– Жёны приходят и уходят, Алёна, а деньги должны остаться в семье.
Свекровь сказала это спокойно, почти ласково, и подвинула ко мне по столу свой телефон. На экране был домик: зелёная крыша, крыльцо в три ступеньки, яблоня, под яблоней перевёрнутое ведро.
– Миллион семьсот, – продолжила она. – Товарищество «Волжанка», сорок минут на электричке от Ярославля. Хозяин уезжает к дочери, отдаёт с мебелью. Оформим на меня, так надёжнее.
Она листала фотографии дальше: печка, веранда, какая-то бочка под водостоком. На бочке задержалась подольше, будто это было самое главное.
Я посмотрела на Стаса. Муж изучал тарелку с пельменями так внимательно, будто там показывали новости.
– На вас – это как? – спросила я. – А деньги чьи?
– Твои, бабушкины, – Нина Аркадьевна даже не моргнула. – Лежат же без дела. А тут дача. Соне воздух, мне грядки, Стасу потом баньку поставим. Всем хорошо.
Про бабушкины деньги знала вся родня. Бабушка Зоя умерла в прошлом ноябре, однушку в Рыбинске завещала мне, больше у неё никого не было. В мае я вступила в наследство, в июле продала квартиру. Два миллиона сто тысяч. Лежали на вкладе на моё имя, и я, честно говоря, сама ещё не решила, куда их деть. Знала одно: не на ерунду.
Дача ерундой не была. Дача была хорошая, это было видно даже по маленькой картинке.
Вот это и злило.
– Нет, – сказала я. – Если на мои деньги, то и оформлять на меня. Или давайте долями, у нотариуса, по-человечески.
Свекровь отложила вилку.
– Долями, – повторила она, будто надкусила что-то кислое. – Я Кирюшину Катю тоже дочкой называла. А потом она полквартиры отсудила и укатила к маме в Кострому. Ты не обижайся, но ты в этой семье – гостья. Хорошая гостья, спору нет. Восемь лет уже гостишь.
– А Соня тоже гостья?
– Соня – моя кровь. Соня никуда не денется.
– А если мы со Стасом, не дай бог, разведёмся? Дача – вам, а мои деньги где?
– А ты что, разводиться собралась? – свекровь прищурилась. – Вот. Вот поэтому и на меня.
Хорошо поговорили, ничего не скажешь.
Стас наконец поднял голову.
– Мам, ну ты загнула.
И замолчал. Вот и вся защита. Потянулся за сметаной, а я смотрела на свекровь и думала, что гостям вообще-то не предлагают оплатить дачу. Гостям наливают чай и спрашивают, не дует ли от окна.
– Подумай, – сказала она уже в прихожей, застёгивая плащ. – Хозяин ждать не будет, там ещё одни смотреть приезжали.
На табуретке у двери осталась банка патиссонов. Я их терпеть не могу, и она это прекрасно знает. Банка, кстати, до сих пор стоит у меня в кладовке.
***
Ночью Стас долго ворочался, потом сел на кровати.
– Ты пойми её, – сказал он в темноту. – У неё же была дача. В Курбе, я тебе рассказывал. Отец умер, после него долги остались, и она дачу продала, чтобы расплатиться. Нам с Кирюхой ни слова. Мы узнали, когда там уже чужие люди жили.
– Помню.
Я правда помнила. Он рассказал это на нашем третьем свидании, и мне тогда стало до слёз жалко незнакомую женщину, которая отдала всё за чужие долги и никому не пожаловалась. Дура я была, наверное. Жалела её авансом.
– Я бы сам ей купил, – сказал Стас. – Ты же знаешь. Если б не ипотека.
Ипотеки у нас оставалось ещё на шесть лет, и платил её в основном он. Этого у Стаса не отнять.
– И Кирюха, – продолжал Стас. – Катька его обобрала, он в съёмной комнате, мать ночами не спит. Она не со зла, Алён. Она боится.
– А гостьей она меня тоже не со зла назвала?
Он промолчал.
– Стас, я не против дачи. Я против того, чтобы купить её на свои, а потом слушать, что мне там табуреточку в углу выделили. Пусть будет на меня. Мама пусть ездит когда хочет, ключи ей дам хоть завтра.
– Она не согласится.
– Тогда и я не соглашусь.
Он лёг и отвернулся к стене. Не помню уже, кто из нас заснул первым. Кажется, всё-таки он: я ещё долго слушала, как у соседей сверху гудит стиральная машина. Отжим, тишина, опять отжим. Кто стирает в час ночи, я до сих пор не понимаю.
Утром я заплетала Соне косички перед садиком, и тут зазвонил телефон.
– Я внесла задаток, – сказала свекровь вместо «доброе утро». – Пятьдесят тысяч, своих. Договор до тридцатого сентября. Так что думай, Алёна. Только недолго.
Расписки родне не пишут
Задаток, внесённый без спросу, – это способ сказать: я уже всё решила, а ты догоняй. Дошло до меня не сразу, а только к обеду, когда я в третий раз запорола восковую модель коронки. Вадик, наш второй техник, подпевал радиоприёмнику на подоконнике что-то из восьмидесятых и не замечал, как я швыряю шпатели в лоток. Потом всё-таки заметил.
– Ты чего такая?
– Свекровь.
– А, – сказал он с полным пониманием и сделал радио погромче.
В четверг я отпросилась из лаборатории пораньше и поехала к свекрови. Без звонка, чтобы не успела подготовить речь.
Она была на балконе, обрывала сухие листья с помидоров в вёдрах. Помидоры у неё растут на балконе лет десять, мелкие и кислые, но она ими гордится, как медалью.
– Я не с пустыми руками, – сказала я и положила на табуретку листок. – Два варианта. Первый: дача на меня, ключи у вас, ездите когда хотите, хоть всё лето живите, грядки ваши, решаете вы. Второй: если так уж надо на вас, я даю в долг. Договор займа, всё честно, отдавайте по три тысячи в месяц, хоть по две. Мне не к спеху.
Свекровь взяла листок и прочитала. Даже очки надела. Потом сложила его вчетверо и засмеялась.
– Расписки родне не пишут, Алёна. Ты меня за кого держишь?
– За человека, который назвал меня гостьей. С гостей расписки как раз и берут.
– Долг – это когда с чужими, – сказала она. – А у своих всё общее. Мы со Стасовым отцом тридцать лет ни одной бумажки друг другу не писали.
– И чем это кончилось? – спросила я.
Зря, конечно. Она не ответила. Отвернулась к помидорам и долго тёрла пальцами какой-то жёлтый лист, пока он не раскрошился.
– В Курбе у меня смородина была, – сказала вдруг, не оборачиваясь. – Чёрная, крупная. Я её от мамы перевезла, два куста, в багажнике у соседа, в мокрых газетах. Двадцать лет она у меня росла. А когда продала, новые хозяева первым делом её выкорчевали. Под парковку. Мне соседка по участку написала.
На последнем слове голос у неё сел. Никогда раньше я не слышала, чтобы у Нины Аркадьевны садился голос не от злости.
Постояла так спиной ко мне, потом резко выпрямилась.
– Поэтому на меня. Чтобы никакие чужие больше.
– Я вам не чужая.
– Пока, – сказала свекровь. – Пока не чужая.
– Задаток вы внесли, не спросив меня, – я взяла сумку. – Если он сгорит, это будет ваш задаток, Нина Аркадьевна. Не мой.
– Посмотрим, что Стас скажет.
***
Стас сказал много. Только не мне, а сначала своей тётке Любе, которая позвонила ему в субботу утром и полчаса объясняла, что я довела мать до давления. Потом брату. Потом опять тётке. Я слышала обрывки из коридора, пока гладила Сонины колготки, и один раз чуть не прожгла их насквозь.
Днём он повёз Соню к бабушке, как каждую субботу. Вечером привёз обратно и прямо в прихожей, не разуваясь, сказал:
– Алён. Может, дадим, а?
– Кому – дадим? Это не наши деньги, Стас. Это мои. Бабушкины.
– Ну что тебе, жалко для мамы?
– Мне не жалко. Мне противно, если честно. Ты хоть слышал, как она меня назвала?
Он стоял с Сониной курткой в руках и мял капюшон.
– Слышал. Она извинится.
– Не извинится. И ты это знаешь.
– Задаток пропадёт, – сказал он уже тише. – Пятьдесят тысяч, Алён. Она их с пенсии откладывала.
– Я её не просила его вносить.
– Ты могла бы хоть позвонить ей.
– Я к ней ездила. В четверг. С двумя вариантами на бумажке. Она над ними посмеялась.
Он этого не знал. По лицу было видно, что не знал.
Повесил куртку, промахнулся мимо крючка, и куртка упала. Поднимать не стал. Ушёл на кухню, открыл холодильник и долго стоял перед ним, ничего не доставая.
Куртку я подняла сама. В кармане хрустнул фантик от «Коровки». Свекровь всегда даёт Соне «Коровку», хотя я сто раз просила не давать сладкое перед ужином. Мелочь, конечно. Выбросила фантик и пошла купать дочь.
Соня сидела в ванне, лепила себе из пены бороду и была подозрительно тихая. Я мыла ей голову, она жмурилась и отфыркивалась, как котёнок. А когда я уже заворачивала её в полотенце, вдруг спросила:
– Мам, а бабушка сказала, что ты у нас в гостях. Это правда?
Полотенце так и повисло у меня в руках.
– А гости ведь потом уходят, да? – Соня смотрела на меня снизу вверх, мокрая и серьёзная. – Ты когда уйдёшь?
Хозяин дачи оказался разговорчивым
– Никогда, – сказала я. – Слышишь? Никогда.
Соня кивнула и тут же спросила, можно ли ей завтра в садик блестящие заколки. Дети так умеют: бросят камень и побегут дальше, а ты стой.
Стасу я про этот разговор ничего не сказала. Не знаю почему. Наверное, не хотела снова слушать, что мама не со зла.
В следующую субботу я поехала в «Волжанку» одна. Мужу сказала, что еду в Рыбинск к бабушкиной подруге забрать какие-то старые письма. Соврала, в общем.
В электричке напротив меня сидел дед с корзиной, прикрытой лопухом, и от корзины пахло грибами. Я вспомнила, как мы с папой однажды пошли за опятами под Угличем, заблудились и вышли к какой-то деревне, где нас напоила молоком женщина с золотым зубом. Папа потом всю жизнь говорил, что это была лучшая вылазка в его жизни, хотя опят мы так и не нашли. Впрочем, не о том речь.
Хозяина звали Фёдор Ильич. Невысокий, в ватной безрукавке, руки в земле. Он сразу понял, кто я, – видимо, свекровь показывала ему фотографии.
– Невестка? – спросил он у калитки. – Ну проходите, смотрите. Ваша свекровь тут уже всё обмерила.
Домик оказался лучше, чем на картинке. Крепкий, с печкой, с верандой, где на гвоздике висел календарь с котятами за какой-то давно прошедший год. Три яблони, одна из них антоновка. А у забора – смородина. Два куста. Я даже не удивилась.
– Печку я ей специально показывал, – рассказывал Фёдор Ильич, пока мы шли по дорожке. – Всё спрашивала, хорошо ли тянет зимой. Говорит, для младшего сына берёт, чтоб было где зимовать. Он у неё после развода без угла. Я ей и дров оставлю, мне их в Вологду всё равно не везти.
Я остановилась.
– Для младшего? Для Кирилла?
– Имени не помню. Для младшего, да. Говорит, старший устроенный, а младшего жалко. – Он посмотрел на меня внимательнее. – А вы что, не знали?
– Теперь знаю.
Мы помолчали. У соседей стучал молоток, и стучал, надо сказать, совершенно без всякого ритма.
– Фёдор Ильич, а если она до тридцатого не заплатит?
– Тогда задаток по бумаге мой, – ответил он просто. – Я не жадный, дочка, но у меня переезд, внуки. Мне до снега надо уехать. Не будет тридцатого денег – продам, кто первый придёт.
– Кто первый придёт, – повторила я.
Он кивнул и пошёл закрывать теплицу. А я осталась стоять у смородины.
***
Стасу я всё рассказала в тот же вечер, на кухне, пока Соня смотрела мультики. Сначала он не поверил. Потом набрал мать и включил громкую связь.
– Мам. Дача для кого?
Пауза была длинная. Я слышала, как у свекрови на кухне бормочет радио.
– А что такого? – наконец сказала она. – Кирюша тоже семья. У тебя квартира, жена, дочка, у тебя всё есть. А он в комнате с чужими людьми живёт, у него спина. Соня туда тоже ездить будет, я же не запрещаю.
– Ты говорила – Соне воздух.
– Я много что говорила, – ответила свекровь и отключилась.
Стас вышел на балкон. Курить он бросил пять лет назад, сигарет в доме не было. Он просто стоял там в одной футболке, на ветру, минут двадцать. Я за ним не пошла.
Ночью я не спала. Лежала и думала: а может, я правда жадная? Кирилл – брат мужа, живёт с чужими людьми, спина больная. Два с лишним миллиона на вкладе, а я жмусь. Бабушка бы, наверное, отдала. Бабушка всем всё отдавала.
Около трёх я взяла телефон и написала свекрови: «Ладно. Берите». Посмотрела на эти два слова. Стёрла. Написала снова. Опять стёрла.
Потом вспомнила Соню в полотенце.
В понедельник я пошла к юристу. Инна Борисовна принимала в маленьком кабинете над аптекой, на подоконнике у неё рос кактус в кружке с надписью «Лучшему папе». Чей это был папа, я так и не спросила.
– Наследство – ваше личное имущество, даже если получено в браке, – сказала она, полистав мои бумаги. – Муж на эти деньги прав не имеет. Если купите на них что-то, сохраняйте всю цепочку: свидетельство о наследстве, договор продажи бабушкиной квартиры, выписку со вклада. И платите продавцу прямо с этого счёта. Тогда, если что, легко докажете, что куплено на личные.
– А задаток свекрови?
– Не заключит она основной договор к сроку – задаток останется у продавца, и продавец свободен. – Инна Борисовна сняла очки. – Но до тридцатого к нему даже не суйтесь. Если он передумает продавать ей раньше срока, ему придётся вернуть задаток в двойном размере. Он вас пошлёт и будет прав.
Тридцатого сентября свекровь так и не позвонила. Ни мне, ни Стасу.
Первого октября в восемь утра я набрала Фёдора Ильича.
Гостья у калитки
Стасу я сказала в тот же день. Не спросила – сказала. Он выслушал, долго молчал, потом бросил:
– Делай что хочешь. Ты всё равно сделаешь.
И до ночи смотрел в телефон, не пролистывая.
Дальше всё было скучно и быстро, как любое дело, где есть деньги и бумаги. Договор купли-продажи, расчёт через банк, прямо с бабушкиного вклада. Заявление в МФЦ. Через девять рабочих дней пришла выписка: собственник – я. Фёдор Ильич на прощание пожал мне руку своей землистой ладонью и попросил смородину не трогать. Хорошая, мол, смородина, старая. Я пообещала.
Ещё через неделю, в субботу, мы с Соней поехали сгребать листья. Соня носилась с детскими граблями, собирала падалицу в ведёрко и каждое яблоко показывала мне так, будто нашла клад.
Свекровь я заметила не сразу. Она стояла за калиткой – в сером пальто, с сумкой через плечо – и не входила.
Фёдор Ильич, видимо, позвонил ей сам. Я его об этом не просила, но и не запрещала.
Прислонила грабли к яблоне и пошла к калитке.
– Украла, значит, – сказала свекровь. Тихо, без крика.
– Купила. На бабушкины деньги. А задаток – это к Фёдору Ильичу, по вашему с ним договору.
– Ты это назло.
Я хотела сказать «нет». И не сказала.
– Может, немножко и назло, – ответила я. – Вы же сами говорили, Нина Аркадьевна: деньги должны остаться в семье. Вот, остались. У меня и у Сони.
Она смотрела не на меня, а мимо, мне за плечо, на забор. Там стояли два куста смородины, уже без листьев, голые и чёрные.
– Не выкорчевали, – сказала свекровь.
– И не выкорчую.
Я достала из кармана второй комплект ключей, который заранее сделала в мастерской у рынка, и протянула через калитку.
– Приезжайте когда хотите. Хоть всё лето живите, грядки ваши.
Она посмотрела на ключи. Руки из карманов пальто не вынула.
– В гости, значит? – спросила она.
– В гости.
– Бабушка! – Соня наконец её увидела и понеслась к калитке, роняя из ведёрка яблоки.
Свекровь присела, поцеловала внучку через штакетник, поправила ей шапку. Потом выпрямилась, развернулась и пошла к станции. Ключи так и остались у меня в руке.
***
Первый снег выпал в ноябре, на третий день после того, как я закрыла дачу на зиму. Закрывала одна. Стас не поехал.
Он не ушёл, нет. Живём, ужинаем, в субботу он всё так же возит Соню к бабушке. Только теперь довозит до подъезда и ждёт в машине, а обратно Соня приходит без «Коровки» в кармане. Не знаю, кто из них так решил.
Мне свекровь не звонит. Звонит Соне, каждый вечер, ровно в восемь. Если трубку беру я, просит позвать внучку. Больше ни слова.
Соня как-то спросила, почему бабушка больше не приходит к нам по воскресеньям. Я сказала, что бабушка устала. Соня подумала и ответила, что она тоже иногда устаёт, но в садик всё равно ходит.
Пятьдесят тысяч я сняла с вклада ещё в октябре. Положила в конверт и отдала Стасу: передай маме, её задаток, пусть не пропадает. Он молча убрал конверт во внутренний карман куртки. Передал или нет, не знаю. Он не сказал, а я не спросила.
Кирилл так и не позвонил. Ни мне, ни брату. Я до сих пор не знаю, знал ли он вообще, для кого затевалась эта дача.
Однажды вечером Стас сел напротив меня на кухне. Я чистила картошку, он крутил в пальцах крышку от банки.
– Ты могла купить любую другую, – сказал он. – Их там десятки продаётся. Зачем именно эту?
– Эта была хорошая.
– Алён.
Я положила нож.
– Потому что она меня гостьей назвала. При тебе. А ты сказал «мам, ну ты загнула» и полез за сметаной.
Он долго молчал.
– Про Кирюху она бы мне никогда не сказала, – произнёс он наконец. – Это я понимаю. Отдал бы твои деньги и так бы ничего и не узнал. Но ты поехала туда тайком. К юристу пошла тайком. Про письма соврала.
– Соврала.
– Вот, – сказал Стас и ушёл в комнату.
Вторые ключи от дачи висят у нас в прихожей на гвоздике, рядом с поводком для собаки, которую мы так и не завели. Никто их не берёт.
А я иногда думаю: там ведь были и другие дачи. В той же «Волжанке» через два участка продавали домик с баней за полтора миллиона. Купила бы его – и свекровь, может, по-прежнему звала бы меня гостьей, но хотя бы приходила к нам по воскресеньям.
