Он сказал это между супом и чаем, будто просил передать соль. Нелли собрала сумку и ушла в ночь. И только у сестры вспомнила, чья подпись стоит в документах на эту квартиру.
Капуста была нарублена наполовину, когда в замке провернулся ключ. Нелли не обернулась: по звуку шагов она всегда знала, какой у него был день, а сегодня шаги были лёгкие, почти пружинящие.
Глеб прошёл на кухню в куртке. Это было странно. Семнадцать лет он разувался у порога, вешал куртку на второй крючок слева и только потом шёл мыть руки, ворча, что полотенце опять влажное.
— Ужинать будешь? Пироги через час, — сказала она и смахнула капусту с доски в миску.
— Не буду.
— Суп есть. Вчерашний, но хороший.
— Нель, сядь.
Она не села. Нож остался в руке, и пальцы почему-то обхватили рукоятку плотнее, чем нужно для капусты. За окном на соседней крыше горела красная точка антенны, мигала ровно, по кругу, как пульс.
Глеб открыл холодильник, достал бутылку минералки, отпил из горлышка. Поставил обратно. Потом снова открыл и зачем-то посмотрел на полки, будто искал там слова.
— Собирай свои вещи и уходи, — сказал он, не закрывая дверцу. — Я нашёл себе другую.
Холодильник загудел. Из морозилки тянуло инеем, и холод добрался до её щиколоток раньше, чем смысл сказанного добрался до головы.
— Закрой, — сказала Нелли. — Разморозится.
Он закрыл. Посмотрел на неё с удивлением, как смотрят на человека, который не по сценарию реагирует. Наверное, он ждал крика. Или слёз. Или что она бросит в него этот нож, а потом будет рассказывать знакомым, что жена у него истеричка.
— Ты меня слышала?
— Слышала.
— Я серьёзно, Нель. Её зовут Жанна. Мы уже полгода. Я не хочу больше врать, понимаешь? Устал.
Он сказал «устал» так, будто это она его утомила. Будто это она полгода возвращалась домой в половине одиннадцатого, пахнущая чужим кондиционером для белья, и говорила про аврал на складе.
Нелли положила нож на край доски. Аккуратно, лезвием от себя. Бабушка так учила: нож кладут лезвием к стене, чтобы не было ссоры в доме. Смешно. Ссора уже стояла посреди кухни в куртке и мокрых ботинках.
— А Соня?
— Соня большая. Пятнадцать лет. Сама решит, с кем ей жить. Я ей потом объясню.
— Потом.
— Ну не сейчас же, она на тренировке.
Он глянул на часы. Нелли заметила этот взгляд: короткий, воровской. Его ждали. Где-то там, в машине у подъезда или в квартире на другом конце города, его ждала женщина по имени Жанна, и он торопился договорить, как торопятся закончить неприятный звонок в банк.
— Сколько у меня времени? — спросила она.
— В смысле?
— Вещи собрать. Сколько?
— Ну… — он растерялся. — Сегодня можешь у сестры переночевать. Остальное потом заберёшь. Я не зверь, Нель.
Не зверь. Она кивнула. Сняла фартук, повесила его на крючок у плиты, туда, где он висел с того дня, как они въехали. Жёлтый в мелкий горошек, с прожжённой дыркой на кармане.
На подоконнике стоял маленький лимон в глиняном горшке. Соня вырастила его из косточки в третьем классе, и с тех пор он не цвёл ни разу, только упрямо выпускал по листу в год. Нелли зачем-то потрогала землю. Сухая.
Она налила в стакан воды из-под крана и полила. Вода ушла в землю мгновенно, со звуком, похожим на вздох.
— Ты что делаешь? — спросил Глеб.
— Поливаю.
Сумка стояла на кровати раскрытой пастью. Большая, клетчатая, с которой они когда-то ездили на море в Геленджик. Молния на ней заедала на повороте, и Глеб всегда чертыхался, дёргая бегунок.
Нелли складывала вещи и не понимала, что складывает. Два свитера. Зарядку от телефона. Косметичку. Почему-то зимние сапоги, хотя на дворе стоял сентябрь и было плюс шестнадцать. Руки двигались сами, а голова была пустая и звонкая, как ведро, которое опрокинули и оставили во дворе.
Из коридора доносился его голос. Он говорил по телефону тихо, но стены в панельке всё выдают.
— Да. Сказал. Нормально. Нет, не плакала. Ну я же говорил тебе, она у меня спокойная. Скоро, котик. Час от силы.
Котик. Нелли застегнула молнию. На повороте бегунок застрял, и она дёрнула его так, что сломала ноготь до мяса. Боли не было. Была только тонкая красная полоска на пальце, на которую она смотрела секунды три, будто это был чей-то чужой палец.
Хлопнула входная дверь. Не Глеб: он был ещё в коридоре. Это Соня вернулась с волейбола, раньше времени, с растрёпанной рыжеватой косой и спортивной сумкой через плечо.
— Мам, а чего капуста на столе? Ты пироги не поставила? Я голодная как…
Она замерла на пороге спальни. Посмотрела на сумку. На сапоги, торчащие из бокового кармана. На мать, сидящую на краю кровати с пальцем, прижатым к губам.
— Ты куда?
— К тёте Вере. На пару дней.
— Зачем?
Глеб появился у дочери за спиной. Положил ей руку на плечо, и Соня дёрнула плечом, сбрасывая его ладонь, но не обернулась.
— Сонь, мы с мамой решили пожить отдельно, — сказал он тем голосом, которым объяснял ей в детстве, почему нельзя совать пальцы в розетку.
— Мы с мамой решили? — Соня наконец посмотрела на отца. — Мам, это ты решила?
Нелли молчала. Что тут ответить? Правду? Что её выставили из дома, как выставляют старый шкаф, который жалко выбросить, но и держать уже негде? При пятнадцатилетней девочке, у которой завтра контрольная по алгебре?
— Сонечка, поешь суп, — сказала она. — В синей кастрюле. Разогрей, не ешь холодный.
— Мам!
— Я позвоню утром.
Она прошла мимо них в прихожую. Обулась. Сняла с вешалки плащ. Глеб стоял в дверях спальни и держал Соню за локоть. Та вырывалась, но не сильно, так, для вида, и в этом вялом сопротивлении Нелли увидела всё: дочь не знала, чью сторону выбрать, и от этого злилась на обоих.
У зеркала висела связка ключей. Её ключи: от квартиры, от почтового ящика, от шкафчика на работе. И ещё один, старый, латунный, на синей атласной ленточке. Бабушкин. Он не открывал уже ни одной двери, потому что замок в квартире давно поменяли, но Нелли так и не смогла его снять.
Она взяла всю связку.
— Ключи оставь, — сказал Глеб.
Нелли посмотрела на него. Он смутился, отвёл глаза.
— Ну в смысле… потом. Когда за вещами придёшь. Ладно, бери. Потом отдашь.
Дверь закрылась за ней мягко, без хлопка. Лифт не работал с понедельника. Она спускалась с девятого этажа пешком, и сумка била её по колену на каждом пролёте, а на третьем этаже пахло жареной рыбой и чьим-то детским шампунем. Обычный вечер. Люди ужинали.
У подъезда стояла белая машина с включёнными фарами. За рулём сидела женщина, лица было не разглядеть, только светлые волосы и огонёк телефона. Нелли прошла мимо, не замедлив шага.
И только на остановке, когда подошёл сорок восьмой автобус, она поняла, что забыла то единственное, о чём стоило помнить.
Но вспомнила это не сразу.
Вера открыла дверь в халате, с полотенцем на голове и маской из зелёной глины на лице. Глина уже потрескалась, и сестра стала похожа на старую фреску.
— Господи, Нелька. Ты чего? Что с пальцем?
— Можно я у тебя поживу?
Вера посторонилась. Ничего не спросила, только забрала сумку и потащила её в комнату, громко, с присказками, как она всё делала.
— Ой, тяжёлая какая, ты что туда, кирпичи положила? Раздевайся. Чайник ставлю. Мятный будешь или чёрный? Чёрный. Тебе сейчас чёрный надо, крепкий. И сахару три ложки.
На кухне у Веры было тесно и тепло. Кот Персик спал на подоконнике, свесив лапу. Пахло мятой, глиной с Вериного лица и вчерашними котлетами. Нелли сидела на табуретке, держала кружку двумя руками и никак не могла сделать первый глоток.
— Ну? — Вера смыла маску над раковиной и повернулась, вытирая лицо. — Рассказывай. Только не ври мне, что поругались из-за денег. Ты с таким лицом из-за денег не приходишь.
— Он сказал: собирай вещи и уходи. Нашёл другую.
Вера медленно опустила полотенце.
— Так и сказал?
— Так и сказал.
— А ты?
— А я собрала вещи и ушла.
Сестра села напротив. Взяла у неё кружку, отпила сама, поставила обратно.
— Нель. Ты взяла и ушла.
— Ну да.
— Из своей квартиры.
Нелли подняла глаза.
— Из какой своей?
— Из бабушкиной! — Вера хлопнула ладонью по столу, и Персик на подоконнике открыл один глаз. — Ты что, совсем? Это же баба Зоя тебе квартиру оставила. Тебе, а не вам. Ты в наследство вступала, я же помню, я тебя к нотариусу возила, ты ещё в том зелёном пальто была, с беретом.
Зелёное пальто. Берет. Нотариус с усталыми глазами и перстнем на мизинце, который долго искал печать в ящике стола. Нелли помнила этот кабинет. Помнила, как пахло там пылью от папок и чужим табаком. Как она подписывала бумаги, а рука дрожала, потому что бабушку похоронили всего полгода назад и было стыдно получать что-то за смерть.
Глеба тогда ещё не было. Точнее, он был, но только как парень с работы соседки, который однажды починил ей кран и остался на чай.
— Мы поженились через год, — медленно сказала Нелли. — Он переехал ко мне.
— К тебе, Нелечка. К тебе. Он туда пришёл с одной сумкой и гитарой, на которой так и не научился играть. Я помню эту гитару, она у вас до сих пор на шкафу пылится.
Нелли смотрела в кружку. На поверхности чая плавала мелкая чаинка, крутилась, никак не могла утонуть. Семнадцать лет она жила в этой квартире и ни разу не думала о ней как о «своей». Это был их дом. Их кухня. Их обои, которые они клеили вместе, и Глеб тогда приклеил один лист вверх ногами, и они решили не переклеивать, потому что смешно.
А он сказал: «Собирай свои вещи». Будто это она пришла к нему с одной сумкой.
— Может, он забыл? — сказала она.
— Кто, Глеб? — Вера фыркнула. — Такое не забывают, Нель. Он просто решил, что ты не вспомнишь. Ты же у нас спокойная.
Спокойная. Второй раз за вечер это слово. Нелли поставила кружку. Пальцы наконец разжались, и она увидела на ладонях красные полосы от ручки.
Зачем она ушла? Почему не сказала ему там, на кухне: нет, это ты уходи? Она и сама не понимала. Может, потому что семнадцать лет училась не спорить. Уступать в мелочах, чтобы сохранить главное. Уступила главное, потому что оно тоже почему-то стало мелочью.
— Документы где? — спросила Вера.
— В шкафу. В синей папке. На верхней полке, за коробкой с ёлочными игрушками.
— Он знает?
— Не знаю. Он туда не лазит. Ёлку всегда я наряжаю.
Вера встала, открыла форточку. В кухню ворвался сентябрьский воздух, сырой, с запахом прелых листьев из сквера.
— Завтра поедешь и заберёшь, — сказала сестра. — Пока он не додумался.
— А если додумался?
Вера не ответила. Персик спрыгнул с подоконника и потёрся о Неллину ногу, и она наконец заплакала. Не от горя даже. От того, что кот был тёплый.
Соня позвонила в семь утра. Нелли не спала с четырёх и взяла трубку на первом гудке.
— Мам, он её привёл.
— Кого?
— Её. Жанну эту. Вчера, почти сразу, как ты ушла. Она у нас ночевала.
Нелли села на раскладушке. Пружины скрипнули. За стеной у соседей Веры заработал перфоратор, коротко, как будто кто-то постучал в дверь.
— Сонечка, ты как?
— Нормально. Она мне яичницу пожарила. С помидорами. Я такую не ем, ты же знаешь.
— Знаю.
— Мам, ты вернёшься?
Что было ответить? Нелли прижала телефон к уху так сильно, что стало больно.
— Вернусь, — сказала она. — Скоро.
— Когда скоро?
— Сонь, иди в школу. У тебя алгебра.
— Да какая алгебра, мам! — голос дочери сорвался, и в нём вдруг прорезалось что-то совсем детское, лет из семи. — Она в твоих тапочках ходит!
Гудки. Соня бросила трубку. Нелли сидела и смотрела на экран, пока он не погас.
В твоих тапочках. Серые, войлочные, с вышитыми снежинками. Их подарила свекровь, Галина Петровна, на прошлый Новый год, и Нелли их не любила, потому что они натирали мизинец. Но носила. Потому что свекровь спрашивала.
А теперь в них ходила Жанна.
Нелли встала, умылась холодной водой и долго смотрела на себя в Верино зеркало с пятнышками амальгамы по краям. Сорок один год. Тёмно-русые волосы с первой сединой у висков, которую она закрашивала раз в два месяца. Морщинка между бровями, вертикальная, резкая, от привычки хмуриться над рецептами. Глаза красные.
И она вдруг подумала: а как выглядит Жанна? Моложе, наверное. Или нет? Почему-то казалось важным это знать, хотя ничего не меняло.
На работу она пошла к девяти. В аптеке на Садовой её смена начиналась в половине десятого, и Лариса, заведующая, уже гремела коробками в подсобке.
— Нель, ты чего такая? Заболела?
— Нет.
— А глаза?
— Лук резала.
Лариса посмотрела на неё поверх очков, но спрашивать не стала. В аптеке не спрашивают. Сюда приходят с такими лицами каждый день, покупают валерьянку и пластырь, и никто не рассказывает, что случилось.
День тянулся, как жвачка на подошве. Старушка с талончиком на льготные лекарства. Молодой папа с коляской, растерянный, со списком от жены. Женщина в дорогом пальто, которая купила тест на беременность и три пачки мятных леденцов. Нелли пробивала чеки, отсчитывала сдачу и думала о синей папке за коробкой с ёлочными игрушками.
В обед пришло сообщение от Глеба.
«Нель, я тут подумал. Давай по-человечески. Вещи твои я сложу в коробки, заберёшь в субботу. Соня пока у меня, ей до школы ближе. Алименты буду платить, не переживай. Не обижайся. Так бывает».
Так бывает. Она перечитала сообщение дважды. Потом открыла вкладку с контактами и долго смотрела на его фотографию: Глеб на рыбалке, с щукой, улыбается во весь рот. Она сама его так фотографировала. Три года назад, на Волге.
Почему он написал «Соня у меня»? С каких пор дочь у него?
Нелли набрала ответ. Стёрла. Набрала снова.
«Хорошо. В субботу».
И отправила. А потом сидела в подсобке на коробке с физраствором и держала телефон, как держат горячую кружку, когда не хотят пить, но боятся поставить.
Фаина Марковна жила на девятом этаже в квартире напротив уже сорок лет. Она знала бабушку Зою, знала Нелли с пелёнок и считала своим долгом знать всё, что происходит на лестничной клетке.
В пятницу вечером она позвонила сама. Номер у неё был записан в старой телефонной книжке, и звонила она с городского, так что в трубке трещало, будто на линии жарили семечки.
— Нелличка, деточка. Это Фаина.
— Здравствуйте, Фаина Марковна.
— Я тебе вот что скажу, я не сплетница, ты знаешь. Но у вас там какая-то дама ходит. Беленькая. Мусор выносит. В твоём халате, между прочим, в синем, с пуговицами. Я её спросила: вы кто будете? А она мне: а вы кто будете? Представляешь? Мне! В моём подъезде!
Нелли стояла у Веры на балконе. Внизу во дворе мальчишки гоняли мяч, и мяч то и дело стукался о железный гараж, глухо и гулко, как в пустую бочку.
— Это Глеба… знакомая, — сказала она.
— Знакомая. — Фаина Марковна помолчала. В трубке трещало. — Нелличка. Ты меня прости, я старая, мне можно. Эта квартира Зоина. Зоя её получала от завода, в семьдесят девятом, я помню, как она обои несла, рулоны в газете. Она мне говорила: Фая, это для Нелечки будет. Это Нелечкино.
— Я знаю, Фаина Марковна.
— Знаешь. А почему ж ты тогда не дома?
Нелли не ответила. Во дворе мяч опять ударил в гараж, и кто-то из мальчишек закричал «гол», хотя гола не было.
— Я к вам завтра зайду, — сказала она. — В субботу. За вещами.
— За какими вещами? — не поняла соседка.
— За своими.
Она положила трубку и долго стояла на балконе, пока не замёрзли руки. Вера вышла к ней с пледом, накинула на плечи, ничего не сказала. Постояла рядом, покурила, хотя бросила два года назад, и ушла обратно, оставив на перилах недокуренную сигарету.
Нелли смотрела, как она тлеет.
Семнадцать лет. Когда это началось? Она пыталась вспомнить и не могла найти точку. Не было никакого дня, когда всё сломалось. Было медленное, как ржавчина, отступление. Сначала она перестала спорить о том, куда ехать летом. Потом о том, какой ставить диван. Потом о том, во сколько он приходит домой. А потом перестала спрашивать вообще.
И он решил, что она перестала чувствовать.
А может, она и перестала? Может, вся её тишина за эти годы была не терпением, а пустотой, и он просто первым это заметил?
Нет. Нелли сжала перила так, что облупленная краска впилась в ладонь. Нет. Если бы было пусто, не болело бы так под рёбрами, будто там провернули ложку.
Сигарета на перилах догорела и погасла.
В субботу она приехала в одиннадцать. Лифт так и не починили. Она поднималась пешком, и на каждом этаже останавливалась, не потому что устала, а потому что сердце стучало прямо в ушах, и нужно было его переждать.
На девятом, у двери, лежал коврик. Новый. Коричневый, с надписью «Добро пожаловать» на английском. Старый коврик, их, с потёртым краем, куда-то исчез.
Нелли постояла. Потом достала связку, нашла нужный ключ и открыла дверь. Своим ключом. В свою квартиру.
В прихожей пахло чужими духами. Сладкими, ванильными, с какой-то горечью в конце, как у пережжённого сахара. У зеркала стояли коробки: четыре картонные коробки из-под бананов, подписанные маркером. «Нелли. Одежда». «Нелли. Кухня». «Нелли. Разное». Почерк был не Глеба. Круглый, с завитушками, с сердечком вместо точки над «и».
Из кухни вышла женщина. Невысокая, метр пятьдесят восемь, не больше. Светлые волосы, выкрашенные почти в белый, отросшие у корней на пару сантиметров. Родинка над верхней губой справа. Лет тридцать пять. В синем халате с пуговицами.
В Неллином халате.
— Ой, — сказала она. — А Глеб в магазин вышел. Вы… Нелли, да? Я Жанна.
Она протянула руку. Нелли посмотрела на эту руку: маленькая, с длинными ногтями цвета кофе с молоком. На безымянном пальце тоненькое колечко с камушком.
Руку она не пожала.
— Здравствуйте, — сказала Нелли.
— Мы тут вещи ваши собрали, — затараторила Жанна, убирая руку в карман халата. — Всё аккуратно, я сама складывала, ничего не помяли. Там ещё посуда ваша, но я не знала, какая ваша, а какая общая. Вы посмотрите, ладно? Я кофе сделаю? Или вам чай? Глеб говорил, вы чай любите. С чабрецом.
Глеб говорил. Он, значит, рассказывал ей, какой Нелли любит чай. Лёжа в постели, наверное. Между делом.
— Не надо ничего, — сказала Нелли. — Мне нужно в спальню.
— Да, конечно, там шкаф, я не всё…
Нелли прошла мимо неё. В спальне кровать была застелена новым бельём: сиреневым, с атласным отливом. На тумбочке с её стороны стоял флакон тех самых ванильных духов и лежала раскрытая книжка обложкой вверх. Её ночника не было.
Она открыла шкаф. Верхняя полка. Коробка с ёлочными игрушками, обмотанная скотчем ещё с января, на месте. Нелли встала на цыпочки, отодвинула коробку. Внутри звякнули шары.
Синей папки не было.
Что-то сдвинулось в груди. Не боль, а пустота, внезапная, как ступенька, которой нет в темноте. Нелли ощупала полку ладонью до самой стенки. Пыль. Какая-то пуговица. Больше ничего.
— Вы что-то ищете? — Жанна стояла в дверях.
— Папку. Синюю.
— А, эту? — Жанна почему-то обрадовалась. — Глеб её забрал позавчера. Сказал, там какие-то бумаги на квартиру, надо к юристу отнести. Он хочет всё по-честному оформить, чтобы вы потом не переживали.
Нелли медленно повернулась.
— По-честному.
— Ну да. Он хороший, Глеб. Правда. Он переживает за вас.
Нелли смотрела на неё и вдруг поняла: Жанна не врёт. Она верит. Она пришла в эту квартиру, где семнадцать лет жила другая женщина, надела её халат, выбросила её коврик и искренне считает, что всё здесь по-честному. Потому что так ей сказали.
Где-то внизу хлопнула подъездная дверь. Шаги на лестнице. Тяжёлые, с одышкой: Глеб тоже не любил девятый этаж пешком.
Он вошёл с двумя пакетами из супермаркета. Увидел Нелли и остановился на пороге, и из пакета выкатилось яблоко, стукнулось о плитку и закатилось под обувную полку.
— О. Ты уже тут. Рано.
— Где папка, Глеб?
— Какая папка?
— Синяя. С документами на квартиру.
Он поставил пакеты. Медленно разулся, наступая на задник, как всегда делал, когда хотел выиграть время. Повесил куртку на второй крючок слева.
— Жанн, сделай нам кофе, — сказал он, не глядя на неё.
Жанна исчезла на кухне. Глеб прошёл в комнату, сел на диван. Нелли осталась стоять у двери. Так было проще: держаться за косяк, чувствуя под пальцами шершавую краску и старую зарубку, где они отмечали Сонин рост.
— Нель, я не хотел тебе так говорить, но раз ты сама спросила. Я был у юриста. Мы тут семнадцать лет жили. Ремонт делали. Кухню меняли, окна меняли, санузел целиком. Это всё на мои деньги, между прочим. Половина моих вложений здесь.
— И?
— И я имею право на долю. Юрист сказал.
— Какой юрист?
— Хороший. Знакомый Жанны.
Нелли кивнула. Отпустила косяк.
— Глеб. Квартира моя. Я её получила по наследству от бабушки. До того, как мы расписались. Это моя собственность, не совместная. Её не делят.
— Это ты так думаешь.
— Это закон так думает.
Он поднялся. Высокий, на голову выше её, метр восемьдесят шесть. Короткая стрижка, седина на висках, которую он стеснялся и называл «благородной». Шрам на подбородке, маленький, белый: упал с велосипеда в детстве. Нелли знала про этот шрам всё. Знала, что он чешется перед дождём.
— Нель, ну не надо вот этого, а? Я ж по-хорошему. Ты себе снимешь что-нибудь, я помогу первое время. А Соньке тут удобно, школа рядом, секция.
— Соня останется с тем, с кем захочет. Ей пятнадцать, суд её спросит. А я остаюсь здесь.
— Здесь?! — Он даже засмеялся. — Нель, ты как себе это представляешь? Мы с Жанной тут, а ты где? На балконе?
— Нет, — сказала Нелли. — Вы с Жанной где-нибудь в другом месте. А я здесь.
С кухни донеслось звяканье: Жанна уронила ложку. Потом стало очень тихо. Даже холодильник, кажется, перестал гудеть.
Глеб смотрел на неё, и она видела, как у него дёрнулось веко. Левое. Раньше это бывало, когда у него на работе срывали поставку.
— Папку отдай, — сказала Нелли.
— Нет у меня никакой папки.
— Хорошо. Тогда я закажу выписку из реестра. Это недолго. А копии документов у нотариуса есть, он их хранит. Можешь оставить папку себе, Глеб. На память.
Она не знала, откуда взялся этот голос. Ровный, негромкий. Наверное, так говорила бабушка Зоя, когда на заводе мастер пытался записать ей прогул за больничный.
Глеб открыл рот. Закрыл. Посмотрел в сторону кухни, где стояла Жанна в синем халате с кофейником в руках.
— Жанна, — сказала Нелли, не оборачиваясь. — Халат мой. Можете оставить себе, мне он не нужен. Тапочки тоже.
Жанна поставила кофейник на стол. Медленно, будто он был очень тяжёлым.
— Глеб, — сказала она. — Ты же говорил, это твоя квартира.
— Жан, подожди.
— Ты говорил, это твоя квартира. Что ты её от родителей получил. Что она уйдёт и всё.
— Жан!
Нелли прошла в прихожую. Взяла одну из коробок, ту, что была подписана «Нелли. Разное». Открыла. Внутри лежали её книги, фотоальбом, шкатулка с серёжками, мамина вязаная салфетка. И гитара без двух струн. Нет, гитары не было, гитара так и пылилась на шкафу. Это Нелли просто показалось.
Она вынула салфетку, положила обратно на комод в прихожей. Туда, где она лежала всегда.
— У вас неделя, — сказала она. — Я пока у сестры. В следующую субботу приду, и чтобы тут были только мои вещи и Сонины.
— Ты не можешь меня выгнать! — сказал Глеб. — Я тут прописан!
— Прописка не даёт права собственности. Уточни у своего хорошего юриста.
Она вышла на лестницу. Дверь напротив приоткрылась на цепочку, и в щели мелькнули очки Фаины Марковны и край её байкового халата в клетку.
— Молодец, деточка, — шепнула соседка. И закрыла дверь.
Нелли спустилась на один пролёт и села на ступеньку. Ноги не держали. Руки тряслись так, что она сунула их между коленями и сжала. Внизу кто-то включил музыку, и сквозь бетон пробивались басы, глухие, как удары в стену.
Она просидела там минут десять. А потом услышала, как наверху снова открылась их дверь.
— Мам?
Соня стояла на площадке в пижамных штанах и отцовской толстовке, которая была ей велика на три размера. Волосы не расчёсаны.
— Ты чего тут сидишь?
— Отдыхаю.
Дочь спустилась и села рядом. Ступенька была узкая, и они сидели плечом к плечу, как на тесной скамейке в электричке.
— Я слышала, — сказала Соня. — Всё слышала.
— Прости.
— За что?
Нелли не знала за что. За то, что ушла в тот вечер. За то, что не сказала раньше. За то, что оставила её одну с яичницей с помидорами.
— Я с тобой буду, — сказала Соня. — Если что. Ну, если суд спросит.
— Тебе не обязательно выбирать.
— А я выбрала.
Она положила голову матери на плечо. От её волос пахло отцовским шампунем, дешёвым, мужским, с запахом ментола. И под ним, где-то глубже, её собственным детским запахом, который Нелли помнила с тех пор, как держала её, завёрнутую в одеяльце, на этой же лестнице, потому что лифт тогда тоже не работал.
Глеб съехал через пять дней. Не через неделю, а раньше, и это было почему-то обиднее, чем если бы он тянул до последнего.
Фаина Марковна докладывала подробно, по телефону, каждый вечер. Как Жанна в среду ушла с чемоданом, громко хлопнув дверью, и больше не появлялась. Как Глеб два дня выносил вещи сам, по одной сумке, пешком по лестнице, и курил на площадке у мусоропровода, хотя там висит табличка. Как в пятницу приехал его приятель на «газели», и они за час всё вывезли.
— И диван забрал, — возмущалась соседка. — Диван! Зоин ещё, между прочим, который вы перетягивали!
— Пусть, — сказала Нелли.
— Как это пусть?
— Пусть.
В субботу она вернулась. Лифт починили, и она поднялась на девятый за минуту, с Верой и двумя сумками. Сестра всю дорогу говорила, не умолкая, про соседей, про цены на гречку, про кота, который опять сгрыз провод от зарядки. Нелли была ей за это благодарна. Молчать в лифте было бы невыносимо.
Коврика «Добро пожаловать» у двери не было. Старого, их, тоже не было. Просто голый бетон.
Квартира встретила их гулкой пустотой. Там, где стоял диван, на линолеуме остались четыре вдавленные ямки от ножек и светлый прямоугольник невыгоревшего пола. На кухне не хватало микроволновки и чайника. В ванной не было его бритвы, его полотенца, его зубной щётки в стакане. Стакан стоял. Одна щётка, Сонина, зелёная.
Я тут одна, подумала Нелли. Нет, не одна. С Соней.
Но почему-то стояла посреди комнаты и не могла сделать шаг.
— Ну что встала? — Вера открыла окно, и в комнату хлынул холодный воздух. — Проветрить тут надо. Воняет ванилью, как в кондитерской. Нель, ты слышишь? Давай, помогай.
Они мыли квартиру до вечера. Вера сдирала сиреневое бельё с кровати и складывала в мусорный пакет, приговаривая, что такое бельё носят только в сериалах. Нелли протирала полки, выносила чужие пустые флаконы, выбрасывала из холодильника йогурты с непонятными наполнителями. На верхней полке шкафа коробка с ёлочными игрушками стояла там же, где всегда. Отодвинутая.
Синей папки не было. Нелли и не ждала.
Папка нашлась в почтовом ящике в понедельник. Без записки. Все документы на месте: свидетельство о праве на наследство, бабушкино завещание, старая справка из БТИ с печатью, выцветшей до розового. Только уголок у свидетельства был загнут, как будто кто-то долго держал его в руках, решая, что с ним делать.
Нелли разгладила уголок ладонью. Потом положила папку не на верхнюю полку, а в ящик своей тумбочки. Под ночник, который Соня отыскала на балконе, в коробке из-под обуви.
Первые две недели было тихо. Соня ходила в школу, на волейбол, вечерами делала уроки на кухне, разложив учебники на весь стол. Нелли жарила котлеты, потому что это было быстро. Иногда они вместе смотрели какие-то глупые сериалы, сидя на матрасе, брошенном на пол вместо дивана, и Соня смеялась, а Нелли смотрела на её смех и думала: вот. Вот, ради чего.
Глеб перевёл алименты первого числа. Ровно, до рубля, как положено по закону на одного ребёнка. Никакого сообщения к переводу. Соня с ним виделась по воскресеньям: он забирал её у подъезда, и они ездили в кино или в торговый центр. Возвращалась она молчаливая, но не расстроенная.
— Как папа? — спрашивала Нелли.
— Нормально. Квартиру снимает. В Заречном.
— Один?
— Один.
Нелли кивала и больше не спрашивала. Но ночью, лёжа в кровати, долго смотрела в потолок и думала о том, как он там один, в Заречном. Кто ему гладит рубашки? Он не умел. За семнадцать лет так и не научился: оставлял складку на спине, между лопатками, и носил так.
Зачем она вообще об этом думала? Она и сама не понимала.
На подоконнике лимон выпустил новый лист. Маленький, светло-зелёный, липкий на ощупь. Второй за год. Такого раньше не бывало.
— Мам, смотри, он растёт! — сказала Соня, разглядывая его утром перед школой.
— Вижу.
— Может, зацветёт?
— Не знаю, Сонь. Лимоны из косточки редко цветут.
— Но бывает?
— Бывает.
Это было первое утро, когда Нелли не пришлось заставлять себя встать с кровати. Она заметила это уже на работе, отсчитывая сдачу старичку с палочкой, и так удивилась, что уронила монету. Монета покатилась под витрину с витаминами.
— Ничего, дочка, — сказал старичок. — Пусть катится. На счастье.
И Нелли подумала, что всё, наверное, закончилось. Всё решилось. Можно дышать.
Она ошибалась.
Он пришёл в четверг, в половине одиннадцатого вечера. Нелли уже была в пижаме, Соня спала. Звонок прозвенел коротко, неуверенно, и она сразу поняла, кто это. Так звонил только Глеб: один раз, с оттяжкой, будто извиняясь.
Она посмотрела в глазок. Он стоял на площадке с двумя клетчатыми сумками. Теми самыми, из Геленджика. Одна была набита так, что молния разошлась на повороте.
Нелли открыла дверь, но цепочку не сняла.
— Привет, — сказал Глеб.
Он похудел. Под глазами синяки, щетина дня три. Куртка та же, тёмно-синяя, но воротник замят, и видно, что он спал в ней, может, в машине. Пахло от него холодом и чем-то кислым, вроде пива.
— Что случилось?
— Меня хозяйка выгнала. Из съёмной. Сказала, соседи жалуются, что я поздно прихожу и дверью хлопаю. Нель, я правда не хлопаю, это у неё дверь такая, доводчик сломан.
— И?
— И мне некуда. На пару дней. Пока найду что-то.
— У тебя мама есть.
— Мама в Самаре, Нель. Ты же знаешь.
— Друзья.
— Сашка с женой поругался из-за меня, из-за «газели» тогда. Не пустит. Нель, я на диване. То есть на полу. На кухне, если хочешь. Я тихо.
Она смотрела на него сквозь щель между дверью и косяком. На его руки, сжимающие ручки сумок. Костяшки побелели. На левой руке не было обручального кольца. Он снял его ещё до того вечера, до «собирай вещи», она теперь это вспомнила: месяца три назад, сказал, что палец распух, кольцо жмёт.
— Где Жанна?
Он опустил голову.
— Ушла. Ещё тогда. Сказала, что я её обманул. Что я лузер, который даже квартиры своей не имеет. Нель, я дурак. Я знаю, что я дурак. Я не прошу, чтобы ты меня простила. Просто пусти на пару ночей.
За спиной у Нелли скрипнула дверь детской. Соня стояла в коридоре босиком, щурясь от света лампочки.
— Пап?
— Сонька. Привет, Сонь.
Дочь смотрела на отца, потом на мать. И в этом взгляде Нелли увидела то, чего боялась больше всего: надежду. Маленькую, неловкую, которую Соня тут же попыталась спрятать, отвернувшись к стене.
Нелли сняла цепочку.
— Две ночи, — сказала она. — На кухне есть раскладушка. Вера оставила.
— Спасибо. Нель, спасибо.
Он вошёл. Поставил сумки у стены. Разулся, наступая на задник, и повесил куртку на второй крючок слева. Так, как будто и не уходил.
Нелли смотрела на этот крючок, и что-то внутри неё тихо, едва слышно звякнуло, как ложка о стенку стакана.
Две ночи превратились в неделю. Потом в десять дней.
Глеб был тихим. Он вставал раньше всех, варил овсянку на троих, мыл за собой тарелку и уходил на работу. Вечерами чинил что-то: дверцу шкафчика в ванной, розетку в детской, которая искрила уже года два. Помог Соне с физикой. Принёс домой новый чайник, взамен того, что забрал, и молча поставил на плиту.
Соня оттаивала. Нелли видела это по мелочам: дочь снова стала шутить за ужином, снова звала отца «пап, ну пап» тем тоном, каким клянчила в детстве мороженое. Однажды вечером Нелли застала их на кухне: они сидели над ноутбуком и смеялись над каким-то видео с котами. Глеб держал руку на спинке Сониного стула. Соня положила ему голову на плечо.
Нелли постояла в дверях и ушла в спальню. Легла, не раздеваясь. Смотрела на полоску света под дверью.
Может, так и надо? Может, это она виновата, что всё развалилось? Слишком тихая, слишком удобная, слишком спокойная. Может, человеку нужно было что-то другое, а она не дала, и он пошёл искать. Нашёл. Ошибся. Вернулся. Люди ошибаются.
Семнадцать лет. Нельзя же всё перечеркнуть из-за полугода.
Вера, когда Нелли ей позвонила, долго молчала в трубку.
— Нель, — сказала она наконец. — Я тебе не мама, чтобы запрещать. Но ты мне ответь на один вопрос. Ты его ещё любишь или ты просто боишься одна?
— Не знаю.
— Вот когда узнаешь, тогда и решай. А пока не решай ничего. Ладно?
— Ладно.
В пятницу Глеб купил цветы. Хризантемы, белые, мелкие, в целлофане. Протянул ей на кухне, смущённо, как школьник.
— Это тебе.
— Спасибо.
Она поставила их в трёхлитровую банку, потому что вазу забрала при переезде Жанна, кажется, или Глеб, она уже не помнила. Хризантемы пахли горько, осенью, кладбищем. Бабушка Зоя их любила. Нелли никогда.
— Нель, — сказал Глеб, не уходя из кухни. — Я хотел поговорить.
— Говори.
— Я, может, не так сказал тогда. Я не хотел, чтобы ты уходила. Ну то есть хотел, но не так. Я запутался. Жанна эта… Она мне голову задурила, понимаешь? Сказала, что я достоин лучшего. Что я тут как в болоте. Что ты меня не ценишь.
Нелли смотрела на хризантемы в банке. На одном цветке сидела крошечная тля, зелёная, почти прозрачная.
— Я тебя не ценила? — спросила она.
— Ну… я так думал. Тогда.
— А теперь?
— А теперь я думаю, что дурак.
Он шагнул к ней. Положил руку на плечо. Ладонь была тёплая и тяжёлая, знакомая до последней мозоли. Нелли не пошевелилась. Она стояла и чувствовала эту руку, и ждала, что внутри что-то откликнется. Как раньше, когда он приходил с мороза и обнимал её со спины у плиты, и она ворчала, что холодный, а сама прижималась.
Ничего не откликнулось. Было только тепло ладони. И тля на хризантеме.
— Давай попробуем ещё раз, Нель, — сказал он. — Ради Соньки. Ради нас. Я всё исправлю.
— Я подумаю, — сказала она.
И сама не поняла, правда это или нет.
В ту ночь ей не спалось. Нелли встала в начале третьего, пошла на кухню попить воды. Раскладушка была пуста. Одеяло скомкано, подушка валялась на полу.
Балконная дверь была приоткрыта, и в щель тянуло ночным холодом. Оттуда доносился голос. Глеб говорил тихо, но на балконе у них всегда было слышно каждое слово, потому что стены у лоджии тонкие, а она сама когда-то настояла, чтобы её застеклили.
— Нет, котик, я же тебе объяснял, — говорил Глеб. — Потерпи ещё немного. Ну месяц. Два от силы.
Нелли остановилась у холодильника. Стакан в руке.
— Да не буду я с ней ничего. Сплю на кухне, как собака. Жан, ну ты чего. Мне просто надо, чтобы она мне долю переписала. Или хотя бы деньги за ремонт отдала. Юрист же сказал: по-хорошему, если она сама согласится, можно оформить дарение. Она согласится, я её знаю. Она мягкая. Ей главное, чтобы все были довольны.
Вода в стакане пошла мелкой рябью. Нелли смотрела на неё и не понимала, почему рябь, если рука неподвижна. Потом поняла, что рука не неподвижна.
— Да не нужна мне эта квартира, котик. Продадим долю и снимем нормальное что-нибудь, у тебя в Заречном. Или ипотеку возьмём. Ну потерпи. Я же ради нас стараюсь. Ну всё. Всё. Целую. Спокойной ночи.
Нелли поставила стакан на стол. Бесшумно. Сама удивилась, как бесшумно. Вода подступала к краю, но не пролилась.
Она вернулась в спальню до того, как он закрыл балконную дверь. Легла. Натянула одеяло до подбородка. Слышала, как он ложится на раскладушку, как скрипят пружины, как он вздыхает, долго, удовлетворённо, как человек, хорошо поработавший за день.
Нелли лежала и смотрела в потолок. На потолке дрожало пятно от фонаря. Она лежала так до утра и ни разу не закрыла глаз.
Мягкая. Ей главное, чтобы все были довольны.
Она перебирала эти слова в голове, как перебирают старые пуговицы в коробке: одну, другую, третью. И каждая была его голосом. И каждая была правдой. Она действительно была мягкой. Она действительно хотела, чтобы все были довольны. Семнадцать лет хотела.
В шесть утра прозвенел его будильник. В шесть пятнадцать он поставил вариться овсянку. Нелли слышала, как звякает ложка о кастрюлю, как он насвистывает что-то себе под нос. Кажется, ту же мелодию, что и в тот вечер, в сентябре, когда вошёл на кухню в куртке и лёгкими шагами.
Она вышла на кухню в половине седьмого. Одетая, причёсанная, с волосами, собранными в низкий хвост. Глеб стоял у плиты в майке и помешивал кашу.
— О, ты рано, — сказал он. — Садись, сейчас положу.
— Не надо.
Она подошла к окну. Лимон на подоконнике выпустил третий лист. За ночь. Нелли потрогала его пальцем: мягкий, тёплый, пахнущий чем-то горьковато-свежим, если растереть. Бабушка говорила, что лимон чувствует хозяйку. Нелли всегда смеялась над этим.
— Глеб. Ты сегодня съедешь.
Ложка перестала стучать.
— Что?
— Я слышала ночью. На балконе.
Он медленно выключил газ. Повернулся. Лицо стало серым, как овсянка в кастрюле. Левое веко задёргалось.
— Нель, ты не так поняла.
— Я всё правильно поняла.
— Нель, это не то, что ты думаешь! Я просто её успокаивал, она звонит, истерит, мне надо было что-то сказать, чтобы отстала!
— Котик, — сказала Нелли. — Потерпи ещё немного.
Он замолчал. Открыл рот и не нашёл слов. Нелли смотрела на него и видела не мужа, с которым прожила семнадцать лет, а какого-то чужого мужчину в майке с растянутым воротом. Шрам на подбородке. Седина на висках. Он был ей знаком до последней детали и совершенно незнаком одновременно, как бывает незнакома собственная комната, если посмотреть на неё в зеркале.
— Ты не можешь, — сказал он наконец. Голос сорвался. — Ты не можешь меня выгнать! Куда я пойду? У меня денег нет, я всё отдал за съёмную!
— Позвони Жанне.
— Нель!
— Позвони маме в Самару. Позвони Сашке. Сними комнату. Ты взрослый человек, Глеб. Тебе сорок четыре года.
В коридоре скрипнула дверь. Соня. Нелли не обернулась, но знала, что дочь стоит в проёме, босая, в отцовской толстовке.
— Сонь, — сказал Глеб, глядя поверх Неллиной головы. — Сонечка, скажи маме. Она меня выгоняет.
Нелли всё-таки обернулась. Соня стояла, прижавшись спиной к косяку, прямо к той зарубке, где они отмечали её рост. Лицо бледное, глаза огромные.
— Я тоже слышала, пап, — сказала она тихо. — У меня окно рядом с балконом. Я всё слышала. Про долю. И про котика.
Глеб опустил руки. Ложка выпала из пальцев и звякнула о плитку.
Никто её не поднял.
Нелли собирала его вещи сама. Он сидел на кухне, на табуретке, и смотрел в окно, а она ходила по квартире и складывала.
Рубашки из шкафа. Та, голубая, со складкой между лопатками, которую он так и не научился разглаживать. Свитера. Джинсы. Бритву из ванной. Зубную щётку из стакана, синюю. Зарядку от телефона. Документы на машину из ящика в прихожей. Кружку с отбитой ручкой, из которой он пил чай все семнадцать лет и которую не давал выбросить: говорил, что она у него счастливая.
Всё уложилось в две клетчатые сумки. Те самые, из Геленджика. Нелли застегнула первую до поворота, где молния всегда заедала. Бегунок застрял. Она не стала дёргать. Аккуратно поддела пальцем, покачала, и он проскочил поворот сам, легко, со щелчком.
Семнадцать лет она думала, что эта молния сломана. Надо было просто не дёргать.
Она вынесла сумки в прихожую и поставила у двери. Рядом положила его куртку, тёмно-синюю, снятую со второго крючка слева. Крючок остался пустым. Нелли смотрела на него секунду, потом взяла свой бирюзовый кардиган, который вязала прошлой зимой, и повесила туда.
Глеб вышел из кухни. Посмотрел на сумки. На куртку. На кардиган на своём крючке.
— Нель. Ну хоть до выходных.
— Нет.
— Ты же не такая. Ты же спокойная.
— Да, — сказала Нелли. — Я спокойная.
Она сняла со связки его ключ. Его, от их квартиры, который он отдал ей утром в тот день, когда вернулся, а она зачем-то снова вернула ему. Держала его на ладони. Лёгкий, блестящий, с зазубринами. Рядом на кольце висел бабушкин латунный ключ на синей ленточке. Потемневший, тяжёлый, ненужный.
Нелли протянула Глебу ладонь.
— Твой ключ давай. Второй, запасной, что у тебя в куртке.
Он полез в карман. Достал. Положил ей в руку, и пальцы его дрожали, но она не стала на это смотреть.
— Алименты платишь до Сониных восемнадцати, — сказала она. — Видеться с ней можешь, когда она захочет. Я не буду мешать. Если захочешь делить что-то через суд, иди к юристу. Только к нормальному, не к знакомому Жанны.
Глеб поднял сумки. Постоял на пороге, как будто ждал, что она передумает. Может, скажет «ладно, останься». Может, заплачет. Может, хоть что-нибудь.
Нелли держала дверь открытой. На площадке пахло сыростью и чьим-то кофе. Дверь напротив приоткрылась на цепочку.
— Пока, пап, — сказала Соня из коридора.
Он не ответил. Шагнул за порог, в голый бетон, где не было никакого коврика.
Нелли закрыла дверь. Повернула замок. Один раз, потом второй, как делала бабушка. Постояла, прислонившись лбом к холодному металлу. Слышала, как он спускается, как не вызывает лифт, как сумки бьются о перила на каждом пролёте. Всё тише. Потом хлопнула подъездная дверь.
Всё.
Прошёл месяц. Нелли купила новый диван. Серый, недорогой, с подушками цвета горчицы, которые выбирала Соня. Поставила его не на то место, где стоял старый, а к окну, чтобы по вечерам видеть антенну на соседней крыше с её красной мигающей точкой.
Фаина Марковна пришла на новоселье дивана с пирогом с капустой. Сказала, что капуста у неё своя, с дачи, квашеная по Зоиному рецепту. Пирог был пересолен, но они съели его весь, втроём, запивая чаем с чабрецом.
— Зоя бы тобой гордилась, — сказала соседка, собирая крошки со скатерти в ладонь. — Она сама такая была. Тихая-тихая, а потом как скажет, и мастер с цеха по стенке ходит.
— Я не гордая, Фаина Марковна.
— А это и не гордость, деточка. Это другое.
Что другое, она не объяснила. Ушла к себе, оставив на столе пустую тарелку.
Глеб звонил дважды. Первый раз, через неделю, пьяный, в полночь. Говорил что-то бессвязное про Жанну, которая снова его простила, про комнату в общежитии на окраине, про то, что Нелли разрушила семью. Она послушала минуту и отключилась. Второй раз, недавно, трезвый. Спросил, можно ли забрать гитару со шкафа.
— Забирай, — сказала она. — Соня тебе вынесет.
Соня вынесла. Вернулась с какой-то мятой шоколадкой в руках и долго стояла у окна, глядя, как отцовская машина выезжает со двора.
— Он постарел, — сказала она.
— Все стареют, Сонь.
— Ты нет.
Нелли засмеялась. Впервые за этот месяц, по-настоящему, до слёз, и Соня смеялась вместе с ней, не понимая над чем.
Вечером Нелли стояла на кухне и резала капусту. На пироги, на свои, по бабушкиному рецепту, потому что Фаина Марковна всё-таки пересолила, и Соня попросила «нормальные, как раньше». Нож шёл ровно, капуста хрустела. В духовке уже нагревался противень.
В замке провернулся ключ. Нелли не обернулась. Шаги в прихожей были лёгкие, пружинящие, девчачьи. Соня вернулась с волейбола.
— Мам! Мам, иди сюда! Быстро!
— Что случилось?
— Лимон!
Нелли положила нож на край доски, лезвием к стене. Вытерла руки о жёлтый фартук с прожжённым карманом. Подошла к окну.
На лимоне, среди новых светлых листьев, сидел бутон. Один. Крошечный, белый, туго сжатый, как кулачок у новорождённого. От него тянуло чем-то сладким и горьким одновременно, едва уловимо.
— Он всё-таки зацветёт, — сказала Соня. — Ты говорила, что редко бывает.
— Говорила.
Они стояли рядом, плечом к плечу, и смотрели на бутон. За окном на соседней крыше мигала красная точка. В духовке тихо щёлкнул термостат.
Нелли вышла в коридор и включила свет. Весь, какой был: над зеркалом, под потолком, в ванной. Лампочки загорелись одна за другой, и квартира стала жёлтой, тёплой, яркой.
На втором крючке слева висел бирюзовый кардиган. Рядом, на гвоздике у зеркала, связка ключей. Её ключи. И бабушкин, латунный, на синей ленточке, который не открывал ни одной двери.
Нелли дотронулась до него пальцем. Лента качнулась.
Потом она вернулась на кухню и дорезала капусту.
