Утро своего пятидесятипятилетия Галина начала с того, что отпарила мужу рубашку. Голубую, в тонкую полоску, с перламутровыми пуговицами, которую сама же подарила ему на двадцать третье февраля. Утюг шипел, на гладильной доске лежала стопка салфеток для ресторана — она зачем-то решила проверить их ещё раз, хотя администратор клялся, что всё будет в лучшем виде. На подоконнике стоял торт в картонной коробке, перевязанной лентой: заказала у знакомой кондитерши, три яруса, сверху сахарная роза. Ресторан рестораном, а свой торт — это святое.
— Витя, рубашка готова! — крикнула она в сторону спальни.
Муж не ответил. Из ванной доносился шум воды и какое-то бодрое мурлыканье. Виктор пел, когда был в хорошем настроении. В последние месяцы это случалось часто, и Галина, дура, радовалась.
Она повесила рубашку на плечики, зацепила за дверцу шкафа и пошла на кухню. Там её ждал список. Галина вела списки всю жизнь — тридцать лет проработала главным бухгалтером на мебельной фабрике, потом ушла, открыла своё дело, и привычка записывать каждую мелочь осталась. «Забрать торт — сделано. Позвонить Людмиле насчёт такси для мамы — сделано. Букет для зала — в 14:00. Проверить рассадку».
Рассадку она проверяла уже четвёртый раз. Сорок два гостя. Сестра с мужем, мамины подруги, девочки с бывшей работы, соседи по даче, крёстная дочь, партнёры по бизнесу. Дочь Настя прилетала из Питера вечерним рейсом и обещала успеть к горячему. За главным столом — она, Витя, мама и Настя с зятем.
— Галь, а где мой одеколон? Тот, который в синем флаконе?
Виктор вышел из ванной в полотенце, румяный, пахнущий пеной для бритья. Пятьдесят восемь лет, а выглядел на пятьдесят — спортзал три раза в неделю, абонемент в который она ему и оплачивала. «Для здоровья, Галочка, мне же спину надо держать».
— На полке в прихожей. Ты его вчера туда переставил.
— Точно. — Он чмокнул её в макушку, как чмокал последние лет десять — мимоходом, не глядя. — С днём рождения, кстати.
— Спасибо, — улыбнулась Галина. — А подарок где?
— Вечером. Будет сюрприз.
Он подмигнул и ушёл одеваться. Галина проводила его взглядом и вдруг почувствовала что-то неприятное, липкое, как пятно от варенья на скатерти. Слишком уж он подмигнул. Слишком весело.
«Нервы, — сказала она себе. — Юбилей. Все женщины в юбилей нервничают».
Ресторан «Панорама» находился на двенадцатом этаже бизнес-центра, и из окон был виден весь город — трубы ТЭЦ, купола собора, серая лента реки. Галина выбрала его, потому что тут праздновала свадьбу её сестра Люда, и с тех пор это место казалось ей счастливым. Администратор Эдуард, молодой, лощёный, с бейджиком на груди, встретил её у входа.
— Галина Сергеевна, всё готово. Проверите?
Она проверила. Скатерти цвета шампанского, живые пионы в низких вазах, карточки с именами гостей. Музыкант настраивал синтезатор в углу. Ведущая — полная весёлая женщина по имени Римма — раскладывала на отдельном столике какие-то шуточные дипломы.
— Оплату вы внесли полностью, — сказал Эдуард, заглядывая в планшет. — Сто восемьдесят шесть тысяч, как договаривались. Алкоголь ваш, пробковый сбор включён.
— Хорошо.
— И ещё, — Эдуард замялся. — Ваш муж звонил вчера. Просил добавить одно место за главным столом.
Галина подняла брови.
— Какое место?
— Не уточнил. Сказал, придёт с ним ещё один человек. Мы поставили стул, но карточку не подписывали.
Галина посмотрела на главный стол. Действительно, рядом со стулом Виктора стоял ещё один — лишний, без карточки, пустой, как вопрос без ответа.
— Наверное, партнёр какой-нибудь, — сказала она. — Хорошо, пусть стоит.
Гости начали собираться к пяти. Первой приехала мама — восьмидесятилетняя, сухонькая, в бордовом платье с брошью, которую Галине подарил покойный отец на их серебряную свадьбу. Потом сестра Люда с мужем Геной, шумные, с огромной коробкой.
— Галка! Пятьдесят пять — баба ягодка опять! — Люда обняла её так, что хрустнули позвонки. — Где твой красавец?
— Сказал, приедет к шести. Какие-то дела.
— В твой юбилей — дела? — Люда нахмурилась. — Ну ладно, мужики. Вот мой тоже вечно…
Гена за её спиной закатил глаза.
К шести зал заполнился. Девочки с фабрики — теперь уже все пенсионерки, но всё такие же хохотушки — сели у окна и сразу начали фотографироваться. Соседи по даче Петровы привезли в подарок саженец голубой ели в горшке. Крёстная дочь Олеся прибежала с работы в деловом костюме. Партнёры — Андрей Ильич, с которым Галина уже двенадцать лет вела бизнес по поставкам фурнитуры, и его жена Тамара.
Виктора не было.
Галина набрала его номер. Длинные гудки. Второй раз. Сбросил.
Потом пришло сообщение: «Уже подъезжаем. Не начинайте без меня».
«Подъезжаем». Во множественном числе. Галина перечитала это слово три раза.
— Ну что, начинаем? — Римма подошла, поправляя микрофон. — Гости голодные, горячее скоро.
— Подождите пятнадцать минут. Муж подъезжает.
В шесть двадцать дверь зала распахнулась. Виктор вошёл первым — в той самой голубой рубашке, которую она утром гладила, с огромным букетом белых роз. А за ним, держась за его локоть, вошла молодая женщина.
Высокая, лет тридцати пяти, с длинными каштановыми волосами, собранными в гладкий хвост. Красное облегающее платье, туфли на тонком каблуке. Пахло от неё чем-то тяжёлым, восточным, с нотой ванили — Галина уловила этот запах через весь зал.
Разговоры стихли. Не сразу — сначала замолчали те, кто сидел ближе к двери, потом тишина поползла дальше, от стола к столу, как круги по воде. Кто-то из девочек с фабрики уронил вилку.
Виктор прошёл к главному столу. Протянул Галине букет.
— С юбилеем, дорогая.
Галина взяла цветы. Руки не дрожали — удивительно, но совершенно не дрожали. Тридцать лет в бухгалтерии приучили её держать лицо, когда на проверке находили недостачу.
— Витя, — сказала она спокойно. — Представь нас.
— Конечно. — Он повернулся к залу, откашлялся. — Дорогие гости! Друзья! Раз уж все собрались, я хочу кое-что сказать. Это Жанна.
Жанна улыбнулась. Улыбка была ровная, белая, отрепетированная.
— Я долго думал, как лучше это сделать, — продолжал Виктор. — И решил, что честнее всего — при всех. Чтобы не было потом сплетен и шушуканья за спиной. Галя, ты хорошая женщина. Мы прожили вместе двадцать восемь лет. Но я полюбил другую. Я ухожу к Жанне.
Мама Галины тихо ахнула и прижала ладонь к броши. Люда начала подниматься со стула, но Гена удержал её за руку.
— Сегодня? — уточнила Галина.
— Сегодня, — кивнул Виктор. — Вещи я уже собрал, они в машине. Не хотел врать тебе в глаза в такой день. Ты же сама всегда говорила: лучше горькая правда.
— Говорила, — согласилась Галина.
— Вот. — Он развёл руками, как будто извинялся за пролитый чай. — Я не хочу скандала. Давай разойдёмся по-хорошему, как взрослые люди. Квартиру поделим, машину я заберу, она всё равно на мне ездит. Бизнес… ну, с бизнесом разберёмся, я там тоже вкладывался. Жанна, садись.
Он отодвинул тот самый лишний стул. Жанна села. Положила на стол маленькую лаковую сумочку и посмотрела на Галину — с жалостью. Вот что было хуже всего. Не с торжеством, не с вызовом, а с жалостью, как смотрят на старую собаку, которую везут усыплять.
— Галина Сергеевна, — сказала Жанна мягким, поставленным голосом. — Я понимаю, как вам тяжело. Но сердцу не прикажешь. Витя столько лет был несчастлив. Он заслуживает счастья.
— Конечно, заслуживает, — сказала Галина. — Все заслуживают.
Она аккуратно положила букет на соседний стул. Посмотрела на часы. Шесть двадцать четыре.
— Витя, а ты не против, если я тоже скажу пару слов? Раз уж у нас сегодня вечер правды.
— Галя, не надо сцен, — поморщился Виктор.
— Никаких сцен. Просто юбилярша хочет сказать тост. Римма, дайте, пожалуйста, микрофон.
Римма, бледная, растерянная, протянула ей микрофон. Галина встала. Сорок два человека смотрели на неё. Кто-то уже снимал на телефон — Галина заметила краем глаза, что это Олеся, крёстная, и мысленно одобрила: пусть снимает, пригодится.
— Дорогие мои, — начала она, и голос в динамиках прозвучал ровно, по-деловому, как на годовом собрании. — Спасибо, что пришли. Спасибо моему мужу за честность. Правда, Витя, я ценю. Ты сказал — при всех, чтобы не было сплетен. Хорошая мысль. Давай и я при всех, чтобы потом никто не говорил, что старая жена обобрала бедного мужчину.
Виктор напрягся. Жанна перестала улыбаться.
— Ты сказал: квартиру поделим. Витя, квартира на Малышева мне досталась от папы. По наследству. Ещё за три года до нашей свадьбы папа оформил на меня дарственную, а наследство — это вообще отдельная история. Имущество, полученное в дар или по наследству, не является совместно нажитым. Это не я придумала, это Семейный кодекс, статья тридцать шестая. Ты в этой квартире прописан, это правда. Но прописка — это не собственность. Выписать тебя после развода я могу через суд, и суд меня поддержит, потому что ты бывший член семьи собственника.
— Галя…
— Подожди, я не закончила. Ты сказал: машину заберу, она всё равно на мне ездит. Ездит — на тебе. А оформлена — на ООО «Фурнитура-Сервис». Это служебный автомобиль, Витя. Лизинг, который фирма закрыла в прошлом году. На балансе фирмы стоит. Ты им пользовался, потому что ты у нас числишься заместителем директора по развитию. С окладом девяносто тысяч в месяц.
Андрей Ильич, партнёр, медленно кивнул и отпил минералки. Его жена Тамара смотрела на Виктора, прищурившись, будто впервые его разглядела.
— И вот тут, — продолжала Галина, — мы подходим к самому интересному. Ты сказал: с бизнесом разберёмся, я там тоже вкладывался. Витя, напомни мне, пожалуйста, сколько ты вложил?
— Я… — Виктор оглянулся на гостей. — Галя, это не место…
— Это ты выбрал место. Я просто продолжаю разговор. Я напомню. Фирму я открыла в две тысячи четырнадцатом году. Уставной капитал — сто тысяч рублей, мои личные деньги. Я единственный учредитель. Сто процентов долей. Андрей Ильич — мой партнёр по договору, он поставщик, у него своя компания. Ты в учредителях никогда не был. Ты был сотрудником. Нанятым. По трудовому договору, который я подписала как директор.
По залу прошёл шёпоток. Кто-то из девочек с фабрики хихикнул.
— А доля в бизнесе при разводе? — вдруг звонко спросила Жанна. — Бизнес же в браке открыт. Значит, пополам!
Галина посмотрела на неё почти ласково.
— Жанночка, вы молодец, что интересуетесь. Действительно, доля в ООО, купленная в браке на общие деньги, может считаться совместным имуществом. Может. Если деньги были общие. Но я открывала фирму на деньги от продажи бабушкиного дома в деревне. Мне этот дом тоже достался по наследству. У меня есть договор купли-продажи, есть выписка со счёта, куда пришли деньги, и есть выписка, откуда они ушли в уставной капитал. Все бумаги у меня в сейфе. Я, знаете ли, тридцать лет бухгалтером. Я документы храню, как некоторые — любовные письма.
Люда громко фыркнула. Гена уже не держал её за руку — сидел, откинувшись, и откровенно наслаждался.
— Но и это не всё, — сказала Галина. — Витя, ты помнишь, откуда ты сегодня приехал? На служебной машине, с букетом за пять тысяч, в рубашке, которую я тебе подарила. Букет ты купил картой. Какой картой, Витя?
Виктор молчал. У него на висках выступили капельки пота.
— Корпоративной картой, — ответила за него Галина. — Картой фирмы. Я вижу все операции в банковском приложении. Мне приходят уведомления. Вот, пожалуйста.
Она достала из сумочки телефон, открыла приложение и повернула экран к залу, хотя издалека, конечно, никто ничего не мог разглядеть.
— Сегодня, пятнадцать сорок две, цветочный салон «Флоренция», пять тысяч двести рублей. Вчера, двадцать один ноль восемь, ресторан «Белый журавль», восемь тысяч триста. Позавчера — ювелирный магазин на Вайнера, сорок семь тысяч. Витя, мне на юбилей ты ничего не подарил. Значит, серёжки, — она посмотрела на уши Жанны, где поблёскивали маленькие бриллиантовые капельки, — серёжки куплены на деньги моей фирмы. Корпоративная карта выдаётся для представительских расходов. Серёжки для любовницы к ним не относятся. Это называется нецелевое использование средств.
Жанна машинально подняла руку к уху.
— Витя, — сказала она тихо, — ты говорил, это твоя карта.
— Это его карта, — кивнула Галина. — В том смысле, что она выдана на его имя. А деньги на ней — фирмы. Моей фирмы. Жанна, а он вам рассказывал про свою квартиру?
— Какую… — Жанна запнулась. — Он говорил, у него есть квартира. Которую он сдаёт. На Уралмаше.
— Есть, — снова согласилась Галина. — Однокомнатная, на Уралмаше. Купили в браке, в две тысячи девятнадцатом. На мои деньги, между прочим, с моего счёта, но раз в браке и оформлена на него — значит, совместно нажитая, и половина её моя. Вот её поделим. Двадцать восемь квадратных метров, Жанночка, по четырнадцать на брата. Вторая половина его. Там сейчас живёт квартирант, который платит двадцать две тысячи в месяц. И эти деньги, я так понимаю, тоже шли на рестораны. Потому что в семейный бюджет Витя последние три года не принёс ни рубля. Коммуналку плачу я. Продукты покупаю я. Абонемент в спортзал — тоже я. Отпуск в Турции в прошлом году — я. Даже рубашку эту, — она кивнула на голубую полоску, — я.
— Галя, хватит! — Виктор встал, стул с грохотом отъехал назад. — Ты меня позоришь!
— Витя, ты сам начал. Я ведь хотела тихо встретить юбилей. А ты привёл сюда девушку, посадил её за мой стол, который я оплатила. Кстати, Эдуард, — она повернулась к администратору, который замер у барной стойки с подносом, — Эдуард, этот стул — дополнительный, я его не заказывала. Его надо будет вычесть из моего счёта. Или пусть Виктор Андреевич оплатит отдельно. Своими деньгами. Если найдёт.
Кто-то в зале уже открыто засмеялся. Мама Галины сидела прямо, как на параде, и в её бесцветных глазах плясали огоньки.
Жанна повернулась к Виктору всем телом.
— Ты мне говорил, что ты совладелец. Что фирма на двоих. Что жена тебе мешает развернуться, а без неё ты откроешь своё дело, и мы уедем в Сочи.
— Жанна, это всё… это можно обсудить…
— Ты говорил, у тебя накопления. Три миллиона на вкладе.
Галина мягко вмешалась:
— Жанночка, вклад действительно есть. Два миллиона восемьсот. Только он на моё имя. И это деньги, которые я откладывала Насте на квартиру. Витя о нём знает, потому что я ему как-то показывала. Видимо, запомнил цифру.
Жанна медленно поднялась. Взяла сумочку. Посмотрела на Виктора так, как смотрят на ценник в магазине, когда понимают, что их обманули на кассе.
— Двадцать восемь метров, — сказала она. — На Уралмаше. Пополам.
— Жанночка, подожди, я всё объясню…
— Серёжки я верну, — сказала Жанна Галине. Голос у неё стал сухим и деловым, от бархата ничего не осталось. — Правда верну. Мне чужого не надо.
Она сняла серёжки — одну, потом другую — и положила их на скатерть рядом с Галининой тарелкой. Две маленькие искры на ткани цвета шампанского.
— Оставьте себе, — сказала Галина. — Считайте это компенсацией за потраченное время. Вы ведь тоже, получается, потерпевшая.
Жанна помедлила. Потом, не говоря ни слова, забрала серёжки обратно и пошла к выходу, цокая каблуками по мраморному полу. У двери обернулась.
— Витя, вещи свои из моей квартиры забери до завтра. Ключи оставишь консьержке.
Дверь закрылась. Галина посмотрела на часы. Шесть пятьдесят две. Двадцать восемь минут. Даже меньше получаса.
Виктор стоял посреди зала, в голубой рубашке, с красными пятнами на щеках. Сорок два человека молча смотрели на него. Музыкант в углу нервно тронул клавишу синтезатора, и та отозвалась одинокой нотой.
— Ты всё подстроила, — сказал Виктор хрипло. — Ты знала.
— Витя, я узнала десять минут назад, когда ты вошёл с ней под руку. До этого я гладила тебе рубашку. Я просто, в отличие от тебя, знаю, где лежат мои документы. И где лежат мои деньги.
— Ты меня выгоняешь? Мне некуда идти!
— У тебя есть половина квартиры на Уралмаше. Правда, там квартирант до конца года, договор я сама составляла. Ну, можешь поговорить с ним по-мужски. А сегодня… — Галина пожала плечами. — Витя, ты же сказал, что вещи у тебя в машине. Вот и поезжай.
— На чём?
— Хороший вопрос. — Галина снова взяла телефон. — Андрей Ильич, как думаете, служебный автомобиль, закреплённый за сотрудником, можно отозвать в нерабочее время?
— Можно, Галина Сергеевна, — невозмутимо ответил партнёр. — Если приказом директора. А директор у нас вы.
— Витя, ключи.
Виктор смотрел на неё, не веря. Потом полез в карман брюк, достал брелок с эмблемой и швырнул его на стол. Ключи звякнули о тарелку с нарезкой.
— Вещи из багажника можешь забрать. Я не зверь. И карту положи, пожалуйста, рядом. Я её всё равно уже заблокировала, пока ты стоял и думал.
Он положил карту. Пластик лёг на скатерть бесшумно.
— Ты пожалеешь, — сказал Виктор. — Ты одна останешься. В пятьдесят пять лет. Кому ты нужна?
Люда не выдержала:
— Она себе нужна, дурак! И нам! А вот ты кому нужен, сейчас сам увидишь!
Виктор развернулся и пошёл к выходу. Никто не сказал ему «до свидания». У самой двери он столкнулся с высокой молодой женщиной с чемоданом на колёсиках и мужчиной в очках. Настя и зять Павел. Прилетели раньше.
— Папа? — Настя остановилась. — Ты куда? Что случилось?
Виктор посмотрел на дочь. Открыл рот. Закрыл. Обошёл её, как обходят столб, и вышел.
Настя подбежала к матери, бросив чемодан посреди прохода.
— Мам! Мама, что тут происходит? Почему у папы такое лицо? Почему все молчат?
— Садись, доченька, — сказала Галина. — Садись, Паша. Сейчас подадут горячее. А я тебе потом всё расскажу. Римма, — она повернулась к ведущей, — давайте начинать. У меня юбилей.
Римма моргнула, потом расплылась в широкой улыбке и схватила второй микрофон.
— Дорогие гости! — закричала она так, что зазвенели бокалы. — Внимание! Начинаем праздник! И первый тост — за нашу прекрасную юбиляршу, за женщину, которая, как мы только что убедились, умеет считать!
Зал грохнул. Девочки с фабрики захлопали первыми, за ними Петровы, потом все остальные. Люда вскочила и полезла обниматься. Мама поманила Галину пальцем и, когда та наклонилась, шепнула ей на ухо:
— Отец бы тобой гордился. Он этого Витьку с первого дня не любил. Говорил: у него глаза, как у кота, который сметану считает.
Галина засмеялась. И только тут почувствовала, что руки у неё всё-таки дрожат. Мелко-мелко, так, что вилка постукивала о край тарелки.
Праздник удался. Это было странно, но это было правдой. Может быть, потому что всем хотелось поддержать юбиляршу. Может быть, потому что главное напряжение ушло вместе с Виктором и его голубой рубашкой. Танцевали до одиннадцати. Андрей Ильич пригласил Галину на медленный танец и сказал, кружа её под старую песню Пугачёвой:
— Галина Сергеевна, я двенадцать лет хотел вам сказать, что ваш муж — балласт. Но не моё это дело было. А теперь скажу: давно пора.
— Почему же не говорили?
— А вы бы послушали?
Галина подумала и честно призналась:
— Нет. Не послушала бы.
Торт с сахарной розой разрезали в десять. Настя сидела рядом, держала мать за руку и не отпускала весь вечер. Павел, тихий и основательный, молча сходил вниз, к парковке, и проследил, чтобы Виктор забрал из багажника свои сумки и не прихватил заодно ничего лишнего. Вернулся и коротко доложил:
— Уехал на такси. Сумки две, спортивная и чемодан. И ещё коробка с удочками.
— Удочки мои, — сказала Галина. — Я их папе покупала. Ну и пусть. Папа бы не обиделся.
Ночью, когда гости разъехались, а мама уснула в Настиной бывшей комнате, мать и дочь сидели на кухне. На столе стоял недоеденный ярус торта, на подоконнике — саженец голубой ели от Петровых. Галина пила чай с мятой, Настя — вино, которое привезла из Питера.
— Мам, ты правда не знала? — в десятый раз спросила Настя.
— Правда. Подозревала, может быть. Он стал поздно приходить. Сменил пароль на телефоне. Стал петь в ванной. Мужчина в пятьдесят восемь лет просто так не поёт в ванной. Но я думала — кризис, возраст, пройдёт.
— А про карту? Про серёжки?
— Уведомления я получаю давно. Просто не смотрела. Мне некогда было, у меня поставки, отчёты, клиенты. Он этим и пользовался. А сегодня утром, пока ждала торт, решила пролистать — я всегда перед праздником бюджет свожу. И увидела ювелирный магазин. Подумала: ну, может, мне купил. Сюрприз. Он же сказал — будет сюрприз.
Настя поставила бокал.
— Мам. Ты удивительная.
— Я бухгалтер, — вздохнула Галина. — Это профессиональное.
— И что теперь будешь делать?
— Спать, — сказала Галина. — Завтра воскресенье. Первое воскресенье за много лет, когда мне не надо гладить чужую рубашку.
На следующий день, в воскресенье, ближе к обеду, в дверь позвонили. Галина посмотрела в глазок: Виктор. Без букета, в мятой вчерашней рубашке, с пакетом из круглосуточного магазина в руке.
Она открыла, но цепочку не сняла.
— Галочка, — сказал он тем голосом, которым когда-то, лет двадцать назад, уговаривал её поехать на рыбалку вместо театра. — Давай поговорим. Я вчера погорячился. Затмение какое-то нашло. Ты же знаешь, я не такой.
— Я вчера узнала, какой ты, Витя. Сорок два человека тоже узнали.
— Она меня окрутила! Ты не представляешь, как она умеет. Я как будто в тумане был. А сегодня проснулся у Генки на диване… кстати, спасибо ему, пустил переночевать… и думаю: что я наделал? Двадцать восемь лет! Настя! Внуки будут! Галя, пусти, я борща хочу. Твоего.
Он приподнял пакет. Там лежали батон, пачка пельменей и бутылка кефира. Видимо, это был его вклад в примирение.
— Витя, борща нет. Вчера был ресторан, ты помнишь. А в квартиру я тебя, конечно, пущу. Ты здесь прописан, имеешь право. Забери вещи, которые не увёз. Зимнюю куртку, документы, бритву, свои таблетки от давления. Настя поможет сложить.
За спиной Галины уже стояла Настя, скрестив руки на груди. А за Настей — Павел, молчаливый, как шкаф.
Виктор посмотрел на дочь, на зятя, опять на жену. Понял. Вещи собирал сорок минут, шумно вздыхая, хлопая дверцами шкафа. Уходя, попытался напоследок:
— Галь, ну а жить-то мне где? У Генки жена ворчит.
— Витя, я тебе вчера сказала. Половина квартиры на Уралмаше. Квартирант съезжает в декабре. До декабря — снимай комнату. Зарплату за этот месяц тебе начислят, я не зверь, трудовой договор никто не отменял. А с понедельника — приказ о сокращении должности. Два месяца предупреждения, всё по закону. Выходное пособие получишь.
— То есть ты меня ещё и с работы выгоняешь?
— Витя, у тебя не было работы. У тебя была я.
Дверь закрылась. Настя обняла мать со спины и долго не отпускала.
Через неделю Галина подала на развод. Оформляла через Госуслуги, хотя понимала, что Виктор всё равно не согласится по-хорошему и дело уйдёт в суд. Так и вышло. Виктор нанял адвоката — молодого, напористого, в модных узких брюках, — и тот первым делом прислал претензию: требуем признать долю в ООО совместно нажитым имуществом и выделить Виктору Андреевичу пятьдесят процентов.
Галина достала из сейфа папку. Синюю, толстую, с надписью маркером «ФИРМА — ОСНОВАНИЕ». Там лежал договор продажи бабушкиного дома в деревне Шайдурово, выписка со счёта, куда пришли деньги от покупателя, и платёжка о внесении уставного капитала — через два дня, с того же самого счёта, та же сумма до рубля. Юрист, которого посоветовал Андрей Ильич, пожилой и спокойный, полистал папку и сказал:
— Галина Сергеевна, вы мне работу облегчили. Это называется «прослеживаемость денежных средств». Суд увидит, что деньги пришли от продажи вашего личного имущества и сразу ушли в уставной капитал. Значит, доля куплена на личные средства. Не делится.
— А квартира на Уралмаше?
— Эту делить придётся. Она куплена в браке, оформлена на него, деньги — со счёта, на который вы оба зарплату получали. Тут уже не докажешь, что только ваше. Пополам.
— Пусть пополам, — сказала Галина. — Я не жадная. Мне своё вернуть.
Суд был в конце месяца. Адвокат Виктора пытался говорить о «вкладе супруга в развитие бизнеса», о «нематериальном участии», о том, что Виктор Андреевич «налаживал связи». Судья, немолодая женщина в очках, спросила:
— Какие именно связи налаживал ваш доверитель? Есть договоры, которые он заключил? Клиенты, которых он привёл?
Адвокат замялся. Виктор смотрел в стол. Галина молчала. Всё сказал Андрей Ильич, которого вызвали свидетелем:
— За двенадцать лет Виктор Андреевич не привёл ни одного клиента. Он приезжал на склад раз в неделю, пил чай с кладовщицей и уезжал. Все договоры подписывала Галина Сергеевна. Все переговоры вела она. Я знаю, потому что я на этих переговорах сидел по другую сторону стола.
Доля в ООО осталась за Галиной. Квартиру на Уралмаше суд разделил пополам. Виктор тут же предложил выкупить её половину — денег у него не было, он хотел в рассрочку, лет на десять. Галина отказалась. Предложила ему выкупить её долю. Он отказался тоже. В итоге выставили на продажу целиком, и по деньгам Виктору досталось ровно столько, чтобы снять комнату на пару лет и купить подержанную «Ладу».
А ещё через две недели Галине позвонила Жанна.
— Галина Сергеевна, извините, что беспокою. Я хотела сказать… Он ко мне приходил. Просил пустить обратно. Говорил, что вы его обобрали, что суд был продажный, что он всё отсудит.
— И что вы?
— Я не пустила. — Жанна помолчала. — Знаете, я ведь правда думала, что он… ну, состоятельный. Солидный. Машина, рестораны, карта без лимита. Мне тридцать шесть, я хотела наконец нормальной жизни. Он говорил, что вы его не цените, что вы сухарь, что вы только о работе думаете, а он у вас как домработница. А оказалось…
— А оказалось, что это я — домработница, — закончила за неё Галина. — Которая ещё и зарплату платит.
Жанна неожиданно засмеялась. Нервно, но искренне.
— Вот. Именно. Серёжки я сдала в ломбард. Простите. Деньги отдала за квартиру, у меня ипотека.
— Не извиняйтесь. Я же сказала — компенсация.
— Можно ещё вопрос? — Жанна помолчала. — Вы правда ничего не знали? До того вечера?
— Правда.
— И как вы тогда так быстро… всё по полочкам? Про статью, про карту, про уставной капитал?
Галина подумала, прежде чем ответить.
— Жанна, когда женщина тридцать лет сама платит за всё, она знает свои цифры наизусть. Даже во сне. Мне не нужно было готовиться. Мне нужно было только перестать молчать. Вот это, кстати, оказалось самым трудным.
— Спасибо, — сказала Жанна. — Я запомню.
И повесила трубку. Больше Галина о ней ничего не слышала.
Виктор теперь работает водителем в службе доставки. Люда видела его как-то на заправке — в оранжевой куртке с логотипом, похудевшего, небритого. Он её узнал и отвернулся. Звонил Насте несколько раз, жаловался на мать, просил денег в долг. Настя дала один раз — пятнадцать тысяч. Больше не даёт. Говорит: папа, ты взрослый человек, ты сам всё выбрал, при всех и в мамин праздник.
А Галина в декабре поехала в Кисловодск. Одна, в санаторий, на двадцать один день. Гуляла по терренкуру, пила нарзан из бювета, читала детективы и ложилась спать в десять. И однажды вечером, сидя на скамейке у Колоннады, поймала себя на том, что поёт. Негромко, себе под нос, какую-то песню из юности. Просто так. Потому что хорошо.
Соседка по столу в санаторной столовой, бойкая вдова из Самары, спросила её на третий день:
— Галина, а вы с мужем обычно ездите?
— Раньше с мужем, — ответила Галина. — Теперь с собой. Оказалось, со мной гораздо интереснее.
Мама, когда услышала об этом по телефону, сказала:
— Вот видишь. Женщина в пятьдесят пять лет просто так не поёт.
А теперь хочу спросить вас, дорогие читатели. Правильно ли поступила Галина, что устроила разбор при всех гостях, при маме, при сорока свидетелях? Кто-то скажет: сам виноват, сам начал при людях — пусть при людях и получит. А кто-то возразит: унизила человека публично, пусть и заслуженно, а надо было промолчать, досидеть праздник и разобраться дома, за закрытыми дверями. Как бы поступили вы? Пишите в комментариях — очень хочу узнать ваше мнение.
Подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить новые истории — впереди их ещё много.
