– Мам, а оладьи будут?
Я разогнулась над грядкой и увидела её у крыльца летней кухни – Снежана уже скидывала босоножки. А машина их стояла у калитки, и никто мне не звонил ни вечером, ни утром. На грядке я была с половины седьмого, в резиновых сапогах, с ящиком рассады поздней капусты. А планов на эту субботу у меня хватало и без гостей.
– Здравствуй, – сказала я. – Я вас сегодня не ждала.
– Так сюрприз же, – она засмеялась и поставила сумку на мой стол. – Марк всю неделю просился к бабушке.
Марк пронёсся мимо меня с мячом, и я не успела даже руку поднять. Мяч улетел буквально в дальний угол участка, где у меня стояла шпалера с горохом. И я слышала, как трещат стебли. Считать я пошла потом, ближе к обеду, и насчитала девять кустов под снос. Горох же я поднимала второй год, с прошлогодних своих семян.
– Мам, чайник поставь! – крикнул от машины Артём. – Мы голодные, с самого города ничего.
Сын у меня большой, тридцать три года, руки вечно в машинном масле. И здоровается он именно так – через просьбу. Не «привет, мам», а сразу «поставь, сделай, замаринуй». И я давно перестала ждать другого начала. А просить его о чём-нибудь – это вообще отдельная работа.
Ящик с рассадой я занесла в тень, под сливу, и прикрыла мокрой тряпкой. Капусту надо было сажать до полудня, пока земля не взялась коркой. Я это знала с вечера и распланировала утро буквально по минутам. Но планы мои никого не касались.
Я сняла сапоги у порога и пошла заводить тесто. Руки помнили всё сами: мука, кефир, сода, щепоть соли. Пока сковорода грелась, Снежана открыла мой холодильник и стала там хозяйничать.
– Ой, а сыр какой-то… – она понюхала кусок и положила обратно. – Он у вас с прошлой недели?
– Со вчера. Я в сельпо вчера ходила.
– Всё равно он как пластилин. И батон вон – серый какой-то, неужели белого не было?
Белого не было. В сельпо привозят хлеб по вторникам и пятницам, к обеду всё разбирают, и остаётся то, что остаётся. Я это знаю семнадцать лет, с тех пор как мамы не стало и дача перешла ко мне. Но объяснять я не стала – только перевернула оладьи на сковороде.
Дача, между прочим, была тогда – три яблони и покосившийся сруб. Мне был сорок один год, я ездила сюда после смены, с сумками цемента в автобусе. Крыльцо клал сосед за бутылку и обед. Землю я перебирала руками, потому что мотоблока не было и нет. И всё, на чём они сейчас сидят, я подняла сама, по выходным, за семнадцать лет.
Снежана тем временем переложила оладьи на другую тарелку – белую, «чтобы красиво», – и сфотографировала. А первую партию она есть не стала, ждала, пока я нажарю свежих.
Всего вышло сорок шесть штук – три полных сковороды, я считала, пока снимала. Снежана ела и одновременно листала что-то в телефоне, жалуясь, что на даче всего одна палка связи. А Артём умял восемь штук и отодвинул тарелку.
– Мам, там мясо в тазу, в багажнике. Замаринуешь? Ты умеешь, у тебя вкусно получается.
– А сам?
– Ну ма-ам, – он посмотрел на меня как в четырнадцать лет. – Я всю неделю в яме простоял, руки не отмываются. Я мангал потом почищу.
И мангал он не почистил ни разу за всё лето, но я тогда об этом не сказала. Я взяла таз, вымыла мясо, нарезала лук. Снежана сидела напротив и рассказывала, как они устали, как в городе душно и как Марк плохо спит от жары – хотя спит он у меня на веранде как убитый. И я кивала. На самом деле слушала вполуха – мыслями я была на грядке. Между прочим, я и правда была рада их видеть. Первые полчаса.
Потом я пошла к полке над умывальником и сняла оттуда тетрадь.
Тетрадь у меня обычная, школьная, девяносто шесть листов, с чеками на канцелярской скрепке. Я завела её в мае, когда поняла, что сама уже не помню, сколько за месяц уходит. Работа у меня такая – в лаборатории всё пишется, каждая проба, каждая цифра. Привычка.
Я села и записала при них, вслух проговаривая:
– Батон, сыр, сметана – триста сорок.
И на кухне повисла пауза. Даже Марк на секунду перестал возить мяч по дорожке.
– Вы что, – Снежана подняла брови, – вы на нас бухгалтерию завели?
– Я на огород завела. А вы туда попали.
А она посмотрела на Артёма. Артём смотрел в телефон и делал вид, что он тут ни при чём. Я закрыла тетрадь и вернула её на полку, корешком наружу, чтобы видно было.
И тут же захотелось сесть прямо в борозду и никуда не вставать. Но рассада стояла в ящике, а солнце уже поднималось, и к полудню высаживать было бы поздно.
– Вы отдыхайте, – сказала я. – Я на грядку.
– Мам, а обед во сколько? – спросил Артём мне в спину.
– Когда приготовите.
Он засмеялся, как на шутку. А я не шутила, но объяснять это утром было рано.
За спиной Снежана сказала мужу – вполголоса, но так, чтобы мне было слышно, – что бабушка сегодня не в духе. Артём ответил, что у меня, наверное, давление. И давление у меня правда есть, таблетки лежат в тумбочке у кровати. Но дело было совсем не в нём.
***
Бак у меня стоит за летней кухней, на двух чурбаках, и вода в него идёт от насоса – через вентиль у стены. Утром он был налит под края. А к обеду показал дно.
Полный бак уходит за полдня, если в доме четверо и один из них моет руки каждые десять минут. И я не жалуюсь, вода на то и вода. Но качать её должен кто-то с руками.
– Артём. Открой вентиль и посиди у бака, чтобы не перелилось. Минут двадцать.
– Ага, – сказал он с шезлонга. – Сейчас.
Через сорок минут он всё ещё лежал. Снежана рядом смотрела сериал с телефона, положив его на подлокотник. Марк пускал пластиковую лодку в моём эмалированном тазу – в том, где я замачиваю бельё, потому что другого он не нашёл.
Воду из таза пришлось вылить, а сам таз отмыть. И ушло на это последнее, что стояло в кастрюле.
– Артём, я не шучу. Вентиль у стены, справа от бочки, крутить против часовой.
– Да включу я, мам. Дай выдохнуть, я пять дней в яме простоял.
Я в лаборатории стою по девять часов, и у меня тоже спина. Но моя спина никого в этом доме не интересовала. Этого я не сказала. Я позвала его ещё раз.
Он ответил, не поднимая головы: не дёргай, спина после смены, вечером сделаю. Спина у него болит буквально при одних вёдрах, а машину он в прошлое воскресенье поднимал домкратом и ничего.
И я пошла за ведром. Ведро у меня обычное оцинкованное, на двенадцать литров. От колодца до кухни тридцать метров, и дорожка в горку. Четырнадцать ходок – это если считать точно. И пальцы потом долго не разжимались, держали форму дужки.
Пока я носила, Снежана вышла на крыльцо и спросила, будет ли окрошка.
– На квасе, – уточнила она. – Только не на магазинном, магазинный – сплошной сахар.
– Домашнего нет.
– Жа-аль. Мы прямо настроились.
Я поставила ведро и посмотрела на неё. Она стояла в белом сарафане, чистая, отдохнувшая, с телефоном в руке. Мне пятьдесят восемь, и двадцать девять из них я хожу в одну и ту же лабораторию, к семи сорока, через весь город.
– Снежана. Ты хоть раз за это лето привезла сюда пакет продуктов?
– Мы же не чужие, – сказала она без всякой паузы. – Что вы как в гостинице считаете.
Вот в этом, на самом деле, всё и было. Мы не чужие – значит, можно.
К вечеру Артём встал. Не за водой – за мясом. Подошёл к столу, поднял крышку с таза и присвистнул.
– Мам, а мясо чего сырое?
– Потому что маринад за тобой. Соль вон, уксус вон, лук я нарезала ещё утром. Дальше руками.
Он начал было улыбаться и только потом понял, что я не шучу.
– Ты чего завелась-то?
– Я не завелась. Я считаю. За этот сезон ты помог мне два раза: прибил доску на крыльце и привёз мешок угля. Причём уголь ты привёз для себя.
– Ну это же не соревнование.
– Нет. Это просто два раза.
Он спросил, чего я вообще хочу.
– Чтобы ты открыл вентиль. Я говорила об этом три раза.
Он сказал: всё, понял, открою.
И он не открыл. К ужину я уже перестала об этом спрашивать, потому что каждый повтор делал меня в их глазах всё занудней. Есть такая ловушка: попросишь один раз – не услышат, попросишь четвёртый – ты скандалистка.
Я сняла фартук, повесила его на гвоздь и ушла на грядки. И обед я в тот день не готовила. Впервые за восемь лет.
Капусту я досадила уже в сумерках – не до полудня, как собиралась, а как вышло. По сорок сантиметров между лунками, как мама учила. Земля была очень тёплая, руки грязные, и в этой грязи мне было спокойнее, чем за столом. Ведь два раза за всё лето – это не помощь. Это визит вежливости к самому себе.
А мясо Артём в итоге пожарил. Соли он сыпанул от души, и шашлык вышел такой, что Снежана ела и морщилась.
– Зой Кирилловна, а к мясу ничего нет? Ну, салатик, картошечка?
А я вытерла руки о старое полотенце и ничего не ответила.
***
Римма Тагировна пришла в девятом часу вечера, вернуть форму для кекса. Ей шестьдесят один, она через забор от меня, бывшая почтальонша, и всё лето видит мой участок как на ладони.
– Зоя, я на минутку, – сказала она от калитки. – У вас тут гости, я не буду мешать.
– Заходите, Римма Тагировна, чай есть.
Стол стоял под яблоней, старый, очень тяжёлый – отец его сколачивал. На нём – остатки шашлыка, моя клубника в миске, банка компота из погреба, открытая без меня. И я как раз села в первый раз за день. Не считать же те минуты, когда сидела на корточках у грядки.
– Мам, а пирог завтра будет? – спросил Артём. – Ну с яблоками, как ты умеешь.
– Яблоки ещё зелёные.
– Ну ты придумаешь что-нибудь.
– Зоя у нас на всё руки, – вставила Римма Тагировна осторожно. – Она и мне в мае рассаду выхаживала.
– Вот-вот, – кивнула Снежана. – Нам бы ещё клубники завтра с собой. Марк её обожает, а в городе одна кислятина в коробках.
Клубники у меня две коротких грядки. За сезон с них выходит меньше ведра, и половину этого ведра увозят в город в контейнерах из-под майонеза. Я не жадная. Но считаю, потому что больше никто не считает.
И вот тут Снежана поставила чашку и сказала при соседке – так, чтобы слышал весь участок:
– Слушайте, ну сколько можно. Мы отдыхать приехали! Один раз за месяц вырвались. Могли бы вы ради внука и сына разок приготовить без упрёков?
Римма Тагировна опустила глаза в свою чашку. Артём хмыкнул и кивнул – мол, да, мам, перегибаешь.
А я встала, зашла в кухню и вернулась с тетрадью.
– Раз уж про упрёки, – сказала я и открыла её на первой странице.
Я читала вслух, спокойно, как читаю результаты по бланку. Одиннадцать приездов с мая. Каждый приезд – в среднем три тысячи двести моих рублей: мясо когда не своё, хлеб, сметана, лимонад, мороженое Марку, крем от комаров, батарейки для его машинки. Всё с чеками, чеки на скрепке.
– В мае вы обещали скинуть за газовый баллон, – сказала я Артёму. – По номеру, через приложение. Я тогда даже телефон продиктовала.
– Мам, ну я забыл, честное слово. Скину.
– Ты говоришь это второй месяц. Я не напоминала ни разу, я просто писала.
– Итого тридцать пять тысяч двести, – сказала я и закрыла тетрадь.
Тут же стало тихо. Слышно было только, как в бочке капает.
– Зарплата у меня после вычетов – тридцать четыре двести, – добавила я. – Ваш отдых стоит дороже моей работы.
Снежана хотела что-то сказать, но запнулась. Даже Артём не нашёлся сразу. И смотрел он не на меня, а на скрепку с чеками, будто она его лично оскорбила.
– Мам, ну зачем ты при людях-то…
– А при ком? Римма Тагировна же через забор всё лето это видит.
Соседка тут же засобиралась, поблагодарила за форму и ушла, не допив. Ей было очень неловко. Я её понимаю.
– Значит, мы вам в тягость, – наконец сказала Снежана и поднялась. – Прекрасно. Я вообще-то думала, бабушке приятно с внуком.
– Приятно. Внук тут вообще ни при чём.
Она ушла к шезлонгу и легла в него прямо в сарафане, спиной ко мне. Артём постоял, подёргал плечом и пошёл за ней – мириться со своей женой, не со мной. Ведь я не денег просила. Я просила помощи, а денег просто не хватало, и это разные вещи, которые я сама перепутала, когда начала читать вслух.
И я осталась одна за столом под яблоней. Минут пять я просто сидела и слушала, как через три участка тарахтит чужой генератор. Руки лежали на скатерти, и я видела, что они уже не мои, а мамины – такие же, с сухими костяшками и землёй под ногтями, которую не отмыть щёткой.
Легче мне от этого не стало.
А убрала со стола я сама. Восемь тарелок, четыре чашки, мангал с застывшим жиром. Компот они не допили, и я унесла банку обратно в погреб. Крышка люка была отодвинута, замок висел на скобе открытый – тот самый, что я купила в мае, когда у Прокофьевых на соседней улице вынесли соленья.
***
Марк захотел пить, когда я домывала посуду.
Воды в кастрюле оставалось на самом донышке, и я растягивала её на последние чашки. Он подёргал меня за халат и сказал: «Баба, попить». Я пошла к баку. А бак был пустой. И вентиль так никто и не открыл.
– Снежана, воды нет. Надо накачать.
– Ну сходите к колодцу, – сказала она, не поворачивая головы. – Вам же не привыкать.
Вот на этой фразе у меня что-то отключилось. Не вспыхнуло – именно отключилось, как рубильник в лаборатории в конце смены. Я посмотрела на часы над дверью. Без двадцати десять. Встала я в шесть сорок. Пятнадцать часов – это целая смена и ещё половина, и ни одной минуты сидя, если не считать двух глотков чая под яблоней.
Я сходила к колодцу и принесла Марку кружку. Тридцать метров туда, тридцать обратно. Он выпил и убежал.
А я пошла в дом и открыла шкаф.
И сумка собралась за четыре минуты. Паспорт, кошелёк, таблетки от давления, кофта, смена белья. Я даже не присела на дорожку. Потом вышла в сени, сняла с гвоздя связку ключей и пошла по участку в обратном порядке, как обход делаю перед отъездом в город.
И руки при этом не дрожали. Я даже удивилась – ждала, что будет колотить, а внутри было ровно, как перед сложным анализом, когда всё уже разложено по штативу.
Вентиль у стены я закрыла до упора и сняла с него рычаг – он съёмный, я его положила в сумку. Люк погреба опустила, накинула скобу и защёлкнула замок. Щелчок вышел сухой и очень окончательный. Сарай, где шампуры, уголь и инструмент, я закрыла на второй ключ. Дом заперла, ключ тоже забрала.
А ключ от летней кухни я оставила в двери. Там диван, там электрочайник, там крыша.
На холодильнике у меня с мая висит расписание сто восемнадцатого, приклеенное скотчем. Последний рейс – в двадцать два десять, от развилки, два километра пешком. Я прикинула время. Успевала, если идти не останавливаясь.
Они увидели меня у калитки – с сумкой.
– Мам? – Артём привстал. – Ты куда?
– В город.
– В смысле в город? Темнеет уже.
– Автобус в десять минут одиннадцатого.
А Снежана села в шезлонге прямо.
– Вы издеваетесь?
– Нет. Я объясняю. – Я говорила ровно, я это умею, у нас в лаборатории иначе нельзя. – Вода в колодце, ведро у сруба. Погреб заперт, сарай заперт. Летняя кухня открыта, диван раскладывается, бельё в тумбе. Магазин в трёх километрах, работает до восьми, завтра с девяти. Мусор донесите до контейнера у въезда.
– А мясо? – спросил Артём. – Там же ещё полтаза.
– Мясо ваше.
– Мам, ты чего творишь вообще? Тут ребёнок!
– Ребёнок с родителями. Двое взрослых на одного пятилетнего – это нормальное соотношение.
– Ты нас как котят выбрасываешь!
– Я никого не выбрасываю. Я уезжаю к себе домой, в свою квартиру. Вы остаётесь на моей даче, с крышей, с колодцем и с дровами. Дрова, кстати, в поленнице за сараем, они не заперты.
Артём развёл руками и посмотрел на жену, будто ждал, что она сейчас всё разрулит.
Снежана встала и пошла ко мне, и лицо у неё было такое, будто я у неё что-то украла.
– Это подло. Вы понимаете, что это просто подло?
– Я понимаю, что я устала, – сказала я. – Отдыхайте. Вы же за этим приехали.
И я пошла по дороге к развилке. Не обернулась. Сумка била по бедру, пахло скошенной травой и чьим-то дымом, и я шла ровным шагом – времени как раз хватало. Римма Тагировна стояла у своего забора, но ничего не спросила. Только кивнула.
На развилке стоял фонарь и лавка с отломанной доской. Я села на целую половину и посмотрела на расписание – бумажное, выгоревшее, продублированное у меня в телефоне на всякий случай. До рейса оставалось всего ничего.
И автобус пришёл почти пустой. Я села у окна, поставила сумку на колени и вдруг поняла, что не помню, когда последний раз куда-то ехала просто так, без сумок с банками и рассадой.
Телефон звонил уже третий раз подряд. Когда мы проехали переезд, я ответила.
– Мам! – Артём орал так, что я отвела трубку от уха. – Ты где? Ты серьёзно уехала?!
– Серьёзно.
– Тут мясо сырое, шампуры в сарае, сарай на замке! Марк голодный! Снежана плачет! А вода где?!
– Мясо можно пожарить на сковороде, сковорода в кухне. Плитка газовая, баллон полный, я вчера меняла. Вода в колодце, ведро у сруба, я говорила.
– Мам, ну хватит, а? Вернись, я утром тебя сам отвезу обратно.
– Утром ты будешь спать. Ты всегда спишь до одиннадцати, и я больше под это не подстраиваюсь.
Трубка тут же перешла к невестке, и она закричала – так, что я услышала, как в салоне обернулся мужчина через проход.
– Эгоистка! Вы просто эгоистка! Ноги нашей больше здесь не будет, слышите?!
– Ловлю на слове, – сказала я. – Ключ от кухни, когда поедете, положите под кирпич у калитки. И мусор до контейнера.
И я нажала отбой.
Они звонили ещё. Я брала трубку два раза, отвечала на вопросы про газ и про то, где спички, и оба раза клала первой. После двух ночи телефон замолчал.
Квартира встретила меня темнотой, запахом пыли и очень плотной тишиной. Я открыла кран – вода пошла сразу, горячая, без ведра, без тридцати метров. И стояла, держала под ней руки, пока не заныли пальцы, которые днём держали дужку.
Потом я легла и спала до половины десятого. Впервые за лето.
***
В воскресенье я не делала ничего. Читала, пила чай, смотрела в окно на чужой двор. И телефон молчал – только соседи за стеной двигали мебель. Я не звонила – мне это на самом деле и в голову не пришло.
Утром, правда, была одна минута. Я подумала про Марка: как он там, умылся ли, чем его кормили. Подумала – и осталась дома. Ведь у мальчика есть мать и отец, оба здоровые, оба с машиной и с деньгами на бензин. Если пятилетний ребёнок голодный, виноваты они, а не бабушка, до которой ехать час двадцать.
Днём пришло сообщение в вотсапе, четыре слова без точки: «Ключ под кирпичом Уехали».
На дачу я вернулась во вторник. Грядки уже подсохли, капуста прижилась, три куста подвяли и всё. У калитки стояли два чёрных пакета – до контейнера их, конечно, никто не донёс. Ключ лежал именно там, под кирпичом, как договаривались. В летней кухне остались сковорода с пригоревшим мясом, пустая пачка макарон и коробка от печенья из сельпо – значит, до магазина они всё-таки дошли.
А я вынесла пакеты, сняла замок, открыла погреб и проветрила его. Полила. Поставила новую опору под горох – три рейки и старая верёвка, зато надёжно. Римма Тагировна сказала через забор, что они уехали в воскресенье около полудня. Но больше она ничего не сказала и чай пить не осталась.
Три недели телефон молчал.
А позвонил Артём в середине июля, вечером, голосом как будто ничего не было.
– Мам, привет. Мы в субботу подъедем? Шашлык бы. И пирог твой с яблоками, они уже нормальные.
– Подъезжайте, – сказала я. – На условиях.
– Каких ещё условиях?
– Мясо, уголь, продукты – ваши. Посуду моете сами, у колодца, таз я дам. Под картошку надо перекопать две сотки – копаем вдвоём, лопаты в сарае, ключ у меня. Воду в бак качаешь ты, в первый же час. Накрывать столы и развлекать гостей я больше не нанималась.
Он помолчал. Я слышала, как на том конце Снежана что-то говорит быстро и негромко.
– Ну ты даёшь, – сказал наконец Артём. – Это ты серьёзно, что ли?
– Совершенно.
– Мам… мы же не чужие.
– Не чужие, – согласилась я. – Поэтому и копаем вдвоём.
Он тут же ответил, что у них, оказывается, на субботу уже другие планы. И про внука в этот раз он даже не вспомнил.
И я положила трубку. Вышла на крыльцо с чашкой. Солнце садилось за Прокофьевский сарай, комары ещё не проснулись, пахло нагретой смородиной. По садоводству, наверное, уже ходит разговор, что Зоя Кирилловна выставила детей на ночь глядя. Пусть ходит.
Чай я всё-таки допила – весь, до дна, не вставая. Вечер был мой, и завтрашний тоже.
А перегнула я тогда с этим замком и перекрытой водой – или всё-таки имела право?
