта, по две-три тысячи с каждой зарплаты, складывала в конверт между страницами старой кулинарной книги. Глеб в эту книгу не заглядывал никогда. Он вообще не заглядывал на кухонную полку, где стояли её вещи: баночка с лавровым листом, треснувшая сахарница, которую жалко выбросить, эта книга с пятнами от свёклы.
Она вышла из ювелирного на улицу. Октябрь пах мокрыми листьями и жареными каштанами из ларька у остановки. До трёх оставалось почти два часа, и Вера решила не ехать домой, а пройтись до площади, взять кофе, посидеть. Когда у неё последний раз было два свободных часа посреди четверга? Она отпросилась с работы под предлогом зубного, и теперь это маленькое враньё приятно щекотало, как будто она прогуливала урок.
На площади открыли новое кафе, с большими окнами до самого тротуара. Вера шла мимо и уже почти прошла, когда краем глаза заметила знакомую куртку. Тёмно-зелёную, с оторванной и пришитой ею же пуговицей на кармане. Пуговица была чуть светлее остальных. Другой не нашлось.
Она остановилась.
Глеб сидел за столиком у окна, спиной к улице, но вполоборота. Сорок шесть лет, седина на висках, которую он называл «благородной» и над которой сам же смеялся. Напротив него сидела девушка. Совсем молодая, лет двадцати с небольшим, светлые волосы собраны в небрежный хвост, красная куртка висит на спинке стула. Девушка плакала. Не громко, а так, как плачут, когда уже устали плакать: вытирала глаза тыльной стороной ладони и смотрела в чашку.
И Глеб протянул руку через стол и накрыл её пальцы своими.
Вера знала этот жест. Двадцать лет назад, в столовой политеха, он точно так же накрыл её руку, когда она рассказывала про отца. Широкая ладонь, чуть шершавая, пальцы сверху. Так, чтобы спрятать чужую руку целиком.
Она стояла на тротуаре, и мимо шли люди, кто-то задел её плечом, извинился. Сумка висела на локте и казалась вдруг очень тяжёлой, хотя в ней лежали только кошелёк, ключи и квитанция из ювелирного.
Глеб достал из внутреннего кармана конверт. Белый, плотный. Положил на стол и подвинул к девушке. Та замотала головой, и тогда он сказал что-то, коротко, и она взяла.
Вера развернулась и пошла прочь. Не быстро. Ровно, как будто ей просто надо было на автобус.
Домой она всё-таки поехала. Часы забрать было нужно, и она вернулась за ними к трём, как договаривались, и девушка за прилавком показала гравировку.
— Красиво получилось, правда?
— Правда.
— Упаковать в подарочную?
— Упакуйте.
Тёмно-синяя бархатная коробка, белая лента. Вера положила её в сумку и тридцать минут ехала в автобусе, держа сумку на коленях обеими руками. Семь остановок, потом пешком мимо аптеки, через двор, где соседский мальчишка гонял мяч о стену гаража. Удар, удар, удар. Она считала эти удары до самого подъезда, чтобы не думать ни о чём другом.
В квартире было тихо. Соня уехала с классом в Казань до воскресенья, и без её музыки из-за двери комнаты дом казался больше, чем был. Вера сняла ботинки, поставила их ровно носками к стене. Прошла на кухню. Налила воду в стакан из-под крана.
Вода подступала к краю.
Она держала стакан, пока холод не прошёл сквозь пальцы, и только потом поставила его на стол, так и не отпив. На столешнице остался мокрый круг.
Что это было? Она перебирала варианты, как перебирают пуговицы в коробке, ища нужную. Коллега? Глеб работал в сервисном центре, чинил промышленные холодильники, коллеги у него были сплошь мужики с руками в мазуте. Племянница? Никаких племянниц у него не было, единственная сестра жила в Норильске и детей не имела. Знакомая, у которой беда? Возможно. Но почему тогда он не сказал утром, куда едет? Утром он сказал: на объект, в Заречный, до вечера.
Заречный был в сорока километрах от площади.
Она села на табурет. Пальцы сами нашли край клеёнки и начали загибать уголок, разгибать, загибать. Вера убрала руки на колени.
Нет, подумала она. Нет, я не буду сидеть и гадать. Двадцать лет я гадала, почему он молчит за ужином, почему не звонит из командировок, почему забыл про Сонин выпускной в девятом классе. Хватит.
Телефон лежал рядом. Она взяла его, открыла переписку с Глебом. Последнее сообщение от него было в одиннадцать утра: «Купи хлеба, если будешь мимо». Хлеба. Она смотрела на это слово, пока буквы не начали расплываться. Потом написала:
«Во сколько будешь?»
Ответ пришёл через четыре минуты.
«К восьми. Пробки из Заречного».
Вера положила телефон экраном вниз.
Она не помнила, когда именно решила. Может, когда мыла руки и увидела в зеркале своё лицо: сжатые губы, красное пятно на шее, которое всегда вылезало, когда она нервничала. А может, когда открыла шкаф в прихожей и увидела его старый чемодан на верхней полке, тот самый, с которым они ездили в Анапу, когда Соне было семь.
Чемодан был тяжёлый и пыльный. Она сняла его, протёрла влажной тряпкой, открыла. Внутри пахло чем-то давним, солнцезащитным кремом и немного морем, или ей только казалось.
Она начала складывать. Рубашки, три голубые и одну серую, в клетку, которую он надевал на родительские собрания. Носки парами, скрученные так, как она скручивала всегда. Бритву. Зарядку. Свитер с оленями, который ему подарила мама.
На свитере Вера остановилась. Тамара Петровна вязала его две зимы, и Глеб носил его под Новый год, смеясь, что похож на школьного физрука. Вера подержала свитер в руках и положила сверху. Пусть.
Потом она пошла на кухню и начала готовить.
Это было странно, и она понимала, что это странно. Но руки хотели работать, и она не стала им мешать. Достала из морозилки курицу, поставила размораживаться в холодную воду. Начистила картошки. Замесила тесто на яблочный пирог, тот самый, по рецепту из той самой кулинарной книги, из которой утром вытащила последние восемь тысяч для часов.
Книга раскрылась на нужной странице сама. Страница была закапана, край обтрёпан. Мука скрипела между пальцами, мягкая и прохладная, и от этого скрипа становилось чуть спокойнее.
В пять позвонила свекровь.
— Верочка, ты дома? Я тут пирожки напекла с капустой, Глебу обещала. Он заскочит?
— Не знаю, Тамара Петровна. Он в Заречном.
— В каком Заречном?
— На объекте.
В трубке помолчали. Секунду, две. Вера слышала, как у свекрови на кухне работает радио, какая-то старая песня про тополя.
— А, ну да, — сказала Тамара Петровна. — Ну да, конечно. Ну ты передай, что пирожки ждут. Я завтра могу сама завезти.
— Приезжайте сегодня.
— Сегодня?
— К восьми. Я пирог пеку. Посидим.
— Да неловко как-то, у вас же…
— Приезжайте, — повторила Вера, и сама удивилась, как спокойно это прозвучало.
Она положила трубку и вернулась к тесту. Та пауза в телефоне застряла где-то под рёбрами и не уходила. Свекровь никогда не молчала. Тамара Петровна могла заговорить почтальона до того, что тот забывал, зачем пришёл. А тут две секунды тишины и радио про тополя.
Знала. Нутром почуяла Вера, что она знала.
Курица оттаяла к шести. Вера натёрла её солью, чесноком и паприкой, уложила на противень поверх картошки. Пирог уже стоял в духовке, и кухня наполнилась запахом корицы и печёных яблок. Запахом воскресенья, запахом Сониного детства.
Оставался телефон Глеба.
Нет, не его телефон. Его телефон был с ним. Но у них был общий планшет, старый, с трещиной в углу экрана, который жил на подоконнике в спальне. Глеб читал с него новости перед сном и иногда отвечал на сообщения, если телефон разряжался. Мессенджер там был подключён к его номеру. Вера знала это давно и ни разу за все годы не открывала.
Она взяла планшет и села на край кровати.
Зачем она это делает? Она знала зачем. Потому что если не посмотреть сейчас, то вечером он придёт, поцелует её в висок, спросит про ужин. И она спросит про Заречный. И он скажет: пробки. И они сядут есть, и она будет жевать курицу и чувствовать, как вокруг неё растёт стена, кирпич за кирпичом, из всего, что не сказано.
Экран засветился. Пароль был Сонин день рождения, ноль четыре ноль семь.
Переписка нашлась сразу, она была третьей сверху. Контакт записан просто: «Лиза». Без фамилии, без смайликов. Вера открыла.
Сообщений было немного. Гораздо меньше, чем она боялась. Последнее от Лизы, сегодня в 15:12: «Спасибо. Я правда не знаю, как отдам». Выше от Глеба: «Не надо отдавать. Мирону нужнее». Ещё выше, неделю назад, фотография. Мальчик лет двух в жёлтом комбинезоне сидит в песке и держит лопатку, как меч.
Вера пролистала вверх. Август. «Я не знаю, как вам сказать, но мама перед смертью велела вас найти». Июль: «Здравствуйте. Вы меня не знаете. Меня зовут Лиза Кравец. Вы когда-то знали мою маму, Нелли».
И ответ Глеба, отправленный через три дня:
«Я приеду. Скажи куда».
Планшет выскользнул из пальцев на покрывало. Вера смотрела на него сверху и видела только угол экрана с трещиной, похожей на ветку.
Нелли. Она слышала это имя. Когда-то, в самом начале, на втором или третьем свидании, Глеб рассказывал про свою жизнь до неё. Про стройотряд, про общагу, про девушку из педагогического, с которой встречался год, а потом она уехала к родителям в Саратов и перестала писать. Он говорил об этом легко, как о погоде. «Молодые были, глупые». Вера тогда даже не запомнила имя. А сейчас оно всплыло, как пузырь со дна.
Лизе на вид было двадцать три. Глеб встречался с Нелли, когда ему было двадцать два.
Она взяла планшет, открыла сообщение от Лизы и нажала «ответить». Пальцы двигались сами, будто кто-то другой набирал текст:
«Лиза, это Глеб. Приходи сегодня к нам домой к восьми, с Мироном. Адрес: Садовая, 14, квартира 37. Хочу познакомить тебя с семьёй».
Отправить.
Галочки стали синими через минуту. Потом появилось «печатает». Потом исчезло. Потом снова.
«Правда? Вы уверены?»
Вера смотрела на вопрос долго. Уверена ли она? Нет. Совсем нет. Но стена из несказанного уже стояла по пояс, и если сейчас не сломать её, потом будет поздно.
«Уверен», написала она. И удалила из переписки и свой вопрос, и ответ. Выключила планшет и положила на подоконник, точно туда, откуда взяла.
Стол она накрыла на кухне, на праздничной скатерти, той самой, льняной, с васильками по краю, которую доставали только на Новый год и дни рождения. Четыре тарелки. Потом подумала и принесла из Сониной комнаты детский стульчик, который так и стоял в углу с незапамятных времён, завешенный её кофтами. Сняла кофты, протёрла сиденье.
Пирог остывал на решётке, румяный, с трещинкой посередине, из которой выглядывала яблочная начинка. Курица шипела в духовке. Чемодан стоял в прихожей, прямо у двери, так, что войти и не заметить было невозможно.
А бархатная коробка лежала на столе. Рядом с тарелкой Глеба.
Вера переоделась. Бирюзовая кофта, которую он подарил ей на восьмое марта и которую она так ни разу и не надела, потому что «куда в такой яркой». Сейчас яркость казалась правильной. Она заколола волосы, посмотрела в зеркало в прихожей. Красное пятно на шее почти прошло.
Тамара Петровна пришла первой, в половине восьмого, с большим пакетом и в новом платке.
— Ой, Верочка, как пахнет! — Она сняла сапоги, засунула ноги в гостевые тапочки и замерла. — А это что?
Чемодан.
— Это потом, — сказала Вера. — Проходите на кухню.
— Вер, вы что, уезжаете куда? Он мне ничего не говорил…
— Он многое не говорил, Тамара Петровна.
Свекровь посмотрела на неё. Потом на чемодан. Потом снова на неё. И в её глазах, светлых, в сеточке морщин, Вера увидела то, чего и ждала, и боялась. Не удивление. Испуг.
— Верочка…
— Вы знали?
Тамара Петровна поставила пакет с пирожками на тумбочку. Руки у неё были мягкие, с пигментными пятнами на тыльной стороне, и сейчас эти руки теребили концы платка.
— Он сказал мне в августе. Сразу, как вернулся из Саратова. Пришёл ко мне и сидел полночи на кухне. Вер, он не знал. Клянусь тебе, он ничего не знал двадцать три года.
— А мне почему не сказал?
— Боялся.
— Чего?
— Тебя потерять. Он так и сказал: мама, если я ей скажу, она решит, что я всю жизнь врал. А я не врал. Я просто не знал.
Вера отвернулась к плите и сняла крышку с кастрюли, хотя в кастрюле ничего не было. Пар от пустой кастрюли не шёл. Она постояла так, держа крышку в руке, и положила её обратно.
— Два месяца, — сказала она. — Два месяца он ездил в какой-то Заречный. Врал мне про объекты. А вам сказал.
— Мать же.
— А я кто?
Тамара Петровна не ответила. Она прошла на кухню, села на табурет у окна, и Вера заметила, как свекровь провела пальцем по краю скатерти, по синим василькам. Эту скатерть она подарила им на свадьбу. Сама вышивала.
— Ты его выгонишь? — спросила свекровь тихо.
— Не знаю.
— А чемодан?
— Чемодан это вопрос, Тамара Петровна. Ответа я пока не знаю.
Глеб открыл дверь своим ключом без пяти восемь. Вера услышала, как повернулся замок, как он потопал ногами на коврике, сбивая грязь. Потом тишина.
Чемодан.
— Вер? — Голос у него стал выше, чем обычно. — Вер, это что?
Она вышла в прихожую. Глеб стоял в своей зелёной куртке, с той самой пуговицей, светлее остальных. В руке у него был пакет с хлебом. Купил всё-таки.
— Привет, — сказала Вера. — Как Заречный?
Он открыл рот и закрыл. На щеке у него, под скулой, дёрнулась мышца. Вера знала эту мышцу. Она дёргалась, когда его отчитывал начальник, когда Соня пришла домой в три ночи с первой дискотеки, когда ему сообщили о смерти отца.
— Нормально, — ответил он. — Пробки.
— Пробки, — повторила она. — Раздевайся. У нас гости.
— Какие гости?
— Мама твоя. И ещё должны подойти.
Он снял куртку, повесил на крючок, промахнулся, повесил снова. Посмотрел на чемодан. Потом на неё. На кофту.
— Ты в этой кофте…
— В этой.
— Тебе идёт.
Зачем он это сказал, Вера не поняла. Может, потому что больше сказать было нечего. А может, потому что правда шло, и он правда увидел. Она не знала, и от этого незнания ей стало холодно, как в продуваемом тамбуре электрички.
На кухне Тамара Петровна поднялась навстречу сыну и обняла его, и Вера увидела, как свекровь быстро, почти незаметно, покачала головой. Мол, не я. Не я ей сказала.
Глеб сел за стол. Увидел коробку у своей тарелки. Увидел четыре тарелки и детский стульчик.
Лицо у него стало серым, как асфальт после дождя.
— Вера, — сказал он. — Вера, послушай…
В дверь позвонили.
Лиза стояла на пороге с мальчиком на руках. Красная куртка, светлый хвост, и в руках, кроме ребёнка, ещё коробка конфет, перевязанная ленточкой. Глаза у неё были такие же, как у Глеба. Вера поняла это сразу, с одного взгляда, и удивилась, как не поняла ещё днём, через стекло. Серые, чуть навыкате, с тяжёлыми веками. И подбородок. Упрямый, с ямкой.
— Здравствуйте, — сказала Лиза. — Я… Глеб Андреевич пригласил. Это вы Вера?
— Я.
— Мне так неловко. Он сказал, вы знаете. Я очень рада. То есть, я боялась, что вы…
Она запнулась и покраснела. Мальчик на руках вертелся, тянулся к блестящей ручке двери.
— Проходите, — сказала Вера. — Раздевайтесь.
Из кухни вышел Глеб. Он увидел Лизу, и Вера увидела, как у него разжались пальцы, будто он держал что-то невидимое и уронил.
— Лиза?
— Вы же сами написали, — растерянно сказала Лиза. — Вот, в сообщении. «Хочу познакомить тебя с семьёй».
Она протянула ему телефон. Глеб посмотрел на экран. Потом на Веру.
— Это я написала, — сказала Вера. — С планшета.
Повисла тишина. Мальчик, которому надоело быть на руках, засопел и начал выворачиваться. Лиза поставила его на пол, и он тут же уселся на коврик и потянул за шнурок Глебова ботинка.
— Мирон, нельзя, — сказала Лиза.
— Пусть, — сказала Вера. — Мирон, иди сюда. Хочешь пирог?
Мальчик посмотрел на неё снизу вверх. Серые глаза, тяжёлые веки. Ещё один.
— Пиог, — сказал он.
— Пирог. С яблоками. Пойдём.
Она протянула ему руку, и он, подумав, взялся за её палец. Ладошка была горячая и чуть липкая, пахла детским печеньем. Вера повела его на кухню, и никто в прихожей не двинулся, пока они не прошли мимо.
За столом сидели четверо взрослых и один ребёнок, и курица стояла в центре, и никто её не трогал.
Мирон ел пирог. Руками, сосредоточенно, отламывая куски и роняя крошки на васильковую скатерть. Тамара Петровна подкладывала ему кусочки и вытирала пальчики салфеткой, и лицо у неё было такое, какого Вера не видела с тех пор, как Соня была маленькой.
— Вы меня позвали… чтобы что? — спросила Лиза. Она сидела на самом краешке стула и держала чашку с чаем двумя руками, не отпивая.
— Чтобы посмотреть, — ответила Вера.
— На меня?
— На него.
Глеб сидел напротив и смотрел в свою тарелку. Бархатная коробка лежала рядом, нетронутая.
— Вер, я хотел сказать. Правда хотел. Я каждый день собирался.
— Два месяца собирался?
— Два месяца.
— И маме сказал.
— Маме сказал.
— А мне почему нет?
Он поднял глаза. Мышца под скулой дёргалась, не переставая.
— Потому что маме всё равно, что я за человек. Она меня любым любит. А ты… ты меня выбирала. Двадцать лет назад выбрала. И я подумал: вот узнает она, что у меня дочь, про которую я не знал, и что я тогда Нелли даже не искал, когда она перестала писать. Просто забыл. Жил себе дальше. Женился. И ты подумаешь: какой же он, если так легко забыл человека.
— Я подумала, что у тебя любовница, — сказала Вера. — Сегодня днём. Я видела вас в кафе на площади. Я шла из ювелирного.
Лиза поставила чашку. Звякнуло о блюдце.
— Господи, — сказала она. — Вы подумали, что я… что мы…
— Он держал вас за руку.
— Я плакала. Я ему про маму рассказывала. Про то, как она болела последний год. Он просто… он просто руку положил.
— Я знаю этот жест, — сказала Вера. — Он и мне так клал. Двадцать лет назад. В столовой.
Глеб смотрел на неё, и она видела, что он вспоминает. Столовую, пластмассовые подносы, её, девятнадцатилетнюю, в свитере с катышками, рассказывающую про отца, который ушёл из семьи и ни разу не позвонил. Он тогда сказал: я никогда так не сделаю. Ни с тобой, ни с нашими детьми.
Они оба это вспомнили. Вера видела по его лицу.
— Нелли была одна с ребёнком двадцать три года, — сказала она. — Одна, Глеб.
— Я не знал.
— Я понимаю, что не знал. Я не про это.
— А про что?
Вера не ответила. Она взяла со стола нож и начала резать курицу. Нож был тупой, и мясо рвалось, а не резалось. Она давила сильнее, и кость хрустнула. Тамара Петровна потянулась забрать у неё нож, но Вера не отдала.
— Про то, что ты сделал сейчас то же самое, — сказала она, когда отрезала наконец кусок. — Ты опять решил за другого человека, что ему лучше не знать. Тогда за тебя решила Нелли. А сейчас ты за меня.
Она положила кусок курицы ему на тарелку.
— Ешь. Остынет.
Мирон заснул на диване в гостиной, укрытый Сониным пледом с совами. Тамара Петровна сидела рядом и гладила его по голове, хотя он уже спал и гладить было незачем. Лиза стояла у окна на кухне, и Вера мыла посуду.
Глеб ушёл на балкон. Курить он бросил восемь лет назад, но сейчас стоял там в одной рубашке, в холод, и просто смотрел во двор.
— Можно я помогу? — спросила Лиза.
— Вытирай. Полотенце вон, на крючке.
Лиза взяла полотенце, льняное, с вышитым петушком. Вытирала тарелку долго, тщательно, по кругу, будто это была не тарелка, а важный документ.
— Вера… а можно на ты?
— Можно.
— Ты не думай, что я пришла что-то отнять. Мне ничего не надо. Мама перед смертью сказала: найди отца, пусть просто знает. Я его нашла через одноклассницу мамы, через соцсети. Я не хотела денег. Он сам.
— Сколько?
— Что?
— Сколько он тебе дал?
Лиза опустила глаза.
— Сто двадцать тысяч. Сегодня. Мирону нужна операция на ушки, по квоте очередь до весны, а он уже плохо слышит. Я не хотела брать. Честно.
Сто двадцать тысяч. Вера выключила воду. Капли падали с крана в раковину, по одной, и она их слышала. Каждую отдельно.
Она вытерла руки о фартук и пошла в прихожую. Открыла ящик комода, где под перчатками лежала синяя папка с документами. Сберкнижка, вернее, распечатка со вклада. Они копили Соне на учёбу. Соня хотела в Питер, на архитектурный, и они оба знали, что на бюджет не пройдёт, и откладывали с её тринадцати лет.
Вера открыла приложение банка в телефоне. Общий вклад, к которому у обоих был доступ. Она не заходила туда месяца три.
На вкладе было на сто двадцать тысяч меньше. Снято вчера.
Она стояла в прихожей с телефоном в руке, и чемодан стоял у её ног, и в чемодане лежал свитер с оленями. Под грудиной что-то медленно разворачивалось, как холодная змея, и не давало вдохнуть.
Она вышла на балкон. Глеб обернулся.
— Вер…
— Ты снял деньги со вклада.
Он не стал отпираться. Кивнул.
— С Сониного вклада, Глеб.
— Я верну. У меня премия в декабре. Я верну до Нового года, она даже не узнает.
— Она не узнает. Я не узнаю. Твоя мама узнает. Лиза узнает. Все узнают, кроме нас с Соней.
— Вер, у него уши. Он глохнет. Ему два года. Что я должен был сделать?
— Сказать мне!
Она не собиралась кричать. Крик вырвался сам, и во дворе на скамейке кто-то поднял голову. Вера сжала перила так, что металл впился в ладони холодными рёбрами.
— Сказать, — повторила она тише. — Просто сказать. Прийти домой и сказать: Вера, у меня есть дочь, у неё больной ребёнок, мне нужны деньги. Ты думаешь, я бы отказала?
Глеб молчал.
— Ты думаешь, я бы отказала? — спросила она ещё раз. — Двухлетнему ребёнку? Ты правда так обо мне думаешь?
— Нет.
— Тогда почему?
— Потому что я трус, Вер.
Он сказал это спокойно. Не жалея себя, не оправдываясь. Просто сообщил, как сообщают, что на улице дождь. И она вдруг увидела его таким, каким не видела давно: сорокашестилетним мужчиной в голубой рубашке на холодном балконе, у которого за один день рухнула вся тщательно выстроенная тишина. Седина на висках. Руки в карманах, потому что мёрзнут. И мышца под скулой больше не дёргается. Устала.
— Я как узнал про Лизу, — сказал он, — первые три дня вообще не спал. Лежал рядом с тобой и смотрел в потолок. Ты спала. Ты так спишь, знаешь, всегда на правом боку, и рука под подушкой. Я смотрел и думал: вот сейчас скажу. Утром. За завтраком. А утром ты варила кашу и рассказывала про Соню, что у неё тройка по химии и что надо искать репетитора. И я не смог. И на следующее утро не смог. А потом это стало как снежный ком. Чем дольше молчишь, тем страшнее сказать.
— А Заречный?
— Лиза в Саратове жила. Я туда два раза ездил. А потом она сюда переехала, в сентябре. Сняла комнату на Лесной, работу нашла в садике. Хотела быть поближе. Я не просил. Она сама.
— И ты ездил к ней на Лесную и говорил мне, что в Заречный.
— Да.
— Сколько раз?
— Не знаю. Раз шесть. Семь.
Вера отпустила перила. На ладонях остались красные полосы.
Из кухни доносился негромкий голос Тамары Петровны: она что-то объясняла Лизе про пирожки, про тесто, которое надо обминать два раза. Обычный кухонный разговор, как будто за стенкой не рушилась жизнь.
А может, и не рушилась? Может, это она сама всё рушила, собрав этот чемодан и позвав всех сюда?
Они вернулись на кухню вместе. Лиза стояла у мойки, и в руках у неё был белый конверт. Тот самый, плотный.
— Вера, — сказала она. — Я слышала. Простите. Я не знала, что это ваши деньги. Он сказал, что это его. Возьмите.
Она протянула конверт.
Вера посмотрела на конверт. Потом на Глеба. Потом через открытую дверь в гостиную, где на диване, под пледом с совами, спал мальчик, раскинув руки. Одно ухо торчало из-под светлых вихров, маленькое, розовое.
— Он слышит, когда его зовут? — спросила Вера.
Лиза не сразу поняла.
— Мирон? Если громко. Если тихо, нет. Врач сказала, жидкость за перепонкой, надо ставить шунты, а то речь будет отставать. Он и так мало говорит для своего возраста. Двадцать слов. А должен сотню.
— Когда операция?
— Через две недели, если платно. Клиника на Гагарина.
Вера взяла конверт из рук Лизы. Он был тёплый, нагретый ладонями. Она открыла ящик стола, где лежали нож для пиццы, штопор, резинки для пакетов и прочая мелочь, и положила конверт туда. Закрыла ящик.
Лиза смотрела на неё с непониманием.
— Завтра мы с тобой вместе поедем на Гагарина, — сказала Вера. — Я хочу поговорить с врачом. Сама. И если всё как ты говоришь, я сама оплачу. Из этого конверта. При мне.
— Вы мне не верите?
— Я тебя первый день знаю, Лиза. Я вообще сегодня мало кому верю.
Лиза покраснела, но кивнула.
— Хорошо. Я понимаю. Правда понимаю.
Тамара Петровна поджала губы, и Вера ждала, что свекровь сейчас скажет что-нибудь, как умела. «Ну ты, Вера, даёшь». Или «Что же ты девочку позоришь». Но свекровь промолчала. Только подвинула к Лизе тарелку с пирожками.
— Ешь, детка. С капустой. Ты с работы голодная пришла, я же вижу.
Лиза с Мироном уехали на такси в половине одиннадцатого. Глеб нёс спящего мальчика до машины, и Вера смотрела в окно, как он неловко, боком, усаживает его в детское кресло, как долго возится с ремнём. У Глеба никогда не получались эти ремни. Когда Соня была маленькой, пристёгивала всегда Вера.
Тамара Петровна собиралась медленно. Надевала сапоги, путалась в молнии, долго искала перчатки в карманах.
— Вер, — сказала она наконец, уже у двери. — Ты прости меня. Я должна была… Я сыну обещала молчать. Но я не должна была обещать.
— Не должны были.
— Он хороший. Он дурак, но хороший.
— Я знаю, Тамара Петровна.
— Ты его выгонишь?
Вера посмотрела на чемодан.
— Я не знаю.
Свекровь вздохнула, поправила платок и вдруг, неожиданно, обняла Веру. Коротко, крепко, пахнущая капустными пирожками и валокордином.
— Ты правильно сделала, что позвала всех, — сказала она в плечо. — Я бы не смогла. А ты смогла.
И ушла, не дожидаясь лифта, пешком по лестнице, с пустым пакетом из-под пирожков в руке.
Глеб вернулся с улицы, когда такси уехало. Разулся. Остановился у чемодана.
— Мне уходить? — спросил он.
Вера сидела на кухне. Перед ней стоял недоеденный пирог, крошки на скатерти, чашка Лизы с остывшим чаем. И бархатная коробка.
— Сядь, — сказала она.
Он сел напротив. Там же, где сидел за ужином.
— Открой, — она подвинула к нему коробку.
Он посмотрел на неё, будто коробка могла взорваться.
— Вер, я не заслужил…
— Открой, Глеб.
Он развязал ленту. Открыл. Часы лежали на белой подушечке, стальные, с тёмно-синим циферблатом. Он долго смотрел на них, а потом перевернул и прочитал гравировку на задней крышке. Вслух, медленно:
— «Г. от В. Двадцать лет, и дальше».
Он провёл пальцем по буквам. По запятой.
— Это ты с какого времени копила?
— С марта.
— А я со вклада…
— А ты со вклада.
Он закрыл лицо руками. Вера смотрела на его руки, широкие, шершавые, с въевшейся в складки кожи смазкой, которую не отмыть никаким мылом. Эти руки двадцать лет назад накрывали её ладонь в столовой. Эти руки держали новорождённую Соню так, будто она стеклянная. Эти руки сегодня днём накрыли ладонь его дочери, про которую он не знал.
И чего ты хочешь, Вера? Спросила она себя. Чтобы он не протянул руку плачущей дочери? Чтобы оставил её одну, как когда-то оставил Нелли, сам того не зная?
Нет. Не этого.
Она хотела, чтобы рядом с ней за этим столом сидел человек, который ей не врёт. Вот и всё. Больше ничего.
— Я запятую зачем поставила, знаешь? — сказала она.
Он поднял голову.
— Нет.
— Потому что «двадцать лет и дальше» без запятой читается как одно. Как будто просто продолжается само собой. А с запятой там пауза. Там надо остановиться и решить, будет дальше или нет.
— И что ты решила?
— Я ещё не решила, Глеб.
Она встала, взяла со стола чашку Лизы, вылила чай в раковину. Включила воду. Стакан, стоявший на сушилке, задребезжал о кран, и она придержала его рукой.
— Чемодан пусть стоит, — сказала она, не оборачиваясь. — До воскресенья. Соня приедет, и мы ей расскажем. Вместе. Всё. Про Лизу, про Мирона, про вклад. И если ты хоть что-то скроешь, хоть одно слово, ты возьмёшь этот чемодан и уйдёшь к маме. Сам. Я даже не буду спрашивать.
— А если не скрою?
— Тогда посмотрим.
Он долго молчал. Потом она услышала, как щёлкнула застёжка браслета.
— Можно я их надену? — спросил он. — Пока ты не решила. Чтобы видеть, сколько времени.
Вера закрыла кран. Обернулась.
Он сидел за столом в голубой рубашке и держал часы на раскрытой ладони, не надевая. Ждал.
Секундная стрелка бежала по тёмно-синему кругу. Вера слышала её в тишине кухни. Каждое деление отдельно.
— Надевай, — сказала она. — Но это ещё не подарок.
В воскресенье утром Вера встала раньше всех. На кухне было серо, октябрь за окном моросил мелким дождём. Она поставила чайник и достала из шкафа три чашки. Подумала. Достала ещё две. И маленькую, пластиковую, с зайцем, которая осталась от Сони.
Чемодан всё ещё стоял в прихожей, у самой двери. Глеб за эти дни ни разу не попытался его разобрать, только каждое утро, уходя на работу, обходил его осторожно, как лужу. Свитер с оленями лежал сверху.
В десять должна была приехать Соня. В двенадцать Лиза с Мироном. После операции он ещё капризничал, но врач сказала, что всё прошло хорошо, и в субботу вечером, когда Лиза позвала его шёпотом из соседней комнаты, он обернулся.
Лиза прислала Вере видео. Одиннадцать секунд. Мирон оборачивается на тихое «Мироша» и улыбается во весь рот, показывая четыре передних зуба.
Вера пересмотрела это видео раз двадцать.
Чайник закипел. Она сняла его с плиты и налила воду в свою кружку, белую, с отбитой ручкой, которую Глеб всё грозился выбросить. Из спальни доносилось его сонное дыхание. Ровное.
На тумбочке у кровати, она знала, лежали часы. Он снимал их на ночь и клал циферблатом вверх, всегда в одно и то же место, в двух сантиметрах от края. Каждое утро первым делом смотрел на них и надевал.
Она ещё не сказала ему, что решила.
Может, потому что сама ещё не знала. А может, потому что знала давно, с того момента, как Мирон взял её за палец липкой ладошкой в прихожей, и просто хотела подержать это знание в себе ещё немного. Одна. Пока все спят.
Вера отпила чай. Горячий, крепкий, чуть горчащий. Посмотрела в окно на мокрый двор, на гараж, у которого соседский мальчишка опять гонял мяч.
Удар. Удар.
Потом она поставила кружку, вышла в прихожую и открыла чемодан.
Свитер с оленями пах шерстью и немного морем из Анапы. Она подержала его в руках, прижала к лицу, вдохнула.
И повесила на крючок. Рядом с зелёной курткой, у которой одна пуговица была чуть светлее остальных.
