Катя еще не срезала ценник с новой темно-синей куртки, когда Олег, не разуваясь, прошел на кухню и остановился над стулом, на спинке которого висел магазинный пакет. Из пакета торчал рукав с картонной биркой, и Олег смотрел на этот рукав так долго, что Миша за столом перестал болтать ногой.
Весь вечер Олег простоял в пробках на развязке, а начальник с понедельника обещал перевести остаток зарплаты и третий день писал одно и то же: бухгалтерия задерживает, потерпи. Телефон в руке Олега дергался от новых сообщений, и он сунул его в карман, не читая.
– Это что? – спросил он и кивнул на пакет.
– Куртка, – ответила Катя, не отрываясь от родительского чата, где классная руководительница требовала до среды сдать деньги на экскурсию.
– Я вижу, что куртка. Я спрашиваю, откуда деньги.
– Купила на свои, Олег.
Он дернул пакет за ручки, и куртка вывалилась на пол вместе с биркой. Олег поднял ее за воротник и коротко засмеялся, разглядывая цифры.
– На свои, значит. На семью денег не хватает, а куртку ты себе новую купила!
Миша положил ручку поперек тетради. Он привык, что родители спорят из-за бензина и счетов за свет, но отец еще никогда не разговаривал с матерью таким голосом, каким разговаривают с продавщицей, которая обсчитала на кассе.
Катя медленно перевернула телефон экраном вниз.
– Ты сейчас при ребенке это обсуждаешь? – спросила она.
– А что такого? Пусть знает, почему у нас вечно пусто! Я с шести утра в фургоне, мне зарплату кусками кидают, а дома, оказывается, обновки!
Он швырнул куртку на подоконник, она соскользнула и шлепнулась рукавом в мокрое пятно возле мусорного ведра. Катя вскочила так резко, что стул проехал ножками по плитке.
– Подними! – крикнула она.
– Сама поднимешь, ты ж у нас при деньгах!
Катя схватила с плиты его тарелку с макаронами и котлетой, которую держала под крышкой, чтобы не остыло, и с размаху грохнула ее в раковину. Тарелка раскололась на две половины, котлета отскочила на решетку слива, а Миша прижал тетрадь к груди, как будто ее тоже могли разбить.
– Вот твой ужин! Ешь! Ты же один нас тут кормишь, тебе положено!
Олег шагнул к раковине, сам не зная зачем, то ли за тарелкой, то ли к жене. И тут Миша молча поднял куртку с пола и повесил ее на спинку маминого стула, вытерев мокрый рукав о собственные спортивные штаны.
– Мам, мне к тете Ире собираться? – спросил он будничным голосом, каким спрашивают, брать ли сменку. – Пижаму брать или я на одну ночь?
Олег так и остался стоять у раковины с протянутой рукой. Сын спрашивал про пижаму спокойно и деловито, словно этот порядок был заведен давно, и Олег никак не мог вспомнить, когда именно он у них завелся.
– Бери пижаму, – сказала Катя. – И зарядку не забудь, в прошлый раз оставил.
Она уже набирала номер сестры и говорила в трубку ровно, без всхлипов, как будто записывалась к терапевту.
– Ира, Миша побудет у тебя до завтра? Да, прямо сейчас. Потом расскажу.
– Ты из-за одной фразы спектакль устраиваешь? – спросил Олег, когда она положила телефон.
– Я из-за одной фразы перестала делать вид, что у нас все нормально.
Миша протиснулся мимо отца в узком коридоре с рюкзаком на одном плече и ни разу на него не посмотрел. Олег посторонился, задел плечом вешалку, и с крючка упала его старая рабочая куртка с засаленными манжетами, которую так никто и не поднял.
Ирина открыла дверь раньше, чем Катя успела позвонить второй раз, потому что Миша еще из лифта написал ей короткое сообщение: тетя Ира, только ничего не спрашивай. Она глянула на племянника, потом на сестру и молча забрала у Кати пакет с курткой, который та зачем-то схватила со стула, уходя.
Миша сразу ушел в маленькую комнату и прикрыл за собой дверь. Катя села на пуфик в прихожей прямо в пальто и разревелась громко, некрасиво, с икотой, так что Ирина сначала кинулась проверять, плотно ли закрыта дверь в комнату.
Потом она сунула сестре рулон бумажных полотенец и села рядом на обувную полку.
– Опять считал? – спросила Ирина.
– Он сыну объяснил, что это я виновата, что у нас денег нет! При Мише, Ира! Бирку мне в лицо тыкал!
– А ты ему сказала, сколько сама приносишь?
Катя оторвала сразу три полотенца и высморкалась. Пять дней в неделю она сидела на ресепшене в стоматологии, а по вечерам вела таблицы заказов для интернет-магазина знакомой, и деньги за эти вечера давно уходили туда же, куда и зарплата, только об этом никто не спрашивал.
– Он знает, сколько я получаю. Он просто уверен, что его деньги идут на семью, а мои куда-то испаряются.
Ирина не стала поддакивать, потому что слишком хорошо знала сестру: Катя могла полгода молчать, а потом вывалить на человека все сразу, с датами и суммами.
– Кать, а ты ему хоть раз нормально показывала, за что сама платишь?
– В сентябре показывала! Он сказал, раз я сама набрала смен, то сама и решаю, куда тратить. Вот я и решила!
– Сколько она стоила? – Ирина кивнула на пакет.
– Девять восемьсот.
Ирина присвистнула и потянула куртку из пакета, чтобы посмотреть подклад.
– Могла бы и подешевле найти.
– Могла! – Катя вскочила с пуфика. – У дешевых молния через месяц расходится, а в старой у меня рукава промокают, пока я до остановки дойду! Я в ней хожу и считаю, сколько еще до зимы осталось!
Она осеклась на середине фразы и уставилась на сестру.
– Ира, а я перед тобой-то почему оправдываюсь?
– Вот и мне интересно, – сказала Ирина.
Дверь комнаты приоткрылась, и Миша вышел с телефоном в руке. Он протянул его матери экраном вверх, и Катя прочитала сообщение от отца, пришедшее пять минут назад: Миша, скажи маме, чтобы не настраивала тебя против меня, я просто попросил ее не тратить лишнего.
Катя перечитала его дважды и вернула телефон сыну.
– Ты ему ответил?
– Нет. Я не знаю, что писать. Он же не только про куртку говорил.
Ирина перестала крутить в пальцах оторванную бирку.
– А про что еще, Мишань?
Миша переступил с ноги на ногу и рассказал, глядя в пол, что папа давно спрашивает у него всякое: зачем мама покупает кофе по дороге на работу, почему заказывает продукты с доставкой и почему нельзя потерпеть со своими кремами. Раньше Миша отвечал не задумываясь, а потом заметил, что папа никогда не спрашивает об этом у самой мамы, только у него, и всегда, когда мамы нет дома.
– Я думал, он просто так спрашивает, – добавил он. – А потом вы ругались, и я думал, это из-за меня, что я ему про кофе сказал.
Катя стиснула мокрое полотенце в кулаке так, что на пол закапало. Сын годами отвечал на вопросы, которые ему вообще не должны были задавать, и подбирал слова осторожнее, чем она сама на работе с самыми скандальными пациентами.
– Вы разведетесь? – спросил Миша.
Катя ничего не ответила сразу, а взяла у Ирины куртку и перекусила зубами пластиковую нитку от бирки, потому что ножниц рядом не оказалось.
– Я пока не знаю, Миш. Но про мой кофе ты больше никому отчитываться не будешь, ни ему, ни мне.
Олег звонил жене четыре раза, и четыре раза она сбрасывала после второго гудка. Ирине он написал отдельно, и та ответила одной строчкой, что Миша поел и лег, а с Катей разговаривайте завтра.
На кухне в раковине так и лежала разбитая тарелка с котлетой на решетке. Олег стал собирать осколки в полиэтиленовый пакет и под столом заметил магазинный чек, выпавший из куртки, когда он ее швырял.
На бирке стояло девять восемьсот, а в чеке было шесть девятьсот со скидкой по карте магазина. От этой разницы Олегу стало еще злее, потому что спорить о цене теперь было не о чем.
– Нашлись, значит, деньги, – сказал он вслух пустой кухне.
Он сел за стол и открыл банковское приложение, хотя заранее знал, что там увидит. На общем счете оставалось три тысячи четыреста двенадцать рублей, а до зарплаты было пять дней, если начальник опять не соврал.
В сентябре Олег задел боковым зеркалом служебного фургона столб у склада, и начальник удержал ремонт из зарплаты, насчитав сумму, за которую можно было поменять зеркала на трех таких фургонах. Кате он тогда ничего толком не объяснил, пообещал разобраться сам и вместо подробностей стал повторять дома одно слово: экономим.
Телефон пискнул, и сверху выехало напоминание банка о платеже четырнадцатого числа. Олег смахнул его, не дочитав, и палец сделал это быстрее, чем он успел подумать.
Почти сразу написал Павел, напарник по складу: Олег, по двенадцати тыщам дай еще пару недель, хозяин опять аренду поднял, сам понимаешь.
Три недели назад Павел чуть не плакал в курилке, рассказывая, что их с женой выставят на улицу, и Олег перевел ему двенадцать тысяч прямо там, между двумя затяжками. Тогда казалось, что полная зарплата придет со дня на день и этой суммы никто не хватится.
Он ответил Павлу коротким ладно и написал жене, что завтра они садятся и нормально, по-взрослому разбирают бюджет. Катя, которая весь вечер не брала трубку, ответила через минуту: хорошо, только завтра я хочу видеть все расходы, включая твои.
Олег начал печатать, что ему скрывать нечего, стер, начал снова и снова стер. Потом положил телефон на стол экраном вниз, точно так же, как вечером сделала Катя.
Катя вернулась в субботу в десять утра с прозрачной папкой, в которой лежали выписки за три месяца, распечатанные ночью на Ирином принтере. Олег уже сидел за столом над тетрадным листом, где его почерком было выведено: коммуналка, бензин, продукты, Миша. Справа отдельным столбиком стояла одна строчка, подчеркнутая два раза: куртка – 9 800.
Катя посмотрела на этот столбик и нервно засмеялась.
– Ты даже скидку не учел, – сказала она. – Там шесть девятьсот было.
– Неважно сколько.
– Вчера тебе было очень важно.
Она села напротив и начала раскладывать листы веером.
– Давай с коммуналки начнем.
– Я не собираюсь устраивать бухгалтерскую проверку в собственной семье! – Олег отодвинул ее листы локтем.
– Вчера ты устроил ее по моей бирке, так что сегодня проверяем все.
Катя водила пальцем по строчкам и называла суммы, не повышая голоса: продукты, школьные обеды, кружок робототехники, лекарства, когда Миша в октябре лежал с температурой, интернет, половина коммуналки. Все это уходило с ее карты, иногда по три платежа за один вечер.
– А я что, не перевожу? – Олег ткнул пальцем в свой листок. – Я каждый месяц перевожу!
– Переводишь, когда тебе платят целиком. А в остальные недели я закрываю то, что нельзя отложить.
Олег замолчал и стал пересчитывать столбик на полях выписки, шевеля губами. Цифры не сходились с теми, что он держал в голове, и он пересчитал второй раз, будто от этого они могли подрасти.
Катя вытянула еще один лист и положила поверх остальных.
– Ремонт машины, июль, четырнадцать тысяч. Ты в яму влетел на Садовой, мы договорились, что ты с зарплаты отдашь.
– Я собирался вернуть.
– Я помню. Потом ты попросил оплатить Мише экскурсию, и мы решили, что ремонт подождет.
– Я тебя не заставлял платить! – рявкнул Олег.
– Конечно, не заставлял! Ты просто сказал, что у тебя сейчас нет, а машина тебе для работы нужна! И что я должна была делать, пешком тебя на склад возить?!
Он хлопнул ладонью по выпискам, и верхний лист съехал на пол.
– Хорошо! Я понял, ты много тратишь на семью. Но куртка все равно была необязательной!
Катя схватила его тетрадный лист, скомкала и швырнула ему в грудь, и комок отскочил прямо в тарелку с недоеденной кашей.
– Ты три месяца моих выписок посмотрел и опять про куртку?! Ты вообще слышишь, что я тебе показываю?!
Олег выдернул из кармана телефон, чтобы доказать, сколько переводил ей сам, и стал листать историю операций, развернув экран к жене. Катя сначала смотрела на его переводы, а потом увидела ниже одинаковые строчки, повторявшиеся каждый месяц четырнадцатого числа, погашение на шесть тысяч двести тридцать рублей и название, которое она знала по рекламе в метро.
Олег быстро перевернул телефон экраном вниз.
– Это по работе, – сказал он.
Катя не стала вырывать телефон у него из рук. Она откинулась на спинку стула и спросила очень тихо, глядя на его ладонь, прижавшую телефон к столу:
– Сколько ты мне еще не рассказал, Олег?
Олег долго молчал и вертел в пальцах колпачок от ручки, которой выписывал свои столбики. Потом признался, что еще в апреле взял потребительский кредит на сто восемьдесят тысяч, чтобы купить подержанную машину и таксовать по выходным.
– Мужик в последний день передумал продавать, – говорил он, не поднимая глаз. – А деньги уже на карте лежали. Я закрыл старую кредитку, потом фургон этот чинил за свои, пока начальник не согласился удерживать частями. Ну и разошлось все.
Катя слушала не перебивая и все сильнее прижимала ладонью к столу выписку с ремонтом машины. Про фургон она знала, про кредит не знала ничего, как и про то, что платеж несколько раз списывался с его зарплаты раньше, чем деньги доходили до общего счета.
– Почему ты мне не сказал?
– Потому что ты бы сразу начала, что я опять все сам придумал!
– Да, начала бы! – Катя хлопнула ладонью по столу так, что подпрыгнула ложка. – Потому что ты и правда все сам придумал! Но я бы хоть знала, почему у нас в холодильнике шаром покати!
– Я думал, найду подработку и закрою быстрее. А потом зарплату порезали, а платежи остались.
– А двенадцать тысяч Павлу ты тоже из этих денег отправил?
Олег вскинул голову так резко, что задел коленом ножку стола. Катя объяснила, что видела уведомление о переводе еще в прошлом месяце, когда он дал ей свой телефон посмотреть маршрут, и решила тогда, что это за ремонт или его матери.
– У него выселение было! Человек чуть не плакал, я не мог просто взять и отказать.
– А мне смог, – Катя говорила медленно, раздельно. – Когда я просила купить Мише зимний комбинезон, потому что старый ему уже по щиколотку, ты сказал, что сейчас не время для лишних трат. Помнишь?
Олег помнил этот разговор, потому что в тот же вечер, в половине одиннадцатого, когда Катя уже спала, он отправил Павлу деньги, лежа в постели с телефоном.
– Я ему через неделю…
– А мне про кредит ты когда собирался сказать?
Он не ответил, потому что ни одной даты у него не было. Все полгода он ждал, что как-нибудь рассосется само, бюджет выправится, а Катя ничего не заметит и не станет задавать вопросов.
– Ты сына расспрашивал, сколько я трачу на кофе! – Катя вскочила, и стул за ее спиной опрокинулся. – Одиннадцатилетнего ребенка, Олег! Он мне вчера рассказал, а я стояла у Иры в прихожей и не знала, куда глаза девать! А ты в это время каждый месяц четырнадцатого числа…
Она не договорила, схватила всю пачку выписок и с размаху шарахнула ею о стол, и листы разлетелись по кухне, один прилип к мокрому краю раковины.
– Я понимаю, – глухо сказал Олег.
– Ничего ты еще не понимаешь! Ты пока только слышишь, что я говорю!
– А ты будто сама мне все рассказываешь, – начал было Олег и осекся на полуслове.
Он вдруг не смог вспомнить, сколько ей платят за вечерние таблицы, потому что ни разу об этом не спросил, а деньги эти, судя по разлетевшимся выпискам, уходили на кружок, на обеды и на его же машину.
Катя подняла с пола его скомканный листок и разгладила ладонью прямо на столе, не обращая внимания на пятно от каши. Строчку с курткой она зачеркнула одной жирной линией, а под ней вывела крупными буквами: кредит, остаток? Лист она молча придвинула мужу вместе с ручкой.
***
Ближе к полудню Катя собралась за Мишей и сняла с вешалки новую куртку. Старая рабочая куртка Олега так и лежала у порога со вчерашнего вечера, и Катя переступила через нее, не наклоняясь.
Олег вышел из кухни с тем самым листком, на котором под ее вопросом так ничего и не появилось. Он стоял в дверях и смотрел, как жена застегивает молнию до подбородка, и вчерашняя бирка у него перед глазами никак не хотела уходить.
– Кать, подожди. Я вчера вел себя как последняя скотина.
Катя взялась за дверную ручку, но поворачивать ее не стала.
– Я испугался, понимаешь? Зарплаты нет, четырнадцатое на носу, Пашка еще со своими долгами, а тут ты с пакетом…
– Я с пакетом! – Катя развернулась так резко, что задела плечом зеркало, и оно качнулось на гвозде. – Это я, значит, виновата, что ты испугался?! Ты меня перед сыном транжирой выставил, а теперь рассказываешь, как тебе было страшно!
– Да я не про это…
– А про что?! Чтобы я тебя пожалела? Я полгода плачу за обеды, за кружок, за твою машину, а ты мне про страшно рассказываешь!
Олег сел на обувную тумбу, прямо на Мишины перчатки, и долго разглядывал свои носки, один из которых протерся на большом пальце.
– Я твоему отцу на свадьбе обещал, что вы у меня ни в чем нуждаться не будете, – сказал он наконец. – А у меня в телефоне три тыщи и кредит. И каждый раз, когда ты что-то покупала, мне казалось, что ты мне назло показываешь, что я не тяну.
– Я купила куртку на деньги с таблиц, – Катя говорила громко, по слогам, как диктуют номер телефона. – Первый раз за полгода купила вещь и не стала прикидывать, на чем потом урежу обеды. Один раз, Олег!
– Я должен был заметить.
– Ты должен был спросить, как я справляюсь, а не сколько стоит моя одежда.
Она открыла дверь и уже на площадке добавила, что сегодня ничего про развод решать не собирается, но и быть единственной в доме, кто помнит про все платежи, больше не будет.
– И куртку свою подними, она со вчерашнего дня у порога валяется.
Дверь она закрыла без хлопка, придержав ее рукой до самого щелчка. Олег поднял свою засаленную куртку и повесил на крючок рядом со старой Катиной, у которой рукава на сгибах вытерлись до белых ниток, и он впервые разглядел эти нитки вблизи.
В три часа он приехал к Ирине, заранее позвонив Кате и спросив, можно ли ему поговорить с сыном. Ирина открыла, посмотрела на его ботинки и сказала, что на кухню она его не зовет, а Миша в комнате и сам решит, хочет он разговаривать или нет.
– И разуйся, у меня тут не склад, – добавила она.
Олег стянул ботинки, наступая на задники, и постучал в комнату. Миша сидел на полу над коробкой с конструктором и собирал какую-то машину с краном, и при виде отца он не вскочил и не отвернулся, а просто отодвинул коробку, освобождая место рядом.
Олег сел на пол, и колени у него громко хрустнули.
– Я вчера маме очень обидную вещь сказал, – начал он. – И ты должен знать, что она не виновата в том, что у нас с деньгами плохо.
Миша продолжал вставлять колесо в ось и на отца не смотрел.
– Ты всегда говоришь, что надо экономить, когда мама что-нибудь покупает. А потом вы ругаетесь, и я не знаю, кому верить.
Олегу сразу захотелось перечислить все: начальника, зеркало, пробки, Пашку с его хозяином квартиры. Вместо этого он рассказал сыну про кредит, про машину, которую так и не купил, и про то, что полгода прятал это от мамы и злился на нее за покупки, которых сам себе позволить не мог.
– А почему ты просто маме не сказал? – спросил Миша.
– Решил, что сам все исправлю. А потом стыдно стало признаваться, что не исправляю.
Миша положил колесо на ковер и впервые посмотрел отцу прямо в лицо.
– Я тоже вам двойки не сразу показываю, потому что думаю, что вы орать будете. Но я же все равно показываю, когда понимаю, что сам не исправлю. Ты что, маленький, что ли?
Олег не нашел, что на это ответить, и только кивнул, глядя на недособранный кран. Миша снова взялся за детали, но через минуту добавил, не поднимая головы:
– И не спрашивай меня больше про мамин кофе. Я тебе все равно ничего не скажу.
В дверях появилась Ирина, а из-за ее плеча выглянула Катя, которая все это время стояла в коридоре и слушала. Ирина позвала есть, но Катя попросила сначала договорить, потому что не хотела, чтобы все опять утонуло в тарелках с супом и разговорах про погоду.
– До вечера я напишу все свои долги, – сказал Олег, поднимаясь с пола. – Остаток по кредиту, Пашку, график. Покажу тебе все до копейки.
– И? – спросила Катя.
– И Мишу я больше гонцом не делаю. Если у меня к тебе вопрос, я задаю его тебе.
Миша придвинулся к отцу поближе, и Олег уже протянул руку, чтобы обнять его за плечи, но сын поморщился и потянул его за штанину.
– Пап, ты на стрелу от крана сел.
В понедельник Олег приехал на склад на полчаса раньше смены и ждал Павла у служебного входа, перекладывая из кармана в карман ключи от фургона. Павел вышел с бумажным стаканом кофе, увидел его и сразу начал говорить про аренду, которую опять подняли, и про жену, которая третий месяц не может найти работу.
– Паш, я все это знаю, – перебил Олег. – У меня кредит, про который жена узнала в субботу. Мне надо свои дыры закрывать.
Павел нахмурился и отхлебнул кофе.
– Так ты ж сам предложил! Я тебя за язык не тянул!
– Я тебе последние отдал! – Олег повысил голос так, что курившие у ворот грузчики обернулись. – У меня сын в комбинезоне до щиколоток ходит, а я тебе двенадцать тысяч в курилке перекинул!
– А я при чем, что ты своей не сказал? – Павел развел руками, и кофе плеснул ему на рукав. – Ты теперь из меня крайнего сделать хочешь?
Олег открыл было рот для ответа, потом сжал кулаки в карманах и выдохнул через нос. Павел был прав в одном, и от этого спорить становилось еще противнее.
– Крайнего не хочу, – сказал он уже тише. – Хочу даты. Конкретные.
Павел поворчал, что можно бы и по-человечески, но в итоге пообещал вернуть четыре тысячи в пятницу, а остальное двумя частями в ноябре и декабре. Олег заставил его прислать это сообщением прямо тут, на парковке, и дождался, пока телефон пискнет.
В кабине фургона его ждало уведомление о начислении зарплаты. Сумма снова оказалась меньше, потому что бухгалтерия опять удержала часть за ремонт, и раньше в таком случае он позвонил бы Кате и сказал коротко, что денег опять нет, а дальше крутись как знаешь.
На этот раз Олег открыл заметки и вписал новую цифру в список, который они начали в выходные. Потом сфотографировал начисление и отправил жене вместе с графиком Павла, спросив, могут ли они вечером сесть и решить, что резать в первую очередь.
Катя ответила минут через десять: после восьми, хлеба купи. Ни благодарности, ни смайлика в сообщении не было, и Олег перечитал его три раза, прежде чем завести мотор.
Вечером Катя пришла после смены и увидела на столе разлинованный от руки лист, на котором Олег выписал платежи, даты и отдельной строкой остаток по кредиту, сто сорок три тысячи шестьсот. Хлеб лежал рядом, батон и половинка черного, и Катя отметила про себя, что купил он именно тот, который она берет.
Она села, взяла ручку и дописала школьные обеды и робототехнику, которые он опять пропустил. Олег не стал спорить с цифрами и спросил только про два платежа, которых не узнал, и Катя объяснила, что это школьные материалы и ее взнос на подарок классной.
Минут двадцать они считали молча, передавая друг другу калькулятор с липкими кнопками. Потом Катя отложила ручку и сказала, что ей тоже есть что рассказать.
– У меня отдельная карта есть, – произнесла она, глядя в лист. – Ты про нее не знаешь. Туда я с таблиц откладываю. Там двадцать две тысячи.
Олег медленно поднял голову.
– Двадцать две? – переспросил он. – Двадцать две тысячи?! А я на прошлой неделе у ребят на обед занимал! Ты видела, что я без обеда езжу, и молчала?!
– Видела! – Катя тоже повысила голос. – И молчала! Потому что если бы ты про эту карту узнал, она бы через неделю ушла на твой кредит, на Пашку или еще на кого-нибудь, кто у тебя в курилке заплачет!
– Так зачем она тебе, если у нас пусто?
– На случай, если я с Мишей уйду.
Олег отодвинул калькулятор, и тот съехал с края стола на пол. Он не стал его поднимать и долго смотрел на жену, а она смотрела на него и больше ничего не добавляла.
– Я еще в сентябре на новый телефон откладывала, – сказала Катя уже тише. – Мой экран треснул, ты видел. А потом оплатила Мише поездку и свет за два месяца. И ничего тебе не сказала, потому что ты бы сказал, что так и надо, это же нормально.
– Я бы так и сказал, – признал Олег.
– Вот поэтому я и молчала. Я сама решала за двоих, а ты потом только узнавал, что все уже сделано. И меня это бесило, Олег, но мне так было проще, чем слушать, как правильно тратить мои же деньги.
Олег поднял калькулятор с пола и положил его на лист с кредитом, ровно на цифру остатка. Он сказал, что не обещает завтра перестать психовать из-за денег, но решать за нее, что ей можно покупать, больше не будет.
Катя придвинула лист к себе и стала писать прямо под столбиками. Раз в месяц они садятся за бюджет вместе, про любой новый долг говорят заранее, а деньги на обязательные платежи без общего решения никто не трогает.
– И у каждого остается сумма на свое, – добавила она. – Без отчетов.
– Сколько?
– Пока по три тысячи. Больше не выходит.
– А карта? – спросил Олег.
– Карта остается моей.
Олег взял ручку, повертел ее и положил обратно на стол, так ничего и не дописав. Потом кивнул на куртку, которая висела на спинке Катиного стула.
– Может, вернешь ее? Если дорого, я пойму.
– Не дождешься, – сказала Катя. – Я на нее заработала, и сдавать ее только для того, чтобы тебе спалось спокойнее, не собираюсь.
Через месяц они все так же считали деньги перед каждой покупкой дороже пятисот рублей. Кредит никуда не делся, зарплата у Олега по-прежнему приходила частями, и Катя отменила подписку на сериалы, а Олег перестал покупать сигареты пачками и брал по одной у грузчиков, что Катю злило отдельно.
Павел вернул четыре тысячи с опозданием на два дня и прислал вдогонку голосовое минуты на три, которое Олег слушать не стал. В банке Олег сам выпросил перенос платежа на двадцатое, чтобы он совпадал с выплатой, и полчаса торчал в очереди, а потом позвонил Кате прямо из отделения и отчитался, как Миша отчитывается про контрольную.
В холодный четверг они вдвоем забирали Мишу из школы, и Катя в новой куртке стояла у ворот, сунув руки в карманы. Миша выскочил во двор вместе с одноклассником, у которого молния на куртке разошлась от горла до пояса, и, не останавливаясь, вытащил из рюкзака запасные перчатки и сунул их приятелю.
– Завтра вернешь, – бросил он и побежал к родителям.
У торгового центра Миша замедлил шаг возле витрины с наборами для моделирования и показал на коробку с парусником, которую давно разглядывал в интернете. Олег посмотрел на ценник, потом на Катю, и сказал сыну, что вечером они посмотрят бюджет и решат, когда получится.
– Ладно, – сказал Миша и пошел дальше, ни разу не обернувшись на витрину.
Дома Олег достал лист и вписал парусник в графу на следующий месяц, а Катя чистила картошку у раковины и не подошла проверять, что он там написал. Миша сидел за столом напротив отца, делал английский и время от времени заглядывал в лист вверх ногами.
Около восьми Катя вышла в магазин за молоком и вернулась с маленьким бумажным пакетом, из которого торчал край серого шерстяного шарфа. Она положила пакет на стул, и на кухне стало так тихо, что было слышно, как у Миши царапает тетрадь ручка.
Олег посмотрел на пакет, и Миша перестал писать, глядя на отца поверх учебника.
– Сколько? – спросил Олег.
– Тысяча двести, из моих личных.
Он придвинул к себе лист, нашел графу, где его почерком было выведено Катя, личное, и вписал туда тысячу двести. Потом постучал ручкой по столу и спросил, сколько оставлять на продукты до пятницы.
– Четыре, – сказала Катя. – Если без мяса, хватит.
Олег записал и эту цифру, а Миша снова уткнулся в английский. Олег еще раз посмотрел на шарф, который Катя уже вынула из пакета и разглаживала на колене.
– Нормальный шарф, кстати, – сказал он.
– Я тебя не спрашивала, – ответила Катя и повесила шарф в прихожей на крючок, прямо поверх его старой рабочей куртки.
