Антон приехал в четверг без звонка.
Раньше он так никогда не делал. С тех пор как снял однушку возле своих боксов на Заводской, он предупреждал меня, даже если заезжал за банкой огурцов: «Мам, я в семь, ты дома?» А тут раздался звонок, и сразу же в замке повернулся его ключ. Он всегда так входил: звонил и тут же открывал сам, будто давал мне секунду поднять голову.
Я сидела на кухне над чужим резюме. У клиентки в пятницу было собеседование, и мы третий день искали в её восьми годах на складе хоть одну цифру, которой можно гордиться.
— Мам, — сказал Антон из коридора, не разуваясь. — Ко мне сегодня отец приходил.
Я закрыла ноутбук. Не из вежливости: рука сама нашла крышку и опустила её.
— Работу просил, — добавил он и только тогда наклонился к шнуркам.
Он прошёл на кухню, сел на табуретку у окна, где сидел ещё школьником, и взял из вазы мандарин. Чистить не стал, а катал его ладонью по столу, как пластилин.
— В пять пришёл. Мы как раз разгружали внутренние блоки для садика на Чехова. Стоит у ворот мужик в серой куртке и спрашивает: «Электрик не нужен?» Я говорю: «Резюме на почту скиньте». А он: «Не узнаёшь? Ну и правильно, я бы тоже не узнал».
Антон замолчал. Мандарин докатился до сахарницы и остановился.
— И что ты?
— Ничего. Мужики смотрят. Я отвёл его к машине. Он говорит: возьми хоть кем, хоть помощником, проводку тянуть могу, щиты собирать, допуск у меня до тысячи вольт. И ещё говорит: «Я тебя восемь лет растил, хоть ты и не мой. Не чужие же люди».
Он произнёс это ровно, не меняя голоса, как диктуют чужой номер телефона. Я поймала себя на том, что смотрю на эту фразу как на строчку в резюме. За шесть лет частной практики я наслушалась таких. «Ушла по собственному из-за отсутствия перспектив». «Компания сменила стратегию». Фраза, которую человек говорит не впервые, становится гладкой: её обкатывают по дороге, в маршрутке, перед зеркалом в прихожей. «Хоть ты и не мой» была гладкой. Её не сказали, её принесли с собой.
— Он объяснил, почему без работы? — спросила я.
— Сократили. В марте на «Гидромаше» закрыли цех электриков и всех перевели на аутсорс. Говорит, в пятьдесят один никуда не берут.
С марта. А октябрь уже заканчивался. Семь месяцев — это не «никуда не берут». Это значит, что человек долго не искал, или искал не там, или его брали, но не туда, куда он хотел. Я знала все три варианта, для каждого у меня была отдельная папка упражнений. Вслух я ничего этого не сказала.
— Номер его взял?
— Взял. Сказал, подумаю.
Он наконец надорвал кожуру ногтем, и по кухне поплыл новогодний запах, совершенно сейчас неуместный.
— Мам, ты же в этом разбираешься. Брать или нет?
— Я разбираюсь в том, как людям искать работу. А не в том, как сыновьям брать на работу отцов.
— Димка говорит, бери. Нам электрик позарез нужен, мы из-за этого два объекта на ноябрь двигаем. Он говорит: какая разница, чей он отец, если щиты собирать умеет.
— Тогда решай с Димой. Это ваша фирма.
Антон посмотрел на меня поверх мандарина.
— Ты даже не скажешь, что про него думаешь?
— То, что я про него думаю, не поможет тебе решить про щиты.
Он съел мандарин в три приёма и сложил корки аккуратной горкой — этому его научила моя мама. Потом уехал. Чай так и остался нетронутым, с пакетиком, который он забыл вытащить.
Я вымыла его кружку, хотя мыть было нечего, и долго держала её под горячей водой.
«Это не мой сын!» Вадим крикнул это в ноябре две тысячи одиннадцатого, тоже в четверг вечером. Антону было восемь, он учился во втором классе и ходил в бассейн. Для бассейна понадобилась справка, а в справке указывалась группа крови. Я принесла бумажку из поликлиники и прилепила магнитом на холодильник, чтобы утром не забыть: 0 (I), резус положительный. Обычная бумажка с синей печатью.
У нас с Вадимом у обоих была вторая. У него это было записано в военном билете, у меня в обменной карте с беременности, которую он сам когда-то возил в роддом. Что у двух родителей со второй группой может родиться ребёнок с первой, я тогда не знала. Он тоже не знал. Но в отличие от меня он нашёл в интернете форум, где кто-то уверенно написал, что такого не бывает.
А в воскресенье перед тем четвергом у нас была в гостях его сестра Оксана. Я тогда ходила на курсы кадровиков от завода, по вечерам, два раза в неделю. Однажды отменили автобус, и меня до дома довёз Серёжа из нашей группы, а Оксана как раз стояла у подъезда. Тогда она ничего не сказала, кроме «ну-ну». В то воскресенье она сказала больше: я слышала из комнаты, как она на кухне говорила брату: «Ты на бассейн-то его посмотри. Он у вас в кого такой длинный?»
В четверг Вадим ждал меня в прихожей с этой справкой в руке и не дал раздеться. Он кричал так, что Антон вышел из комнаты в носках и встал у вешалки, держась за рукав моего пальто. Вадим тыкал в него справкой, как указкой: «Это не мой сын! Ты поняла? Не мой!» Потом открыл дверь на лестницу и сказал: «Вон. Оба».
Квартира была его, от бабушки, приватизированная ещё до свадьбы. Но прописка у меня там была, и уйти я могла не сразу: утром, через неделю или через суд. Я понимала это даже тогда. Только Антон стоял у вешалки и держался за мой рукав, а Вадим орал в открытую дверь так, что у соседей на площадке щёлкнул замок. Я сложила в сумку Антошину школьную форму, свои документы и его зубную щётку, надела на него куртку прямо поверх пижамной футболки, и мы уехали на такси к моей маме. Таксист всю дорогу молчал и на светофоре выключил радио.
Через две недели я повезла Антона в лабораторию на Садовую и отдала девять тысяч — половину тогдашней зарплаты. У Антона и у меня взяли мазок, для Вадима оставили направление. Я передала ему бумагу через Оксану и позвонила сама. Он сказал: «За твои фокусы я платить не буду и никуда бегать не буду». Лаборатория ждала его месяц, потом заказ аннулировали и вернули мне четыре тысячи за неиспользованную часть.
Потом был суд по алиментам. Вадим не подал встречный иск и не потребовал никакой экспертизы. Отцом он был записан в свидетельстве о рождении, так в этой графе и остался. Платил с официальной зарплаты, немного, до Антошиных восемнадцати. Человек, уверенный, что ребёнок чужой, пошёл бы в суд, чтобы не платить. Он не пошёл. Я решила, что этого ответа мне достаточно.
А Антону я сказала один раз, той ночью у мамы, когда он спросил, почему папа кричал: «Папа ошибся. Ты его сын». И потом повторяла это всякий раз, когда он спрашивал, — в девять лет, в одиннадцать, в четырнадцать. Что именно папа думал про маму, я не рассказывала. Мне казалось, что это моя ноша, и ни восьмилетнему, ни пятнадцатилетнему, ни взрослому сыну незачем тащить за меня даже её край.
В субботу позвонила Оксана.
Её номер у меня не был записан, но я узнала её по первому слову, по тому, как она тянула «и» в моём имени: «Верони-ика».
— Только трубку не бросай, — сказала она. — Я по делу.
Дело было такое. Вадим с весны без работы. Сначала жил на выходное пособие, потом на подработках: кому розетку перекинуть, кому люстру повесить. С лета занимает у неё, уже шестьдесят тысяч набрал. У неё самой дочь в ипотеке, у неё самой давление, и брата кормить она не нанималась.
— А Антошка у вас хозяин, — сказала Оксана таким тоном, будто я это от неё прятала. — Фирма, машины с надписью. Я его страничку видела, там и фотографии, и телефон. Я Вадику и показала. А что? Родная кровь. Я тебе сейчас скину, чтоб ты знала, что я не выдумываю.
— Родная, — повторила я.
— Ты не начинай. Я к чему звоню: ты не лезь. Не настраивай ребёнка. Пусть возьмёт отца хоть помощником, хоть кем. От тебя не убудет.
— Я не лезу, Оксана. Антон решает сам.
— Ну да. Ты пятнадцать лет не лезла. Вырастила парня без отца и сидишь молчишь, гордая. Можно подумать, ты не знаешь, почему он тогда…
— Знаю, — сказала я. — Потому что проверять не захотел.
— Да что там было проверять, — с досадой отмахнулась она. Так говорят про давно решённое, и я поняла, что в их семье за пятнадцать лет к этому вопросу ни разу не возвращались. Его закрыли в тот четверг и с тех пор только подтверждали: на днях рождения, на поминках их матери, где меня, конечно, не было, в разговорах с роднёй, которая последний раз видела Антона первоклассником.
Я сказала, что мне надо работать, и нажала отбой. Руки не дрожали, я даже удивилась. Через минуту пришло сообщение: снимок Антоновой страницы, где он стоял у фургона с логотипом, улыбаясь в камеру.
Вечером я сделала то, что делаю с клиентами, когда у них в голове каша: взяла лист и записала, что знаю наверняка. Вадим семь месяцев без работы. Он должен сестре. Сестра нашла Антона и привела к нему брата. Вадим пришёл к Антону не как отец, а как человек, который «растил хоть и не своего». Решение за Антоном.
Под последней строчкой я провела черту. Мне казалось, этого достаточно: правильно разложенные факты сами подсказывают, где твоё, а где чужое. Моё здесь было одно — не мешать.
В среду Антон приехал снова и куртку снимать не стал. Сел на ту же табуретку, но боком, как садятся на минуту.
— Мы с ним вчера в кафе сидели, — сказал он. — Он позвонил и предложил поговорить по-человечески, не в боксе при пацанах. Я подумал, что это правильно. Прежде чем решать, надо же понять, кто это.
— И кто это?
На вопрос Антон не ответил. Он стал пересказывать ровно, по порядку, как пересказывают договор, который ещё не подписан. Вадим заказал ему кофе, себе чай. Сказал, что в пятьдесят один никто не смотрит, что ты умеешь, смотрят в паспорт. Сказал, что десять лет платил алименты, хотя мог через суд отказаться. Сказал, что в тот год у мамы был кто-то с курсов, какой-то Серёга, который её возил. Что у Антона первая группа крови, а у них обоих вторая, а так не бывает.
— Про группы я ещё в двенадцать лет посмотрел, — сказал Антон. — Бывает, если оба носители. Там простая табличка, школьная. Так что тут он гонит.
Я поставила чайник, хотя чаю никто не просил, и стояла к Антону спиной, пока до меня не дошло, что именно он сказал.
— В двенадцать?
— Ну да. После того как биологичка рассказывала про Менделя. Пришёл домой и посмотрел.
Ему было двенадцать. Он сидел вот за этим столом, на этой кухне, где тогда ещё жила моя мама, и проверял по табличке, чей он сын. И ничего мне не сказал. Как и я ему.
— А ещё он сказал, — Антон повертел телефон на столе, — что тогда предлагал экспертизу, а ты отказалась. Испугалась, говорит, вот тебе и всё доказательство. Мам, это правда?
— Нет.
— Тогда почему я узнаю это от него? — Он поднял на меня глаза, и я увидела, что он не злится, а устал, будто целый день носил эти блоки на четвёртый этаж без лифта. — Пятнадцать лет было «папа ошибся». А в чём ошибся — догадывайся сам. Я и догадывался. А тут приходит человек и рассказывает по пунктам. Пусть враньё, но по пунктам.
Чайник щёлкнул и выключился. Я к нему не притронулась.
— Ты помнишь, как мы с тобой ездили на Садовую? — спросила я. — Ты был во втором классе. Там тётя в белом халате водила тебе во рту палочкой.
Антон нахмурился. Я видела, как он ищет в памяти, — так мои клиенты ищут дату, когда спрашиваешь их не о том, к чему они готовились.
— Палочка была, — медленно сказал он. — Как для ушей, только длинная. Щекотно было. А потом ты купила мне эскимо. В ноябре. Ты мне зимой никогда мороженое не покупала, поэтому я и запомнил. — Он помолчал. — И тётя ещё спросила: «А папа подъедет?» А ты сказала: «Подъедет».
— Не подъехал.
— Это я тоже помню. Мы ещё раз туда ездили, я сидел в коридоре. Ты вышла и сказала, что всё, можно домой.
Мы помолчали.
— Значит, он мне вчера врал в лицо, — сказал Антон.
— Значит, врал.
— А ты молчала.
Это прозвучало не как упрёк, а как вторая строчка того же списка. Он встал.
— Я обещал ответить ему на неделе. Про работу.
— Ответишь.
У двери он обернулся, будто хотел ещё о чём-то спросить, но так и не спросил.
Всю жизнь я считала своё молчание заботой. В тот вечер я сидела на кухне, смотрела на остывший чайник и считала, сколько раз оно было удобно не только ему, но и мне. Мне не нужно было произносить вслух «твой отец уверен, что я тебя нагуляла» — ни восьмилетнему, ни взрослому. Не нужно было возвращаться в ту прихожую. Я убрала правду на дальнюю полку и решила, что раз я её знаю, этого хватит на двоих.
А он в двенадцать лет сидел над табличкой Менделя.
Эскимо в ноябре — хорошее воспоминание, но это не ответ. Оно доказывает только то, что я ездила в лабораторию, и ничего не говорит о том, что там вышло бы. Вадиму хватит одной фразы: «Ну, поехала, а результат где?» Оксане хватит и меньшего. А у Антона внутри останется то, что сидело там с двенадцати лет: маленькое «а вдруг», которое он никому никогда не показывал.
Понимала я и другое. Если экспертиза покажет то, что я знаю, у Вадима появится бумага, которой у него никогда не было. Сейчас он приходит к Антону как человек, который «растил чужого». С бумагой он придёт как отец. «Родной отец просит» — это совсем другой разговор, и Оксана будет звонить уже не мне, а Антону. Я своими руками дала бы Вадиму то, чем он станет давить на моего сына.
Я думала об этом до часу ночи. Потом решила так: от отца двадцатитрёхлетний мужчина отказаться может. От «а вдруг» — нет. Его не выбросишь, не уволишь и никуда не пошлёшь.
Утром я открыла сайт той самой лаборатории на Садовой. Она работала до сих пор, только называлась теперь иначе и принимала заявки онлайн. Экспертиза с установлением личности, с паспортами и фотографированием участников стоила двадцать одну тысячу четыреста. Я третий месяц откладывала эти деньги на коронку. Коронка подождёт.
Сначала я позвонила Антону. Он был на объекте, в трубке что-то сверлило.
— Я хочу сделать экспертизу, — сказала я. — Нормальную, с паспортами. Ты, я и он. Нужно твоё согласие. Ты взрослый, без тебя никак.
Сверло замолчало.
— А если… — начал Антон.
— Никакого «если» не будет.
Он долго молчал, и я слышала, как кто-то у него за спиной спрашивает про стремянку.
— Ладно, — сказал он. — Только звони ему сама. Я не хочу.
Номер он прислал сообщением. Набрала я его не сразу: сначала заварила чай, потом перенесла сессию с клиентом с одиннадцати на двенадцать, потом поняла, что тяну время, и набрала.
— Да, — ответил мужской голос, глуше и ниже, чем мне помнилось.
— Это Вероника.
Секунды три он молчал.
— Вероника Борисовна, — сказал он с усмешкой. — Сподобилась. Что, сын рассказал?
— Рассказал. Ты сказал ему, что я тогда отказалась от экспертизы.
— А что, нет?
— Нет. Но спорить я не буду. Я предлагаю сделать её сейчас. В лаборатории на Садовой, официально, с паспортами. Ты, я и Антон. Результат придёт всем троим.
Я ждала, что он начнёт вилять, и подготовилась так же, как готовлю клиентов к неудобным вопросам на собеседовании: у меня было три ответа на три его отговорки. Ни один не понадобился.
— Давно бы так, — сказал Вадим, и в голосе у него послышалось что-то похожее на облегчение. — Только условие. Если не мой, ты при нём скажешь от кого. При Антоне. Чтоб он знал, кому всю жизнь верил.
Он был уверен, это было слышно. Пятнадцать лет он прожил с этой уверенностью, как с мебелью, и она давно перестала быть мыслью. Она стала стеной, на которую он опирался.
— Скажу, — ответила я. — А если твой, что скажешь ты?
— Скажу, что ошибся, — легко ответил он. — Делов-то. Кровь же не сходилась, любой бы засомневался. — Он помолчал. — Платишь ты. Твоя инициатива.
— Я плачу.
— И Антону передай: как бумага придёт, тогда и про работу поговорим. По-нормальному.
Записались на понедельник, на девять утра.
Дверь на Садовой осталась прежней — тяжёлой, с латунной ручкой, которую никто не менял пятнадцать лет. Вывеску поменяли, внутри поставили кофемашину и диван, а коридор, где когда-то сидел второклассник Антон, переделали в кабинет.
Мы с Антоном пришли без десяти девять. Вадим опоздал на двенадцать минут.
Я узнала его по походке раньше, чем по лицу: он всегда ходил, чуть припадая на правую ногу, будто под ней была ступенька. Куртка на нём была лёгкая, не по погоде. Он побрился и порезался под подбородком. Пахло одеколоном поверх табака. Мне он кивнул, как соседке по лестничной клетке, а Антону протянул руку. Антон её пожал.
— Плечи-то мои, — сказал Вадим, разглядывая его. — Ты потом так и ходил в бассейн?
— Нет, — ответил Антон. — Мы переехали. Далеко было.
Почему переехали, Вадим не спросил.
Девушка-администратор раздала анкеты и попросила паспорта. Потом объяснила, что при экспертизе с установлением личности всех участников фотографируют вместе, и поставила нас к белой стене. Я встала с краю. Вадим оказался рядом с Антоном, плечом к плечу. Девушка щёлкнула планшетом и повернула его к нам экраном:
— Посмотрите, всё видно?
Мы посмотрели.
Только я смотрела не на снимок, а на Вадима. Он разглядывал экран дольше, чем нужно, чтобы проверить, всё ли видно. На снимке двое мужчин стояли одинаково: чуть наклонив голову влево, держа руки в карманах курток и оставив снаружи большие пальцы. Эту позу я знала двадцать с лишним лет — сначала у одного, потом у другого.
— Видно, — сказал Вадим и вынул руки из карманов.
Мазок у него взяли первым. Анкету он заполнял медленно, а над графой «Цель исследования» долго держал ручку, потом написал что-то короткое. Девушка сказала, что результат придёт каждому участнику на почту через пять рабочих дней.
Вадим ушёл первым. Попрощался он только с Антоном, бросил ему «ну, бывай», и дверь с латунной ручкой медленно закрылась за ним на доводчике.
— Чего он притих? — спросил Антон на крыльце.
— На фотографию посмотрел, — сказала я.
Антон достал телефон, будто у него тоже был этот снимок, и тут же убрал обратно.
Письмо пришло в следующий понедельник, в четырнадцать двенадцать.
Я как раз вела сессию с клиентом — инженером-сметчиком пятидесяти четырёх лет, которого сократили в проектном институте. Второй час мы разбирались, почему в его резюме нет ни слова о том, что он умеет, а есть только список мест, где он сидел. Он повторял: «Да кому я нужен в пятьдесят четыре», — и я в шестой раз отвечала, что возраст — не причина отказа, а причина, которой удобно объяснять себе отказ. В углу экрана всплыло уведомление: «Результаты исследования №…».
Я довела сессию до конца. Дала инженеру домашнее задание: три истории, и в каждой цифра. Попрощалась, закрыла видеосвязь и немного посидела.
Потом открыла файл.
Там было много таблиц с локусами, в которых я ничего не понимала, и одна строчка внизу, которую понял бы и второклассник: «Вероятность отцовства — 99,9999 %».
Я знала это пятнадцать лет и ни дня не сомневалась. И всё равно сидела перед экраном и чувствовала, как медленно отпускает что-то внутри, державшееся всё это время на одном винте. Это была не радость. Скорее так бывает, когда в конце дня снимаешь тесную обувь, и ноги ещё долго гудят.
Я позвонила Антону, он ответил сразу.
— Видел, — сказал он. — В машине прочитал.
— И?
— И ничего, мам. Я понял.
Он помолчал, и я слышала, как у него тикает поворотник.
— Он завтра придёт в бокс. Уже написал: «Сын, завтра в шесть зайду, поговорим». Сын. Мам, ты можешь тоже прийти? Говорить ничего не надо. Просто побудь рядом.
— Зачем?
— Он тебе говорит одно, мне другое. Пусть скажет при обоих.
Вадим позвонил мне вечером, в девятом часу.
— Видела? — спросил он вместо «здравствуй».
— Видела.
— Ну что… — Он кашлянул. — Выходит, мой. Кто ж знал. Кровь-то не сходилась, я тебе говорю, там на форуме…
— Ты пятнадцать лет мог это узнать, — сказала я. — На той же Садовой. Направление у тебя было.
— Мне тогда некогда было по лабораториям бегать. Сама знаешь, какой это был год.
Он сказал это с такой привычной обидой, что я поняла: виноватого он нашёл и тут. Год.
— Ладно, чего старое ворошить, — продолжил он. — Ты вот что. Поговори с Антоном. Отец всё-таки, родной, сама теперь видишь. Скажи ему, пусть возьмёт. Тебя он послушает.
Вот оно, подумала я. Ровно то, чего я ждала, когда решалась. Бумага у него в руках, и он уже несёт её туда, где она пригодится.
— Ты сказал Антону, что я отказалась от экспертизы.
— Ну… — Он помолчал. — Может, перепутал. Давно было. Ты про работу скажи.
— Уговаривать его я не буду, — сказала я. — И отговаривать тоже. Это его фирма и его решение.
— Да он же тебя слушает! Ты ему всю жизнь в уши…
— Всю жизнь я говорила ему, что ты ошибся, — сказала я. — Только это, больше ничего. Можешь сам у него спросить.
Он первым бросил трубку.
Потом я сделала то, о чём думала с утра. Нашла субботнее сообщение от Оксаны со снимком Антоновой страницы, переслала ей файл из лаборатории и написала одну строчку: «Для сведения. Вадим получил такой же». И положила телефон экраном вниз.
Боксы Антона стояли в гаражном кооперативе за Заводской: два соседних, с общей стеной, которую они с Димой пробили и поставили в проёме дверь. В одном держали технику и расходники, в другом — верстак, стол с ноутбуком и старый диван, на котором вечно кто-нибудь из ребят спал в обед.
Я пришла без четверти шесть. Ребята уже разъехались, Дима тоже. На столе стояла коробка с недоеденной пиццей и лежала стопка накладных. Антон варил кофе в турке на электроплитке и, увидев меня, налил вторую чашку, не спрашивая.
Вадим пришёл ровно в шесть. На этот раз он не опоздал.
Он вошёл, оглядел коробки с кондиционерами, мотки кабеля, доску с графиком объектов и сказал с одобрением, которое прозвучало почти искренне:
— Хорошо устроился.
Потом достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист. Распечатывал где-то в копицентре, наверное: края были сероватые. Развернул, положил на стол поверх накладных и разгладил ладонью.
— Ну, сын, — сказал он. — Вот так вот. Выходит, родной. Ошибся я, значит, тогда. Бывает. — В мою сторону он не смотрел. — Ну и раз уж такое дело, как с работой-то? Я ж говорил: и щиты могу, и трассы, и допуск есть. Мне много не надо, мне чтоб было на что жить.
Антон не сел. Он стоял у верстака с чашкой в руке и смотрел на лист.
— Две недели назад в кафе, — сказал он, — ты мне сказал, что мама отказалась от экспертизы.
— Ну, перепутал. Пятнадцать лет прошло.
— Ты не перепутал. Ты сказал: «Испугалась — вот и всё доказательство». Ты сказал это специально, чтобы я смотрел на неё, а не на тебя.
Вадим наконец повернулся ко мне.
— Это ты ему…
— Я ему ничего не говорила, — ответила я. — Садовую он помнит сам. Палочку и эскимо.
Вадим посмотрел на Антона, потом снова на лист. Кажется, он только сейчас понял, что эта бумага работает в обе стороны.
— Слушай, — сказал он Антону, и голос у него стал мягким, как у человека, который просит в долг. — Ну, погорячился я тогда. Ну, дурак был. Сколько можно-то? Я ж тебя восемь лет…
— Восемь, — сказал Антон. — А потом пятнадцать.
Он поставил чашку на верстак.
— Если бы ты пришёл и сказал: я выгнал тебя и мать и был неправ, — я бы, может, и взял. Помощником, на испытательный срок, как всех. Электрик нам правда нужен. А ты пришёл и сказал, что мама врёт. Чтобы я тебя пожалел. А теперь пришёл с бумажкой, что ты отец. Тоже чтобы я пожалел.
— Да я и не скрываю, что за работой пришёл!
— Вот и ищи работу, — сказал Антон. — Я тебя не возьму.
Вадим постоял, глядя на лист. Потом сложил его по старым сгибам, вчетверо, и сунул обратно во внутренний карман, туда же, откуда достал. У двери он обернулся и сказал, ни к кому не обращаясь:
— Отец всё-таки.
Никто ему не ответил. Через открытые ворота было видно, как он закуривает у соседнего бокса, прикрывая огонёк ладонью от ветра, и уходит к выезду из кооператива, припадая на правую ногу.
Антон сел на диван и долго молчал. Кофе остывал в обеих чашках.
— Мам, — сказал он наконец. — А почему ты тогда ушла? Прописка же у тебя там была.
— Ты держался за мой рукав, — ответила я.
Он кивнул, как будто этого было достаточно, и больше ничего не спросил.
Оксана ответила на следующее утро. Не позвонила — написала: «Ну и что теперь, всю жизнь ему это поминать? Он и так весь чёрный ходит». Я прочитала и не стала отвечать. Больше она не звонила.
В воскресенье Антон приехал ко мне обедать, предупредив накануне, как обычно: «Мам, я в два, ты дома?» Рассказал, что электрика они нашли по объявлению: мужику пятьдесят шесть, двадцать лет отработал в трамвайном депо, Димка доволен, на ноябрь объекты двигать не придётся.
Потом он отодвинул тарелку.
— Расскажи, как всё было, — сказал он. — Всё, с самого начала. Не «папа ошибся».
И я впервые за пятнадцать лет рассказала всё — начиная с того места, где на холодильнике под магнитом висела справка для бассейна.
