Бабушкин ключ до сих пор висит у меня на красной шерстяной нитке. Нитку она сама связала крючком и повторяла, что так ключ не потеряется даже в темноте: пальцы найдут.
Квартира досталась мне три года назад. Две комнаты на третьем этаже кирпичной пятиэтажки в Ярославле, окна во двор, где летом шумят тополя, и старый паркет, который скрипит на каждом шаге, будто здоровается. Бабушка Зинаида Аркадьевна прожила там сорок один год.
Мы с Глебом переехали туда, как только закончили ремонт в большой комнате. До этого четыре года снимали однушку на Липовой горе и отдавали хозяйке почти треть того, что зарабатывали.
Глеб чинит кондиционеры, и у него всё зависит от погоды: летом телефон разрывается, зимой тишина. Я бухгалтер в небольшой типографии. Мы не шиковали, но жили спокойно и даже откладывали понемногу на ванную, где плитка отходила от стены целыми рядами.
А через год у нас появился Бублик.
По субботам я хожу волонтером в приют «Ковчег» на краю города. Мою вольеры, таскаю мешки с кормом, выгуливаю тех, до кого у других не доходят руки. Бублик жил там дольше всех. Рыжий, лохматый, со страстью утаскивать всё, что плохо лежит: перчатки, поводки, чужие бутерброды. Его дважды брали домой и дважды возвращали с одной и той же формулировкой: «Ворует».
Глеб тогда почесал его за здоровым ухом и сказал:
– Пусть ворует, у нас красть нечего.
Так Бублик переехал к нам.
Дома он сразу выбрал себе тайник. Под бабушкиным диваном в маленькой комнате постепенно собиралось всё подряд: мои тапки, Глебовы носки, пульт от телевизора и однажды целая пачка квитанций за свет. Раз в неделю я ложилась на пол с фонариком и доставала этот клад. Бублик сидел рядом и смотрел на меня с таким укором, будто это я у него ворую.
Вот такая у нас была жизнь. Немного смешная, очень тихая. Вечером чайник на плите, по субботам приют, по воскресеньям обязательный звонок свекрови.
Тамара Павловна живёт в Рыбинске, это час двадцать на автобусе. Там же её дочь Лариса, сестра Глеба, и Ларисин сын Тимофей. Муж от Ларисы ушёл, когда мальчику было пять, и свекровь много лет тянула их обоих на свою пенсию и подработку в гардеробе поликлиники. Я относилась к ним по-доброму. Не душа в душу, но подарки на праздники, звонки, торт на дни рождения, всё как у людей.
Кстати, квартиру мою Тамара Павловна ни разу не похвалила. Зато ни разу не забыла спросить, сколько там квадратных метров.
Звонок раздался в конце июля, в четверг вечером. Я как раз сидела на полу у дивана и вытаскивала оттуда Глебову кепку.
Свекровь начала без предисловий:
– Верочка, выручай. Тимоша документы в университет подал, приказ ждём со дня на день. Ему бы у вас пожить недельки две, пока всё решится. Не мотаться же ребёнку туда-сюда на автобусе по такой жаре.
Две недели. Что такое две недели, правда? Я даже не стала советоваться с Глебом и сразу сказала:
– Конечно, пусть приезжает.
Тимофей приехал в субботу. Высокий, худой, в огромной толстовке, несмотря на июль, с рюкзаком и сумкой кабачков от бабушки. Он поздоровался, сел на краешек стула на кухне и замолчал так прочно, что я засомневалась, умеет ли он вообще разговаривать. Наушники он вынимал, только когда ел.
Растопил его, конечно, Бублик. В первый же вечер пёс стянул у Тимофея носок прямо с ноги, пока тот сидел, уткнувшись в телефон, и умчался под диван. Мальчик сначала опешил. А потом засмеялся, громко, по-детски, и полез за носком на четвереньках. Вернулся он без носка, но с моим шарфом, который я искала с весны.
Тимофей отряхнул колени и спросил:
– Он у вас всегда так?
Я кивнула:
– Всегда. Это у него налог за проживание.
Приказ вышел через десять дней. Тимофей прошёл на бюджет, на прикладную информатику, и я искренне радовалась за него, даже испекла торт. А на следующий день стало известно, что бщежитие первокурсникам дадут только в феврале: корпус на ремонте, мест нет.
Свекровь позвонила в тот же вечер:
– Ну не выгонять же мальчика на улицу. Вера, до февраля, а? Он тихий, ты сама видишь.
Он и правда был тихий. Я посмотрела на Глеба, Глеб посмотрел на меня с тем виноватым лицом, которое у него бывает, когда он уже всё решил, но хочет, чтобы решила я. И я сказала «да». Потому что пять месяцев с тихим мальчиком, который смеётся над собакой, казались мне вполне посильной вещью.
Через неделю позвонила Лариса.
– Вер, я приеду на пару дней, помогу Тимоше обустроиться. Вещи ему зимние привезу, куртку, одеяло. Ты ж не против?
Я была не против. Кто вообще бывает против пары дней?
Лариса приехала в последнее воскресенье августа с двумя огромными чемоданами на колёсиках. Для пары дней чемоданов было многовато, и я это заметила. Но промолчала, потому что она с порога обняла меня, сунула в руки коробку конфет и заговорила так быстро, что вставить слово было некуда.
Я узнала, что в Ярославле ей очень кстати предложили работу. В салоне красоты на улице Свободы ищут администратора. График — два через два, зарплата приличная.
– Первое время поживу у вас, а с первой получки сниму комнату, честное слово. Вам же не тесно? Квартира-то большая.
Квартира была не большая. Две комнаты, кухня шесть метров и коридор, где двое расходятся боком. Но спорить на пороге с сестрой мужа, которая держит в руках конфеты, я не умею. Может, вы умеете. Я нет.
Лариса заняла маленькую комнату, ту самую, с бабушкиным диваном. Тимофея переселили на раскладушку в кухню, между холодильником и батареей. Он молча перенёс туда свой рюкзак и зарядку, и мне стало за него неловко, хотя решала вовсе не я.
Бублику новая соседка не понравилась сразу. Или он ей, тут уж не разберёшь. Уже на второй день Лариса заявила, что собаке в квартире не место, потому что от неё шерсть, запах и вообще у Тимоши аллергия.
Я удивилась:
– С каких это пор?
– С детства. Он просто стесняется сказать. Отвези ты его обратно в свой приют, там ему самое место.
Тимофей в этот момент сидел на раскладушке и смотрел в пол. Бублик лежал у его ног, положив морду ему на тапочку. Аллергией тут не пахло, но я снова промолчала.
Холодильник начал пустеть с пугающей скоростью. Лариса готовила себе отдельно, диетическое, как она говорила: грудку, творог, авокадо. Покупала редко, зато брала моё легко и без спроса. Однажды я пришла с работы и не нашла сыр, который купила утром к ужину. Лариса пожала плечами:
– Ой, я на бутерброды взяла. Ты же не обидишься из-за сыра?
Из-за сыра не обиделась. Из-за того, что это «ты же не обидишься» звучало теперь каждый день, начала.
В середине сентября меня на лестнице остановила Нелли Семёновна со второго этажа. Бабушкина подруга, восемьдесят два года, всё видит и всё помнит. Она взяла меня за локоть сухой лёгкой рукой и спросила вполголоса:
– Верочка, а это правда, что квартира теперь Глеба? Мне ваша золовка на лавочке рассказывала. Говорит, семейное жильё, на всех.
Я стояла на ступеньке с пакетом картошки и не знала, что ответить. Семейное жильё? На всех? Бабушка сорок один год мыла эти окна и красила эти батареи, а какая-то чужая мне женщина за две недели записала её дом в общий котёл.
Квитанция за сентябрь пришла на одиннадцать тысяч двести вместо привычных шести тысяч восьмисот. Вода, свет, газ: четыре человека моются, стирают и смотрят сериалы до ночи.
На продукты за месяц ушло почти вдвое больше обычного. Первую получку Лариса получила в середине сентября и купила себе осеннее пальто цвета горчицы. Про комнату разговор больше не заходил.
Я попробовала поговорить с Глебом. Вечером, на балконе, чтобы никто не слышал.
– Глеб, это не пара дней. Это уже месяц.
– Вер, ну потерпи. Ей тяжело, она одна, у неё сын. Это моя сестра.
– А я тебе кто?
Он не ответил. Закурил, хотя бросил два года назад, и долго смотрел во двор, где под фонарём кружились первые жёлтые листья. Я ушла спать, а он остался на балконе. Знаешь это чувство, когда человек рядом, но между вами как будто натянули стекло?
В октябре приехал дядя Толя.
Анатолий Павлович, брат свекрови, шестьдесят шесть лет, бывший водитель автобуса. Его направили на обследование в областную больницу, и Тамара Павловна позвонила уже не с вопросом, а с сообщением:
– Толик у вас переночует дня три, в гостинице дорого, а вы всё равно рядом с больницей. Рядом с больницей мы не были, до неё полчаса на маршрутке. Но кого это волновало?
Дядя Толя оказался человеком шумным и по-своему добрым. Спал он на раскладушке в кухне, а Тимофея переложили на надувной матрас в коридор. Дядя Толя храпел так, что звенели стёкла в серванте. Курил на балконе в одной майке, смотрел футбол на полной громкости и один раз торжественно вручил мне палку сырокопчёной колбасы со словами:
– Это тебе, хозяйка, за постой.
Три дня растянулись на двенадцать. Анализы, повторные анализы, консультация, потом ещё одна. Лекарства, которые ему выписали, я покупала сама, потому что у дяди Толи в аптеке «карточка не прошла». По утрам в ванную выстраивалась очередь из пяти человек, и я дважды опоздала на работу. Главный бухгалтер, женщина строгая, посмотрела на меня поверх очков и спросила, всё ли у меня дома в порядке.
Что я могла ей ответить? Что у меня дома теперь общежитие, а я в нём комендант, у которого никто не спрашивает разрешения?
А в начале ноября случилась история с балконом.
Я вернулась с работы раньше обычного, отпросилась из-за головной боли. В квартире было тихо: Лариса сидела на кухне с телефоном, Тимофей был на парах. Бублик меня не встретил. Он встречал меня всегда, даже когда болел, даже когда я выбегала в магазин на пять минут.
Я сняла один ботинок и спросила:
– Где собака?
Лариса не подняла глаз от экрана:
– На балконе. У Тимоши опять чихание началось, я его вывела проветриться.
На улице было плюс два и мелкий мокрый снег. Я открыла балконную дверь. Бублик сидел в углу, прижавшись к старому ящику из-под картошки, и мелко дрожал. Шерсть на спине слиплась от снега. Увидев меня, он не бросился навстречу, а только вильнул хвостом, осторожно, будто спрашивал, можно ли уже.
Я не помню, что именно кричала. Помню, что Лариса тоже кричала, что это её сын и его здоровье важнее какой-то дворняги из приюта. Помню, как в дверях появился вернувшийся Тимофей и застыл с рюкзаком на плече. И помню, как он посмотрел на мать. Не на меня, а на неё, долго и молча.
В ту ночь я почти не спала. Бублик лежал у меня в ногах, завёрнутый в старое бабушкино покрывало, и время от времени вздыхал, как очень пожилой человек.
Под утро, около шести, я вышла на кухню за водой и увидела в окне двор. Под фонарём стоял Тимофей в своей огромной толстовке, а рядом с ним на поводке прыгал Бублик. Значит, пёс выбрался из комнаты, пока я задремала, и мальчик его вывел. Тимофей присел на корточки, почесал пса за порванным ухом и что-то ему сказал. Бублик лизнул его прямо в нос.
Когда они вернулись, я ждала в коридоре. Тимофей увидел меня и покраснел до ушей.
Он сказал шёпотом:
– Вы только маме не говорите.
– Что не говорить? Что ты гуляешь с собакой, на которую у тебя аллергия?
– У меня нет аллергии.
Он помолчал и добавил:
– И никогда не было. Я с ним каждое утро гуляю, с сентября. Пока все спят.
Так вот почему Бублик по утрам всегда был такой довольный, а поводок висел не на том крючке. Я-то думала, это Глеб.
Вечером я сказала мужу, что больше так не могу. Сказала спокойно, без слёз, и, наверное, именно это его напугало. Когда я плачу, Глеб знает, что делать: обнять, принести чай, включить мой любимый старый фильм. Когда я говорю спокойно, он теряется.
– Или ты звонишь маме, или звоню я. И тогда я не буду выбирать слова.
Он позвонил.
Тамара Павловна приехала в следующую субботу. Сама, на утреннем автобусе, с пакетом пирожков и лицом человека, который едет улаживать чужую глупость.
Мы сидели на кухне вдвоём. Лариса ушла «на смену», Тимофей в библиотеку, Глеб демонстративно чинил в ванной смеситель, который вовсе не нужно было чинить. Свекровь разлила чай по чашкам, будто у себя дома, и заговорила мягко, почти ласково.
– Верочка, я всё понимаю. Тесно, неудобно, собачка. Лариса у нас с характером, я знаю, сама её такой вырастила. Но ты потерпи ещё немного. После Нового года она съедет, уже комнату присматривает возле салона. А Тимоше в феврале общежитие. Два месяца, Вера. Что такое два месяца?
Она положила на стол пятитысячную купюру и придвинула ко мне:
– Это на коммуналку. Сколько могу.
Мне стало стыдно. По-настоящему стыдно: пенсионерка из Рыбинска везёт мне пять тысяч, а я сижу тут со своей тетрадкой и считаю сыр. Я отодвинула купюру обратно, свекровь снова придвинула, и так мы толкали её по клеёнке туда и обратно, пока обе не засмеялись.
Вечером Глеб обнял меня и сказал:
– Видишь, всё решилось. Мама умеет договариваться.
И я выдохнула. Всё действительно как будто наладилось. Лариса стала вежливее, принесла к чаю торт и даже один раз сама вынесла мусор. Бублика больше никто не выставлял на балкон. Тимофей теперь гулял с ним открыто, утром и вечером, а Лариса делала вид, что ничего не замечает.
Я начала думать о Новом годе, о том, как мы с Глебом останемся вдвоём, откроем шампанское и будем просто смотреть на пустой коридор. Без матраса. Без чужих чемоданов.
Знаете, как бывает перед грозой? Воздух становится тихим и тёплым, и ты думаешь, что пронесло.
Не пронесло. И узнала я об этом, как ни смешно, благодаря Бублику.
Середина декабря, суббота, генеральная уборка. Лариса уехала к подруге на весь день, и я наконец добралась с фонариком до дивана в маленькой комнате. Туда я не заглядывала с конца августа: неловко было лазить под диван, на котором спит другой человек.
Клад за три с половиной месяца оказался богатым. Мой шарф, который я опять искала. Тимофеев наушник, обе Ларисиных тапочки и её резинка для волос. Обёртка от колбасы дяди Толи, вылизанная до блеска. И сложенный вчетверо лист бумаги, немного пожёванный с угла.
Я развернула его, думая, что это очередная квитанция.
Это был договор найма жилого помещения. Наймодатель: Корнеева Лариса Сергеевна. Объект: однокомнатная квартира в Рыбинске на улице Бородулина, та самая, где Лариса прожила с Тимофеем пятнадцать лет. Срок: с первого сентября по тридцать первое мая. Плата: двадцать две тысячи рублей в месяц. Внизу стояла дата подписания, двадцать пятое августа.
Двадцать пятое августа. За шесть дней до того, как она постучала к нам с чемоданами и конфетами, чтобы пожить «пару дней».
Я сидела на полу, прислонившись спиной к дивану, и держала этот лист двумя руками. Бублик подошёл, понюхал бумагу и лизнул мне запястье. Наверное, решил, что я расстроилась из-за очередной кражи.
Я сказала ему:
– Ты молодец. Ты даже не представляешь, какой ты молодец.
Потом я сделала то, что умею лучше всего. Села за стол, открыла тетрадь и посчитала всё с конца июля. Коммуналка сверх обычного, продукты, бытовая химия, лекарства для дяди Толи, новый матрас взамен сдувшегося надувного, ремонт стиральной машины, которую Лариса перегрузила своими пледами. Итог вышел ровный и некрасивый: сто сорок семь тысяч триста рублей.
Ларисе за те же месяцы квартиранты перевели восемьдесят восемь тысяч. Я знала это наверняка, потому что на договоре стояла приписка от руки: «Оплата до 5 числа на карту». А салон красоты на улице Свободы, как выяснилось после одного моего звонка, никогда не слышал ни о какой Ларисе Корнеевой.
Куда же она уходила «на смену» два через два? Я до сих пор не знаю. И, честно говоря, уже не хочу знать.
Глебу я ничего не сказала. Не потому, что мечтала устроить спектакль. Просто понимала: если скажу сейчас, он пойдёт к сестре, та заплачет, и всё опять утонет в бесконечном «ну она же одна». А мне нужно было, чтобы услышали все. Сразу, за одним столом.
Повод нашёлся сам. Глеб давно предлагал собрать семью перед Новым годом, посидеть по-человечески. Свекровь обещала приехать двадцать восьмого.
Двадцать восьмого декабря я накрыла стол в большой комнате. Селёдка под шубой, картошка с укропом, курица из духовки, бабушкин хрустальный салатник с оливье. Тамара Павловна привезла холодец и мандарины. Лариса надела то самое горчичное пальто, хотя никуда не собиралась, просто покрутилась в нём перед зеркалом в коридоре. Тимофей помогал мне носить тарелки и дважды спросил, всё ли в порядке.
Наверное, у меня было какое-то особенное лицо.
Первый час прошёл мирно. Вспоминали, как Глеб в детстве свалился с велосипеда прямо в крапиву, как храпел дядя Толя, как Тимоша сдал все экзамены. Свекровь раскраснелась от вишнёвой наливки и сказала тост за семью, которая держится вместе.
А потом Лариса отложила вилку.
– Вер, мы тут с мамой подумали. Тимоше в общежитии будет тяжело, там шум, пьянки, ребёнок учиться не сможет. Может, мы до лета у вас побудем? Ну а что, квартира есть, места хватает. Тебе что, жалко? Тебе же её даром отдали, бабка твоя отписала, ты за неё ни копейки не платила.
Свекровь согласно кивнула:
– Семья должна помогать друг другу, Вера. У кого есть, тот и помогает.
Глеб уставился в тарелку. Тимофей посмотрел на мать. Бублик, лежавший под столом, вдруг поднял голову, будто тоже ждал, что я скажу.
Я встала, сходила в маленькую комнату и вернулась с тетрадью. Положила её на стол, открыла на последней исписанной странице, а сверху положила договор. И сказала то, что копилось во мне с конца августа, громче, чем собиралась:
– Я не обязана содержать всю вашу родню только потому, что у меня есть квартира!
Стало так тихо, что было слышно, как на кухне капает кран, который Глеб «чинил» месяц назад.
Я продолжила уже спокойно:
– Вот. Сто сорок семь тысяч триста рублей. Вот сумма, которую я потратила на вашу семью с конца июля. А это договор, по которому Лариса с сентября сдаёт свою квартиру в Рыбинске за двадцать две тысячи в месяц. Подписан двадцать пятого августа. Ещё до того, как она приехала ко мне на пару дней.
Лариса побелела, потом пошла красными пятнами:
– Ты рылась в моих вещах?!
– Нет. Это Бублик рылся. Я только достала из-под дивана.
Кто-то тихо хмыкнул. Кажется, Тимофей.
Лариса повернулась к матери:
– Мама, ну скажи ей!
Но Тамара Павловна ничего не говорила. Она взяла договор, надела очки, висевшие у неё на цепочке, и читала долго, шевеля губами. Потом так же медленно сняла очки и положила их на скатерть.
– Ты мне говорила, что квартиру Ольге оставила. Цветы поливать. Голос у неё стал чужой, низкий. – И про салон говорила. А я тебе на эти пять тысяч по сотне откладывала, с пенсии.
Лариса открыла рот и закрыла, не найдя слов.
Свекровь повернулась ко мне. Я ждала чего угодно: обиды, крика, того самого «!ты разрушила семью». А она вдруг сказала совсем другое.
– Я, Вера, когда за Глебова отца вышла, шесть лет жила у его матери. Две комнаты, его два брата с жёнами, мы с ним и свекровь. Стирала на всех, варила на всех, а мне говорили: радуйся, что крыша над головой есть. Я тогда себе поклялась, что со своей невесткой никогда так не поступлю.
Она помолчала и добавила тише:
– А поступила.
И тут Глеб встал. Молча вышел в коридор, и я услышала, как он снимает с антресолей Ларисин чемодан. Он вернулся, поставил чемодан у двери и сказал сестре:
– Лар, я тебя люблю. Но Вера права.
Потом повернулся ко мне и добавил:
– А тебе я должен был сказать это ещё в сентябре, на балконе. Прости.
Тамара Павловна поднялась, опираясь рукой на стол:
– Лара, собирайся. Завтра едем домой.
– Куда домой? Там квартиранты»
– Ко мне. В тесноте, да не в чужом.
Последним поднялся Тимофей. Он долго мял в руках салфетку, а потом сказал, глядя прямо на мать:
– Мам, у меня нет аллергии. Никогда не было. Я с Бубликом каждое утро гуляю.
И, повернувшись ко мне, спросил:
– Тётя Вера, можно я до февраля останусь? Я по выходным курьером устроился, буду отдавать на еду. И с собакой гулять. Налог за проживание, помните?
Лариса ахнула:
– Ты что, с ней заодно?!
– Я не с ней, мам. Я просто больше не хочу врать.
Лариса уехала тридцатого декабря утренним автобусом вместе со свекровью. Со мной она не попрощалась. Чемоданы Глеб донёс до остановки, и я видела из окна, как он стоит с сестрой у стеклянного павильона, что-то говорит, а она отворачивается и поправляет воротник горчичного пальто.
Новый год мы встречали втроём. Вернее, вчетвером, если считать Бублика, который весь вечер просидел под столом у Тимофеевых ног и выпросил кусочек курицы. Тимофей остался. Я сказала «да» ещё тогда, за столом, и ни разу об этом не пожалела.
Он и правда отдавал деньги, шесть тысяч каждый месяц, аккуратно, в конверте на серванте. Я их не тратила, складывала в бабушкину банку с пуговицами.
Тамара Павловна позвонила в середине января. Говорила неловко, путано, всё про погоду и про давление. А в конце сказала:
– Я тебе перевела двадцать тысяч. Это за Ларку, сколько смогла. Не отказывайся, Вер. Мне это надо.
Я поняла, что правда ей надо. И не отказалась.
Лариса молчала до весны. В марте прислала на восьмое число открытку с тюльпанами, без единого слова, одну картинку. Я ответила: «Спасибо. И тебя с праздником». Больше пока ничего не было. Может, и не будет. А может, будет, кто знает?
В феврале Тимофею наконец дали место в общежитии. Он собрал рюкзак, упаковал свою огромную толстовку и долго стоял в коридоре, не решаясь попрощаться с Бубликом. Пёс сидел у его ног и держал в зубах его шапку. Не отдавал.
Тогда я сняла с крючка запасной ключ. Не бабушкин, бабушкин остался при мне. Обычный новый ключ, который мы делали при въезде. Я нашла в банке с пуговицами обрывок той самой красной шерстяной нитки, привязала к нему и протянула Тимофею.
– Это тебе. Приходи в гости. В гости, Тим. Это совсем другое дело, понимаешь?
Он понял. Теперь он приходит каждое воскресенье, а по субботам ездит со мной в «Ковчег». Моет вольеры, таскает мешки с кормом, выгуливает тех, кого редко выгуливают. На днях присмотрел там чёрную собаку с одной белой лапой. Сказал, что заберёт её, как только у него появится своё жильё.
Вчера я снова лежала на полу с фонариком у бабушкиного дивана. Бублик утащил туда Тимофееву варежку, забытую в воскресенье.
Вечером в замке повернулся ключ, и Бублик первым помчался в коридор, стуча когтями по старому паркету.
