– Михалыч, в половине одиннадцатого вечера сменишь меня у ресторана, – сказала я и прицепила бейдж на жилетку. – Шестнадцать часов за рулём я не сижу даже ради родного племянника.
Михалыч дожевал бутерброд, кивнул и пошёл к своему седану. А я осталась у белого «Мерседеса» с тряпкой в руке. Семь утра, двор парка, пахнет мокрым асфальтом и полиролью, и тридцать одна машина стоит рядами. Все мои.
Бейдж был старый, пластиковый, с царапиной поперёк слова «Водитель». Мне его выдали в две тысячи шестом, в таксопарке, куда я пришла на подержанной «Нексии». «Нексию» купила на девяносто тысяч, которые дал брат Боря, когда после развода я осталась с одной сумкой. Долг вернула за восемь месяцев, а бейдж цепляю до сих пор, если сажусь за руль сама. На удачу.
За солнцезащитным козырьком лежала открытка. Красная машинка, кривые буквы: «Тётя Аля самый лутший вадитель». Четыре зимы я возила Елисея на хоккей к половине седьмого утра, потому что Боря работал сменами на подстанции. И однажды девятилетний мальчик в шлеме спросил с заднего сиденья: «А на свадьбу меня тоже ты повезёшь?» Я пообещала.
Сегодня он женился.
В восемь тридцать я встала у Бориного подъезда. Елисей вышел с другом Гошей, в узком синем костюме, волосы уложены гелем так, что блестели на солнце. Увидел меня за рулём и остановился.
– Тёть Аль? Ты сама, что ли? – Он оглянулся на Гошу. – Папа сказал, ты там договорилась. Я думал, договорилась, а не сама крутишь.
– Садитесь. Выкуп в девять пятнадцать.
Они сели назад. В зеркале я видела, как Елисей разглядывает мою жилетку.
– А бейджик откуда? С помойки? – Гоша хохотнул, а он продолжил: – Короче, тёть. Давай сразу. При Нике и при Ремезовых ты водитель от фирмы. Без «Лисёнка» и без «тёти». У неё отец – сеть строймагазинов, там люди серьёзные. Мне там жить.
Я разгладила ладонью складку на брюках и промолчала.
Пятый год он так со мной. Началось в двадцать первом, когда он получил первую зарплату в банке и позвал родню в кафе. Я приехала прямо со смены, в жилетке, и он встретил меня у двери: «Тёть, постой пока в сторонке, коллеги уйдут – зайдёшь». Я постояла. Потом уехала.
А в двадцать третьем, на Борином пятидесятипятилетии, он при гостях назвал меня «наша таксистка», и тут я не выдержала. Сказала: ещё раз – и разговаривать с тобой не буду. Елисей пожаловался матери, та устроила Боре скандал по телефону, и четыре месяца сын не брал у отца трубку. Боря тогда приехал ко мне в офис, сел на стул для клиентов и попросил: «Аль, не трогай его. Он у меня один». С тех пор я не трогала.
Про то, что парк мой, Елисей не знал. Он давно ни о чём меня не спрашивал. Фирма называлась «Белая линия», без фамилии, а Боря, заказывая кортеж, сказал сыну просто: «Машины – подарок тёти Али». Сын, видимо, услышал только слово «тётя».
На светофоре Елисей подался вперёд и опустил козырёк, чтобы глянуть в зеркальце на причёску. Открытка выпала ему на колени.
– Это что? – Он развернул её и прочитал вслух, с выражением: – «Самый лутший вадитель». Гош, глянь, она это хранит! – И швырнул открытку на панель, под лобовое стекло.
Картон шлёпнул о пластик. Я смотрела на красную машинку, нарисованную фломастером, и чувствовала, как горят уши, а кольцо брелока врезается в палец.
Зажёгся зелёный. Я не поехала. Сзади коротко гуднули.
– Водитель, значит, – сказала я и повернулась к нему всем корпусом. – Хорошо. Тогда водителя зовут Алевтина Павловна. На «вы». И в моей машине чужие вещи не трогают и не читают.
Я взяла открытку с панели, убрала во внутренний карман жилетки и только потом тронулась.
– Тёть, ты чего?
– Алевтина Павловна, – повторила я, не оборачиваясь.
Гоша прыснул в кулак: «Ну ты попал, жених». Елисей сунул руки в карманы брюк и отвернулся к окну.
До Никиного дома мы ехали молча. Тикал поворотник, Елисей сердито сопел носом, как тогда в шлеме, когда его команда проигрывала. Я держала руль спокойно. Первый раз за всё это время сказала ему то, что думаю, и небо не упало.
У подъезда Ремезовых нас встретила Ника: платье до земли, на плечах лёгкая накидка. Она наклонилась к моему окну.
– Спасибо, что так рано. Вам, наверное, пришлось в шесть вставать?
– В пять. Но это ничего.
Она улыбнулась, и мне сразу понравилась эта девочка. Хорошая. Жаль только, не знает, за кого выходит.
Пока шёл выкуп, Елисей стоял у машины и быстро печатал что-то в телефоне, хотя Гоша был в трёх шагах. Гоша прочитал, глянул на меня и перестал улыбаться.
***
К половине пятого жара всё ещё держалась на двадцати девяти. Расписали их в одиннадцать сорок, в половине первого началась фотопрогулка: набережная, парк, старый мост. По плану два с половиной часа.
Шёл уже четвёртый. Семь машин стояли вдоль парковой ограды, водители сидели с открытыми дверями, и каждый лишний час каждого из них я оплачивала сама. Полтора лишних часа на семерых. Никто даже не спросил, можно ли.
Салон «Мерседеса» раскалился, белая кожа пахла солнцем и нагретым пластиком. Молодые вернулись от фотографа вместе с Гошей, у того в руках была бутылка красного из магазинчика у входа в парк и стопка пластиковых стаканчиков.
– Алевтина Павловна, а вы давно Елисея знаете? – вдруг спросила Ника, расправляя подол. – Он с вами так разговаривает, будто вы знакомы.
Я посмотрела в зеркало. Елисей провёл ладонью по волосам.
– Давно, – сказала я.
– Она у нас на районе в такси работала, – быстро вставил он. – Всех возила. Вот и помню.
Вторая ложь за день, отметила я про себя. И что дальше, третья?
Гоша разливал вино прямо в салоне. Елисей рассказывал что-то смешное, махнул рукой, задел его локоть, и густая красная струя плеснула на сиденье. Пятно поползло по белой коже и ушло в строчку. Кисло запахло вином.
– Ой, – сказал Гоша.
– Да ладно, – отмахнулся Елисей. – Отмоет. Ей за это платят.
Мне за это никто не платил. Ни копейки. Весь кортеж, от «Мерседеса» до двух микроавтобусов на тридцать шесть гостей, я оплатила со своей карты, чтобы Боре не пришлось влезать в долги. А кожу такого цвета вино не прощает: только химчистка, четырнадцать тысяч и два дня простоя. В понедельник в шесть утра на этой машине у меня трансфер в аэропорт.
В открытое окно заглянул Олег Ремезов, отец Ники, крепкий, загорелый, в светлом пиджаке.
– Ну что, молодёжь, в ресторан? Машины хорошие. Елисей, где брал?
– Сам выбирал, Олег Викторович. Премиум-парк. – Елисей сунул руки в карманы и откинулся на спинку. – Водитель, правда, из простых. Но довезёт.
Ремезов хмыкнул и ушёл к своей машине.
Сам выбирал. Я сидела и смотрела на пятно. Во рту пересохло, язык прилип к нёбу, будто это я, а не они, полдня пила на жаре. Пальцы сами нашли кольцо брелока и крутанули его раз, другой, третий. Столько лет я молчала ради Бори. Но почему я должна молчать ради его вранья?
На выезде из парка я прижалась к обочине и заглушила мотор.
– Мы чего стоим? – спросил Елисей.
Я вышла, обошла машину и открыла заднюю дверь со стороны Гоши. Жар ударил в лицо, как из духовки.
– Бутылку и стаканы – сюда. – Я подставила пакет. – Гоша, химчистка белой кожи стоит четырнадцать тысяч. Переводите по номеру телефона, через СБП, номер я продиктую.
– А если нет? – усмехнулся Елисей.
– Тогда до ресторана два километра пешком. Банкет в полшестого, успеете, если побыстрее.
Гоша покраснел до ушей и достал телефон.
– Алевтина Павловна, простите. Сейчас. Диктуйте.
Через минуту у меня в кармане пискнуло: пришёл перевод от Гоши.
– Ты с моих друзей деньги трясёшь? – Елисей подался вперёд. – На моей свадьбе?
– С твоего друга. За его вино. – Я закрыла дверь и договорила уже в окно: – И на «вы», Елисей. Мы договорились.
Ника переводила взгляд с меня на мужа и ничего не говорила. Только когда я села обратно и пристегнулась, она тихо сказала в спину:
– Правильно.
Мы тронулись. Пятно на сиденье ещё пахло кислым, но дышалось мне легче, чем все эти четыре часа. Я почувствовала это плечами: они наконец опустились. Гоша сзади виновато сопел, Елисей молчал, а Ника смотрела в окно и, кажется, улыбалась краем губ.
У ресторана я поставила машины в ряд и выключила кондиционер. Хотелось просто посидеть минут десять в тишине, без музыки и без чужих голосов. Тут зазвонил телефон. Боря.
– Аль, я тебе стул выбил. Рядом со мной, справа. С администраторшей договорился, тарелку сам оплатил. Расставишь машины – и заходи, слышишь?
В июне Елисей сказал отцу, что банкет платят Ремезовы, лимит семьдесят человек и тётя в него не влезает. Про стул справа от Бори он не знал.
***
Жилетку я сняла в машине и повесила на спинку сиденья. Осталась в белой блузке и чёрных брюках: переодеться было не во что и негде. Бейдж сунула в карман. В зеркале короткая седина, помада стёрлась ещё на набережной. Ладно. Я иду к брату, а не на бал.
В холле перед залом стояли человек двадцать с бокалами: Ремезовы, их друзья, Никины подружки в одинаковых платьях цвета пыльной розы. Пахло лилиями и горячей выпечкой с кухни, в углу играл саксофон.
Елисей увидел меня первым. Лицо у него сначала побелело, потом пошло пятнами. Он шагнул навстречу, остановился в двух шагах и сказал громко, на весь холл:
– Водителю в зале не место. – Вытянул руку и показал на выход. – Для водителей есть комната персонала. Там покормят.
Саксофон как раз взял паузу. Я услышала, как кто-то хмыкнул, как звякнул о бокал чей-то браслет. Жена Ремезова оглядела мою блузку сверху вниз, Никины подружки переглянулись.
Лицо обдало жаром, как бывает, когда на трассе откроешь капот. Ключи я сжала так, что бородка врезалась в ладонь. Кафе и «постой в сторонке», «наша таксистка» при гостях, а теперь вот это, на свадьбе, куда я везла его с пяти утра. А ведь он даже не знает, что стул мне поставил его отец.
– Кормить меня не надо, Елисей Борисович, – сказала я спокойно, но так, чтобы слышали все двадцать. – Своих водителей я кормлю сама. Все семь сейчас обедают за мой счёт в кафе через дорогу. Пойду к ним. Подача в двадцать три ноль-ноль, как договаривались.
Я повернулась и пошла к выходу. Спину держала прямо и считала шаги: двенадцать до двери.
За спиной Олег Ремезов переспросил кого-то вполголоса:
– Своих?
На парковке я села в «Мерседес» и положила обе ладони на руль, как на трассе. В салоне ещё тянуло кислым вином. Плакать не хотелось. Хотелось понять: неужели я опять промолчу, как в двадцать первом? Нет. Слова я сказала. Просто это был не мой праздник.
Минут через десять в стекло постучали. Боря, в пиджаке, тесном в плечах, красный и запыхавшийся.
– Аль. Мне администраторша сказала, жених гостью выставил и персоналом назвал. Это он тебя?
Я кивнула.
– Пойдём.
– Не пойду, Борь. У Ники праздник, не хочу портить.
– Аль, ты это. – Он открыл дверь и встал так, что закрыть её я бы уже не смогла. – Пойдём, я сказал. Сколько лет я тебя просил его не трогать. Хватит.
Стул справа от Бори и правда стоял. Я села, и почти сразу ведущий объявил слово отцу жениха. Ещё до первого танца, как положено.
Боря взял микрофон, покашлял в кулак.
– Я коротко. Сегодня весь кортеж, семь машин, возил вас с самого утра. Это подарок. От владелицы автопарка «Белая линия». У неё тридцать одна машина. А двадцать лет назад была одна «Нексия», подержанная, и девяносто тысяч в долг от брата. – Он посмотрел на меня. – Моя сестра, Алевтина. Которая четыре зимы возила Елисея на хоккей к половине седьмого. Спасибо тебе, Аля.
Зал захлопал. Не сразу, сначала неуверенно, потом громче. Олег Ремезов перестал хлопать первым, повернулся к зятю и сказал на весь стол:
– Своих, значит. Премиум-парк, сам выбирал. Понял.
Ника смотрела на мужа широко открытыми глазами.
– Это твоя тётя? – спросила она. – И ты её – в комнату персонала?
Елисей встал. Провёл ладонью по волосам, потом ещё раз. Подошёл ко мне через весь зал, и я видела, как у него дёргается щека.
– Тёть Аль. То есть Алевтина Павловна. Простите. Я не знал.
Чего именно он не знал? Что парк мой? Выходит, водителя из зала выгнать можно, а хозяйку уже нельзя. Но я кивнула. Ради Бори, ради Ники, ради этого вечера, который был не мой.
Потом было хорошо. Ника пересела ко мне и расспрашивала про «Нексию», её мать извинилась за свой взгляд у входа, а четверо гостей попросили визитку. К девяти вечера визиток у меня взяли одиннадцать. Боря налил мне бокал шампанского, и я выпила его до дна, за брата. Первый танец я смотрела уже из-за стола, из зала, и думала: ну вот и всё. Пять лет закончились за одну минуту у микрофона.
В половине одиннадцатого я вышла проверить машины. Михалыч уже стоял у входа, помахал мне. У бара Елисей с Гошей опрокидывали рюмки, и Елисей не сводил с меня глаз. Когда я была у дверей, он поставил рюмку и пошёл следом.
***
На парковке похолодало. Фонари гудели, под ногами хрустел гравий, из открытых окон ресторана долетала музыка. Елисей догнал меня у «Мерседеса». От него пахло водкой и чужим сладким парфюмом, галстук сполз набок.
– Довольна? – Он встал между мной и машиной. – Спектакль с папашей устроили. Ремезов весь вечер зовёт меня «Елисей Борисович» и ржёт. Ника со мной не разговаривает. Вы это заранее придумали, да?
– Спектакль устроил ты. У входа.
– Короче. – Он вынул руки из карманов и протянул ладонь. – Ключи от «мерса». Нику в отель повезу я сам. Красиво. Без тебя и без твоих Михалычей.
– Ты пил.
– Пару рюмок. И что? Тут три километра.
– Не дам.
Он шагнул ближе, почти вплотную. Я видела, как у него блестят глаза и как прилипла ко лбу прядь, выбившаяся из укладки.
– Ты мне всё равно никто, – сказал он тихо и с удовольствием, будто долго держал эти слова во рту. – Водила. Папаша за эту машину заплатил, значит, сегодня она моя. Ключи давай.
Вот оно. Кафе, «таксистка», рука, показывающая на выход, и теперь «никто». Кольцо брелока провернулось на пальце и остановилось. В голове стало пусто и ясно, как на трассе ночью, когда впереди ни одной фары. Открытка лежала в кармане жилетки, а жилетка висела в машине, прямо за его спиной.
– Папаша не платил, – сказала я. – Сто восемьдесят шесть тысяч за весь кортеж я перевела со своей карты. И ключи ты не получишь. Если я отдам руль пьяному, отвечать буду так же, как он: прав лишат обоих, штраф одинаковый. А в машине будет твоя жена. У этого «Мерседеса» сегодня ночью один водитель. Михалыч. Он трезвый и сидит на смене с половины одиннадцатого.
– Да ты вообще!
– Алевтина Павловна, – поправила я.
Я обошла его, не касаясь, и прямо на ходу набрала диспетчера.
– Лена, всем нашим у «Усадьбы»: ключи никому из гостей не давать. Никому. Даже жениху.
В зале было жарко и шумно. Я прошла к столу, где сидели Ника с отцом, и наклонилась, чтобы не кричать.
– Ника, Олег Викторович. В отель вас повезёт Михалыч, он у входа. Я выпила бокал за брата, сама за руль не сяду. А Елисей Борисович только что просил у меня ключи, хотел вести машину сам. Я не дала и не дам. Остальным водителям я тоже запретила.
Ника побледнела и оглянулась на дверь. Ремезов отставил рюмку.
Елисей вошёл следом, громко, на весь зал:
– Алевтина Павловна! Машину подавайте! Подарок же, отрабатывайте!
Кто-то засмеялся, но быстро осёкся. Я вернулась на свой стул справа от Бори и только потом ответила. Негромко, но в зале как раз стало тихо.
– Водителю в зале не место, Елисей. Ты сам сказал. А я сегодня в зале. Машина у входа, Михалыч ждёт.
Олег Ремезов поднялся первым.
– Ника, собирайся. Едем с Михалычем. – Он посмотрел на зятя долго, по-хозяйски. – А ты, Елисей, садись, куда скажут.
Ника обошла стол, наклонилась ко мне и поцеловала в щёку.
– Спасибо вам. За всё сразу.
Я видела через окно, как она первой села в «Мерседес», на заднее сиденье, и что-то сказала мужу. Елисей постоял, сунул руки в карманы и полез назад, рядом с ней. Михалыч закрыл за ними дверь, обошёл машину и сел за руль.
Белый «Мерседес» мигнул поворотником и выехал с парковки. Я смотрела ему вслед и чувствовала, как отпускает спину, позвонок за позвонком, будто я весь день держала на ней весь кортеж. Боря молча налил мне минералки и подвинул стакан.
– Аль, – сказал он, глядя в скатерть. – Прости меня. За пять лет.
– Ты-то при чём, Борь.
– При том, что это я просил тебя молчать.
Я сделала глоток. Вода была холодная, с пузырьками, и щипала язык. Мы с братом сидели в зале среди шума, и никто больше не показывал мне на выход.
***
Прошёл месяц. Елисей не звонил. Через неделю после свадьбы пришла одна эсэмэска: «Алевтина Павловна, извините за тот вечер». На «вы». Я ответила коротко: «Принято».
Олег Ремезов подписал с «Белой линией» договор: два микроавтобуса каждое утро развозят персонал его магазинов. Из одиннадцати визиток получилось четыре свадьбы до конца октября. А Ника приехала ко мне в офис сама, с тортом, заказала машину на бабушкин юбилей и долго разглядывала на стене фотографию той самой «Нексии». Боря теперь реже слышит сына, но говорит, что спит спокойно.
Бейдж я больше не прячу в карман. Если зовут в зал, сажусь в зале. Если нужно к машинам, выхожу к машинам. И ни за то, ни за другое мне больше не стыдно.
В субботу утром у меня опять был выкуп. Я села в белый «Мерседес», который пах свежей химчисткой, и опустила козырёк. Открытка лежала на месте: красная машинка, кривые буквы, «самый лутший вадитель». На свадьбу я его довезла, как и обещала девятилетнему мальчику в хоккейном шлеме. А со свадьбы его вёз другой водитель. Так и должно было случиться.
Я завела мотор. В девять пятнадцать меня ждала чужая невеста.
