Шашлык Виктор всегда мариновал в эмалированном ведре с отбитым краем. Ведро это жило у нас на даче лет пятнадцать, и выбросить его муж не давал: «Мясо в нём особенное получается». Я с этим ведром спорить давно перестала. Как и со многим другим.
В тот день Виктору исполнялось пятьдесят шесть. Гостей позвали своих, проверенных: Серёжу Ткачёва с Ларисой, Толика Белых со Светой. Двадцать с лишним лет дружили семьями, вместе ездили на Шарташ, вместе крестили детей, вместе встречали все Новые годы, кроме одного, когда у Толика была ветрянка.
С утра я напекла три противня. Пирог с капустой — для Серёжи, он его любит. Пирог с рыбой — для всех. И сладкий, с вишней из нашего же сада, — для именинника. Вишню я замораживала ещё в июле, перебирала каждую ягоду, косточки вынимала шпилькой, как учила мама.
Стол накрыли на веранде. Скатерть в мелкую клетку, огурцы с грядки, Ларисина селёдка под шубой, Светины пирожки с ливером. Виктор возился у мангала, командовал Серёжей, Толик открывал бутылки. Женщины болтали в тени.
— Галь, ты похудела, что ли? — спросила Света, когда я вынесла первую тарелку.
— Да куда там, — отмахнулась я. — Наоборот. Весной на восемь кило поправилась, всё никак не сброшу.
— Ой, да брось ты, — сказала Лариса. — В нашем возрасте худеть вредно. Лицо поплывёт.
Мне было пятьдесят три. Я двадцать восемь лет проработала технологом на хлебокомбинате, и из этих двадцати восьми лет я, кажется, ни одного дня не была худой. Мама была крупная, бабушка была крупная. Я не стеснялась. Ну, почти не стеснялась.
Ближе к вечеру, когда шашлык был съеден, а песни ещё не начались, я пошла за вишнёвым пирогом. Несла его на большом деревянном подносе, торжественно, со свечками. Пятьдесят шесть свечек не влезло бы, поэтому я воткнула две, цифрами — пятёрку и шестёрку.
Ступенька на веранде у нас давно расшаталась. Я сто раз просила Виктора её прибить. Он сто раз отвечал: «В выходные». И вот я наступила на неё, нога поехала, поднос накренился. Я не упала — нет. Я как-то извернулась, выставила локоть, присела на одно колено, поднос удержала. Только пирог съехал к краю, и пятёрка завалилась на бок.
Секунду было тихо. А потом Виктор захохотал.
— Да кому нужна эта каракатица? — сказал он громко, на всю веранду, и хлопнул Серёжу по плечу. — Кроме меня, конечно! Я святой человек, мужики. Святой! Мне памятник при жизни положен.
Серёжа засмеялся. Толик засмеялся. Лариса засмеялась громче всех — у неё смех такой, раскатистый, как будто посуду роняют. Только Света не засмеялась. Она встала, подошла и забрала у меня поднос.
— Галя, ты не ушиблась? — спросила она тихо.
— Нет, — сказала я. — Всё хорошо.
Я поправила пятёрку. Зажгла свечки. Виктор задул их с одного раза, все захлопали. А я пошла на кухню мыть посуду, потому что посуды было много, и потому что мне не хотелось, чтобы кто-нибудь видел моё лицо.
***
Кухня на даче у нас крошечная. Раковина стоит прямо под окном, а окно выходит на угол дома, туда, где у Виктора стоит лавочка «для перекуров». Летом окно всегда открыто, иначе от плиты не продохнуть.
Я намыливала тарелки и слышала, как за углом скрипнула лавочка. Потом чиркнула зажигалка.
— Ну ты, Витёк, сегодня дал, — сказал Серёжа. — Каракатица! Я чуть не подавился.
— А что, не так? — Виктор хмыкнул. — Ты посмотри на неё. Ходит, как утка. На ровном месте падает. Я с ней двадцать девять лет живу, Серёга. Двадцать девять! Мне медаль надо.
— Так разведись, раз медаль, — хохотнул Серёжа.
— Разведись, — передразнил Виктор. — Умный какой. А жить я где буду? У тебя в гараже?
— А что, у вас квартира разве не общая?
— В том и дело, что нет. Трёшка на Белинского — её. От родителей досталась, по наследству. Я там двадцать лет прописан, ремонт сам делал, ванную своими руками клал, а по бумагам — ноль. Я никто. Уйду — уйду с чемоданом.
Я замерла с тарелкой в руках. Вода текла, и я её выключила, чтобы лучше слышать.
— Ну так а дача? — спросил Серёжа.
— Дачу в браке покупали, тут половина моя. Но что дача? Сарай с грядками. — Виктор затянулся. — Нет, я по-умному сделаю. Я её уговорю дарственную на долю в квартире написать. Половину на меня. Скажу — мало ли что, наследство потом, нотариусы, морока. Она ж доверчивая. Подпишет. А там уже можно и разговаривать.
— А Оксанка-то в курсе? — Серёжа понизил голос, но окно было рядом, и я всё равно услышала.
— Оксанка ждёт, — сказал Виктор. — Оксанка у меня понимающая. Сорок два года, фигура — во. Не то что эта.
Они засмеялись. Потом скрипнула лавочка, шаги ушли обратно на веранду.
Я стояла у раковины. Тарелка была мокрая и скользкая, я держала её двумя руками и боялась выронить. Мне почему-то казалось очень важным не разбить именно эту тарелку. Она была из маминого сервиза, с синей каёмкой.
Я её не разбила. Я её домыла, вытерла и поставила в шкафчик. Потом домыла всё остальное. Потом вышла на веранду, и Лариса спросила:
— Галь, ты чего такая бледная?
— Устала, — сказала я. — Давление, наверное.
— Ну так сядь, посиди. Витя, налей жене!
— Ей нельзя, — сказал Виктор. — Ей потом плохо. Правда, Галюнь?
Он улыбался. Он улыбался мне, как улыбался двадцать девять лет. И я вдруг поняла, что не знаю, сколько из этих двадцати девяти лет он улыбался по-настоящему.
***
Ночью я не спала. Виктор храпел рядом, раскинувшись на две трети кровати, а я лежала на краешке и смотрела в потолок. Там была трещина, похожая на реку. Я её сто раз видела, но никогда не замечала, что у неё есть приток.
Оксана. Я знала одну Оксану — диспетчера из его транспортной конторы. Видела её на прошлогоднем корпоративе, куда жён приглашали. Худенькая, с короткой стрижкой, звонкий голос. Она тогда подошла ко мне и сказала: «Ой, а Виктор Палыч про вас столько рассказывает!» Я ещё подумала — какая милая девочка.
Утром Виктор встал в хорошем настроении. Насвистывал, жарил себе яичницу на сале. Я сидела за столом и пила чай.
— Галюнь, — сказал он, не оборачиваясь. — Я тут подумал. Мы ж не молодеем. Мало ли что. Надо бы с квартирой порядок навести.
Я поставила чашку.
— Какой порядок?
— Ну, бумаги. Вот если с тобой, не дай бог, что — мне потом полгода по нотариусам бегать. А Кирюха в Питере, ему не до того. Давай оформим половину на меня. Дарственную. Там делов — на час. Серёга говорит, у него знакомая нотариус, без очереди примет.
Он говорил это так легко. Так буднично. Как будто просил передать соль.
— Подумаю, — сказала я.
— А чего думать? — Он повернулся, со сковородкой в руке. — Галь, ну мы ж семья. Ты что, мне не доверяешь?
— Доверяю, — сказала я. — Просто подумаю.
Он пожал плечами и вернулся к яичнице. А я пошла в сад и долго стояла у вишни. Вишню сажал мой папа. Дачу мы с Виктором купили уже после его смерти, но саженец папа подарил нам на новоселье, ещё на старую квартиру, и Виктор потом сам перевёз его сюда. Я помню, как он копал яму и говорил: «Будет у нас, Галька, свой сад».
Куда это всё делось? Когда?
Я сорвала с ветки последнюю, перезревшую ягоду, которую не заметила в июле. Она была тёмная, почти чёрная, и брызнула соком мне на пальцы. Я долго оттирала руку о фартук, а пятно всё равно осталось — бурое, как от йода. Так оно и сходило потом неделю.
***
В понедельник я позвонила Тамаре. Мы с Тамарой учились в одной группе в техникуме, потом она ушла с хлебокомбината в регистрационную службу и проработала там двадцать лет, а теперь сидела в МФЦ на Ленина. Документы, сделки, выписки — это всё было её.
— Том, можешь меня проконсультировать? Только между нами.
— Галь, у тебя голос какой-то. Что случилось?
Мы встретились в обед в кафешке напротив МФЦ. Я рассказала всё. Про каракатицу, про лавочку, про Оксану, про дарственную. Тамара слушала и мешала ложечкой кофе, хотя сахар туда не клала.
— Значит, так, — сказала она, когда я закончила. — Слушай внимательно. Квартира на Белинского тебе досталась по наследству. Так?
— Так. От мамы.
— Всё, что получено по наследству или в дар, — это твоё личное. Не совместное. При разводе не делится. Вообще. Хоть он там сорок лет прописан.
— А прописка? Он же там прописан.
— Прописка — это не собственность, Галя. Это просто отметка, где человек живёт. Если вы разведётесь, он станет бывшим членом семьи собственника. А бывший член семьи права пользоваться твоей квартирой не сохраняет. Если сам не выпишется — через суд выпишут. Это обычное дело, суды такое пачками решают.
— А ремонт? Он говорит, ванную сам клал.
Тамара фыркнула.
— Ванную. Галь, чтобы он мог что-то требовать за ремонт, надо доказать, что этот ремонт стоимость квартиры прям сильно увеличил. Капитально. Перепланировка, пристройка, вот это всё. Плитка в ванной — это не то. Да и ты сама вспомни, на чьи деньги та плитка куплена.
— На мои, — сказала я. — С премии.
— Ну вот.
Я помолчала.
— А если я подпишу дарственную?
— Тогда половина станет его. Насовсем. Дарение назад не отыграешь, только в очень редких случаях. И тогда он сможет свою половину продать кому угодно. Хоть Оксане своей. И будешь ты жить в одной квартире с чужими людьми.
Она отставила кофе и посмотрела на меня.
— Галка. Он поэтому и торопится. Он прекрасно знает, что сейчас у него нет ничего. А с дарственной у него будет полквартиры в центре. Это ж миллионов шесть, если не больше.
— Шесть, — повторила я. — Он меня при друзьях каракатицей назвал. За шесть миллионов.
— Он тебя за шесть миллионов двадцать лет терпит, — сказала Тамара жёстко. — Извини. Но ты сама просила честно.
Я кивнула. Глаза щипало, но я не стала плакать в кафешке напротив МФЦ. Не та обстановка.
— Что мне делать, Том?
— Ничего не подписывать. Это первое. А второе — сама решай. Я тебе не советчик.
***
Решать я не торопилась. Две недели я жила, как жила. Варила Виктору суп, гладила рубашки, ездила на работу. Он ещё дважды заводил разговор про дарственную. Второй раз — уже с раздражением.
— Галь, я не понимаю, в чём проблема? Ты что, думаешь, я тебя выгоню?
— Не думаю, — сказала я.
— Тогда чего тянешь?
— Некогда, Вить. Отчёты на работе.
Он хлопнул дверцей холодильника.
В те же дни я записалась в бассейн. Сама не знаю зачем. Просто шла мимо Дворца спорта, увидела объявление: «Аквааэробика для женщин 50+. Набор группы». И зашла.
Тренером была Нина Аркадьевна, маленькая, сухая женщина лет шестидесяти пяти, с выправкой бывшей спортсменки. Она оглядела меня с головы до ног и сказала:
— Плавать умеете?
— По-собачьи, — честно сказала я.
— Ничего. Научим. Купальник есть?
— Есть. Старый.
— Сойдёт старый. Вода не смотрит, какой на вас купальник.
На первом занятии я стояла в воде по грудь и чувствовала себя ужасно. Вокруг были такие же женщины, как я, — крупные, немолодые, кто с больной спиной, кто с коленками. Но они смеялись, перекрикивались, и я в какой-то момент тоже засмеялась, когда пыталась сделать «велосипедик» на нудле и ушла под воду с головой.
После занятия Нина Аркадьевна подошла ко мне.
— Вы чего такая зажатая? Как будто вас кто-то в воду силой загнал.
— Да так, — сказала я. — Неуклюжая я. Муж говорит — каракатица.
Нина Аркадьевна подняла бровь.
— Каракатица? А вы знаете, как каракатица плавает?
— Нет.
— Красиво, — сказала она. — Очень красиво. У неё по бокам такие плавники, как юбка, волной ходят. Она в воде как будто танцует. И цвет меняет за секунду — под камень, под песок, под что угодно. Умнейшая тварь. На суше она, может, и смешная, это да. Так её на суше никто и не видел.
Я засмеялась.
— Это вы меня утешаете.
— Я вас не утешаю, — сказала Нина Аркадьевна. — Я вам факт сообщаю. Приходите в четверг. Будем из вас каракатицу делать. Настоящую.
***
Я ходила в бассейн два раза в неделю. Виктор сначала не замечал, потом заметил.
— Это ты куда по вторникам шастаешь?
— В бассейн.
— В бассейн? Ты? — Он засмеялся. — Ну-ну. Смотри там воду всю не вытесни.
Я ничего не ответила. Я теперь вообще мало ему отвечала.
А потом, в начале сентября, я нашла переписку. Я не искала, честное слово. Виктор оставил телефон на кухонном столе, когда пошёл в душ, и телефон засветился. Сообщение от «Оксана Диспетчер»: «Ну что, подписала? Сколько можно уже?»
Я взяла телефон. Код был — год рождения нашего сына. Виктор никогда не отличался фантазией.
Там было много всего. Переписка за полгода. Фотографии, которые я не стала рассматривать. И сообщения. «Потерпи, зая, скоро всё решу». «Она не хочет подписывать, тянет». «Если не подпишет — надавлю. Скажу, что болею, что мне надо гарантии». «Каракатица моя опять в бассейн попёрлась, представляешь».
Каракатица моя.
Я положила телефон обратно, экраном вниз. Вода в ванной ещё шумела. Я села на табуретку и стала ждать.
Он вышел в халате, с полотенцем на шее. Увидел меня и остановился.
— Ты чего тут сидишь?
— Вить, — сказала я. — Собери, пожалуйста, вещи.
— Чего?
— Вещи. Свои. Я тебе чемодан достала, он в прихожей. И сумку. Спортивную.
Он стоял и моргал.
— Ты что, с ума сошла?
— Нет. Я твою переписку с Оксаной прочитала. Ты телефон оставил.
Секунды три он молчал. Потом лицо у него стало красное, потом белое.
— Ты лазила в мой телефон?!
— Он сам загорелся, — сказала я. — «Ну что, подписала?» Это Оксана спрашивает. Про дарственную.
Виктор открыл рот, закрыл, снова открыл.
— Галя, это не то, что ты думаешь.
— А что я думаю?
— Это… это шутка. Мы с ней так шутим. Она вообще замужем!
— Ну, тогда пусть муж её и подписывает, — сказала я. — Вить, я всё слышала ещё на даче. Про каракатицу. Про медаль. Про то, что ты меня уговоришь и что я доверчивая. Окно на кухне было открыто.
Тут он сел. Прямо на табуретку напротив, в халате, с мокрыми волосами. И я впервые за долгое время увидела его по-настоящему. Немолодой мужчина с животиком, с залысинами, с полотенцем на шее. Не страшный. Просто чужой.
— И что теперь? — спросил он. — Выгонишь? Я тут двадцать лет прописан, между прочим.
— Знаю.
— Я ванную тут клал!
— На мою премию.
— Я в суд пойду!
— Иди, — сказала я спокойно. — Квартира наследственная. Это моё личное имущество, оно не делится. А с регистрации тебя суд снимет, если сам не выпишешься. Бывший член семьи собственника права на квартиру не сохраняет. Я узнавала.
Он посмотрел на меня так, будто у меня выросла вторая голова.
— Ты… узнавала?
— Узнавала. Две недели назад. Пока ты меня дарственную подписать уговаривал.
— Да кому ты нужна будешь! — вдруг закричал он. — Каракатица! В пятьдесят три года! Одна! Ты ж без меня пропадёшь, ты ж гвоздь забить не можешь!
— Ступеньку ты тоже три года не прибивал, — сказала я. — Так что разницы не замечу.
Он вскочил, ушёл в комнату. Хлопали дверцы шкафа, падали вешалки. Через сорок минут он стоял в прихожей с чемоданом, сумкой и пакетом из «Магнита», куда запихал зимние ботинки.
— Ты пожалеешь, — сказал он. — Приползёшь ещё.
— Ключи оставь, — сказала я.
Он швырнул ключи на тумбочку. Они проехали по лакированной поверхности и упали на пол. Дверь хлопнула так, что в серванте звякнули рюмки.
Я подняла ключи. Положила их в вазочку на тумбочке. Потом пошла на кухню, налила себе чаю, села за стол. И просидела так, наверное, час. Не плакала. Просто сидела. В квартире было очень тихо, и тишина эта была какая-то новая. Не пустая. Просторная.
***
Дальше было скучно и долго, как всегда бывает с разводами. Виктор уехал к Оксане. Через неделю позвонил сын, Кирилл, из Питера.
— Мам, папа звонил. Говорит, ты его выгнала ни за что. Это правда?
— Не ни за что, Кирюш.
— А за что?
Я рассказала. Без подробностей, но рассказала. Про дарственную, про Оксану. Про каракатицу говорить не стала — было стыдно, как будто это меня назвали чем-то неприличным, а не он сказал неприличное.
Кирилл долго молчал.
— Мам, — сказал он наконец. — Ты молодец. Я серьёзно. Если что надо — говори. Денег надо?
— Не надо, сынок. Я работаю.
На развод Виктор подал сам. Видимо, Оксана торопила. В заявлении он потребовал раздела имущества: половину дачи, половину машины. И — я даже не удивилась — компенсацию за «неотделимые улучшения» в квартире. Ванная, кухонный гарнитур, натяжные потолки.
Я наняла юриста. Молодой парень, Тамара посоветовала. Он прочитал заявление и хмыкнул.
— Натяжные потолки, — сказал он. — Это неотделимое улучшение, да. Но, во-первых, надо доказать, что они делались на общие деньги, а не на ваши личные. Во-вторых, что они существенно увеличили стоимость квартиры. Натяжной потолок квартиру на Белинского дороже не делает. Это смешно.
— А дача?
— Дача — да. Куплена в браке, значит совместная. Половина его. Тут спорить бесполезно. Машина тоже.
— Машина на нём, он на ней ездит, — сказала я. — Пусть забирает.
— Тогда за вашу половину машины вам положена компенсация. Можно зачесть в счёт дачи.
Мы так и сделали. Машину Виктор оставил себе. Дачу продали — мне было её жалко до слёз, но держать её одной было не под силу, а выкупить его половину я не могла. Деньги поделили, с вычетом моей доли за машину. Про потолки суд Виктору отказал. С регистрации его сняли в декабре, тоже через суд — сам выписываться он не захотел, ходил на заседания и рассказывал судье, что ему негде жить.
— У вас есть другое жильё? — спросила судья.
— Нет! Я двадцать лет там жил!
— А где вы проживаете сейчас?
Виктор замялся.
— У знакомой.
— Значит, есть где проживать, — сказала судья и что-то записала.
Последнее, что я забрала с дачи перед продажей, была вишня. Я выкопала её сама, с землёй, обернула корни мешковиной и отвезла к Тамаре — у неё был участок в Арамили. «Пусть у тебя растёт, — сказала я. — Мне сажать некуда». Тамара обняла меня прямо на грядке.
***
Зимой я впервые проплыла двадцать пять метров кролем. Нина Аркадьевна стояла на бортике со свистком и, когда я доплыла, сказала:
— Ну вот. А говорила — каракатица.
— Так вы ж сами сказали, что каракатица — это комплимент.
— Сказала. Но теперь ты не каракатица. Теперь ты дельфин. Только толстенький.
Я хохотала так, что наглоталась хлорки.
Я похудела, конечно. Не сильно — на одиннадцать килограммов за год. Худой я так и не стала, да и не хотела. Но спина перестала болеть, я перестала задыхаться на лестнице, и юбки, которые я пять лет держала в шкафу «на потом», вдруг оказались мне впору.
А ещё в феврале я взяла первый заказ на торт.
Это получилось случайно. На работе у нас уходила на пенсию начальница цеха, и я испекла торт — медовик, по маминому рецепту, только с моими доработками: с прослойкой из облепихи и сметанным кремом. Все ахнули. А через неделю мне позвонила незнакомая женщина и сказала: «Мне ваш телефон дали. Можно мне такой же, на юбилей мужа?»
Потом позвонила ещё одна. Потом ещё. Кирилл, когда узнал, завёл мне страничку в интернете, сфотографировал торты на телефон, и заказы пошли каждую неделю. К лету я пекла по пять-шесть тортов в неделю, по вечерам и выходным. На хлебокомбинате я осталась — там стаж, там коллектив, — но вечера мои теперь пахли не одиночеством, а ванилью и жжёным сахаром.
Виктор звонил дважды. Первый раз — в марте, спросил, не осталось ли у меня его удочек. Удочки остались, я отдала их через Серёжу. Второй раз — в мае, поздно вечером, явно выпивший.
— Галь. Ты как там?
— Хорошо, Вить.
— А я вот… — Он помолчал. — Я вот тут подумал. Может, зря мы всё это.
— Не зря, — сказала я. — Спокойной ночи.
И положила трубку.
От Серёжи я узнала, что Оксана его выгнала ещё в апреле. Как только стало ясно, что ни полквартиры, ни денег за потолки не будет, а будет только Виктор с чемоданом и половиной дачных денег, Оксана быстро вспомнила, что у неё муж, который, оказывается, никуда не уходил. Виктор снимал комнату на Эльмаше и, по словам Серёжи, сильно сдал.
— Ты на него не держи зла, Галь, — сказал Серёжа. — Дурак он. Но не злой.
— Я не держу, — сказала я. — Я его просто не держу больше. Это разное.
***
В конце сентября позвонила Лариса.
Мы с ней не общались весь год. После развода как-то само собой получилось, что Ткачёвы остались «Витиными друзьями», а Белых — «Галиными». Света звонила мне каждую неделю, приезжала на пироги, ходила со мной в бассейн, когда отпускала спина. А Лариса пропала.
— Галочка, привет, — сказала она каким-то не своим голосом. — Слушай, тут такое дело… У нас с Серёжей серебряная свадьба через две недели. Двадцать пять лет. Мы в «Уральских пельменях» зал сняли. И я торт хотела заказать. Мне подруга дала телефон, говорит — лучший медовик в городе, у неё на работе все от него с ума сходят. Я звоню, а это… это ты.
— Я, — сказала я.
— Галь, я не знала. Честное слово. Но раз уж так… Возьмёшься?
Я помолчала.
— Возьмусь, Лар. Сколько человек?
— Сорок. Ну, может, сорок пять.
— Трёхъярусный, значит. Какую надпись?
Она продиктовала. А потом вдруг сказала:
— И это… Приходи сама. Не просто торт привезти, а приходи. Посиди с нами. Пожалуйста.
— А Витя будет?
Лариса замялась.
— Будет. Серёжа его позвал. Они ж с армии друзья. Но если ты не хочешь…
— Посмотрим, — сказала я.
***
Я пришла.
Сначала думала — не пойду. Отдам торт администратору и уеду. Но в пятницу Света приехала ко мне с двумя пакетами и сказала: «Галка, если ты не пойдёшь, я тебя за волосы притащу». В пакетах было платье. Синее, приталенное, по колено. Света его купила на распродаже «на себя», а оно оказалось ей велико.
— Оно мне тоже велико будет, — сказала я.
— Меряй, говорю.
Платье село как влитое. Я стояла перед зеркалом в прихожей и не узнавала себя. Нет, лицо было моё. Морщины мои, подбородок мой, волосы, которые я весной впервые за десять лет постригла коротко и перестала красить в «каштан». Седина оказалась красивой, серебристой. Мастер в парикмахерской сказала: «Вы зря её прятали».
Но стояла я по-другому. Я не сутулилась. Не прятала руки. Не втягивала живот. Я просто стояла и смотрела на себя.
— Ну вот, — сказала Света. — А то — каракатица.
Торт мы везли вдвоём, на Светиной машине, Толик за рулём. Три яруса, медовый, с облепихой. Сверху — две фигурки из мастики, жених и невеста, и надпись: «Серёже и Ларисе — 25 лет вместе». Я украсила его сахарными цветами, которые лепила всю ночь, — ромашки, потому что Лариса любит ромашки.
В зал мы вошли, когда гости уже сидели. Толик с одной стороны держал коробку, я с другой. И я сразу увидела Виктора.
Он сидел в углу стола, рядом с какими-то Серёжиными сослуживцами. В той же рубашке, которую я ему гладила два года назад на чей-то юбилей. Рубашка была мятая. Он постарел. Как будто не год прошёл, а пять. Похудел, но нехорошо, лицо осунулось, под глазами мешки.
Он тоже меня увидел. Поднял голову — и замер. И я видела, как он не может понять, кто это. Секунду, две. А потом понял. Рот у него приоткрылся.
Мы поставили торт на отдельный столик. Официантки ахнули, кто-то из гостей начал снимать на телефон. Лариса вскочила, подбежала ко мне.
— Галочка! Господи, какая красота! Это ты сама?
— Сама.
— Галь… — Она взяла меня за руки и вдруг всхлипнула. — Галь, прости меня. За тогда. За дачу. Я так ржала, как дура последняя. Мне потом так стыдно было, ты не представляешь. Я поэтому и не звонила. Не знала, как в глаза смотреть.
— Да ладно, Лар, — сказала я. — Год прошёл.
— Нет, не ладно. — Она вытерла глаза. — Ты посмотри на себя. Ты ж… ты ж совсем другая.
— Я та же, — сказала я. — Просто без него.
Серёжа тоже подошёл. Неловко обнял, похлопал по спине.
— Галка. Ну ты даёшь. Садись к нам, садись. Вот сюда, рядом с Ларкой.
Меня посадили во главу стола, рядом с юбилярами. Напротив — Света с Толиком. Наискосок, через три человека, — Виктор. Я на него не смотрела. Но чувствовала, что он смотрит на меня весь вечер.
За столом никто не шутил. Ни про меня, ни про каракатиц, ни про кого. Тамада, бойкая женщина в блёстках, попыталась было устроить конкурс «Кто из гостей дольше всех женат», и все как-то сразу замолчали и заговорили о другом. Серёжа Ткачёв, который год назад хохотал на весь сад, теперь подкладывал мне салат и спрашивал, сколько стоит такой торт и можно ли заказать ему на работу.
Потом были тосты. Толик сказал про дружбу. Светины слова были про любовь. А потом встал Серёжа.
— Я хочу сказать, — начал он и откашлялся. — Двадцать пять лет — это много. Это очень много. И я вот что понял за эти двадцать пять лет. Жену надо беречь. Вот прям беречь. Потому что если не беречь — она уйдёт. И станет такой красивой, что ты потом локти кусать будешь.
Все засмеялись. Все, кроме Виктора. Он сидел и смотрел в тарелку.
— За жён! — сказал Серёжа. — И за Галку — отдельно. Галка, прости нас, дураков.
Я подняла бокал. С соком — за рулём была не я, но пить мне не хотелось.
***
Виктор подошёл ко мне в конце вечера, когда я вышла в фойе одеваться. Он стоял у гардероба и мял в руках свою кепку.
— Галь, — сказал он. — Можно тебя на минуту?
— Можно.
Мы отошли к окну. За окном шёл первый в этом году снег, мокрый, сентябрьский, тут же таявший на асфальте.
— Ты хорошо выглядишь, — сказал он.
— Спасибо.
— Правда. Я тебя не узнал сначала. — Он помолчал. — Галь. Я ведь всё понял. Честно. Я дурак был. Оксанка эта… она ж меня просто использовала. Ей квартира нужна была, а не я.
— Ты ей тоже не я был нужен, — сказала я. — Тебе тоже квартира нужна была.
Он поморщился.
— Ну зачем ты так.
— А как, Вить? Ты меня двадцать девять лет терпел ради трёшки на Белинского. Ты сам сказал. Я слышала.
— Да я спьяну! Ну ляпнул, ну с кем не бывает!
— С тобой бывает. Со мной — нет.
Он опустил голову. Покрутил кепку.
— Галь. Может, попробуем ещё раз? Я изменился. Я правда изменился. Я бросил курить, между прочим. Ступеньку тебе прибью. Хочешь — в бассейн с тобой ходить буду.
Я посмотрела на него. И мне вдруг стало его жалко — по-настоящему, по-человечески жалко. Как жалко чужого старика на остановке, который никак не может разобраться с турникетом. Но жалость — это было не то. Совсем не то.
— Вить, — сказала я. — Ты знаешь, как каракатица от врагов спасается?
Он моргнул.
— Чего?
— Каракатица. Она, когда ей угрожают, выпускает облако чернил. Враг тычется в это облако, ничего не видит. А каракатица в это время уплывает. И цвет меняет. И её уже не найти.
— Галь, ты о чём вообще?
— О том, что я своё облако уже выпустила. Год назад. И уплыла. Назад не вернусь.
Я надела пальто. Застегнулась. Он стоял и смотрел на меня, и я видела, как он хочет что-то сказать, но не может найти слов. Двадцать девять лет он находил слова очень быстро. А сейчас не мог.
— Удачи тебе, Вить, — сказала я. — Правда. Без злости.
Света с Толиком ждали на улице, у машины. Снег падал на Светину шапку и сразу таял.
— Ну что? — спросила Света. — Что он хотел?
— Обратно хотел.
— А ты?
— А я домой хочу. У меня завтра два торта.
Света засмеялась и открыла мне дверцу. И мы поехали по мокрому городу, и я смотрела в окно на огни, и мне было легко. Так легко, как не было, наверное, никогда.
***
Через неделю мне позвонила Лариса. Сказала, что Виктор после банкета напился и до утра сидел у них на кухне, рассказывал Серёже, какая я была хорошая жена и как он всё профукал. Что Серёжа ему сказал: «Витёк, ты сам свою жену при нас каракатицей обозвал. При всех. Мы ржали, как кони, потому что дураки. А ты не дурак, ты подлец. Это разное».
— Он так и сказал? — спросила я.
— Так и сказал. А потом они поругались, и Витька ушёл. Галь, ты не думай, Серёжа с ним не перестал дружить. Просто… ну, по-другому теперь.
— Пусть дружат, — сказала я. — Мне-то что.
А весной я съездила к Тамаре в Арамиль. Вишня прижилась. Стояла вся в цвету, белая, пушистая, гудела пчёлами. Тамара сказала, что осенью первый урожай будет мой, а я сказала, что испеку из него пирог и привезу ей половину.
Нина Аркадьевна, кстати, до сих пор называет меня «наш дельфин». А новеньким в группе, которые жмутся у бортика и стесняются своих купальников, я рассказываю про каракатиц. Что на суше они, может, и смешные. Но на суше их никто и не видел по-настоящему.
***
Вот такая история. Галина не стала мстить, не стала ничего доказывать — просто ушла туда, где её не унижают. А Виктор остался с мятой рубашкой и запоздалым «я всё понял».
А теперь вопрос, на котором, я уверена, мы с вами разойдёмся. Должна ли жена прощать мужа, который после почти тридцати лет брака сказал при друзьях одну злую фразу, а потом искренне раскаялся? Или одной такой фразы достаточно, чтобы понять о человеке всё? И кто, по-вашему, виноват больше — сам Виктор или друзья, которые тогда смеялись вместе с ним? Пишите в комментариях, мне правда важно ваше мнение.
Если история отозвалась — подписывайтесь, чтобы не пропустить новые. Здесь каждый день истории из жизни, после которых хочется поспорить.
