– Внуков сажаю рядом с собой. Двоих, – свёкор провёл карандашом по клетчатому листу. – А эту на дальний край, к женщинам.
«Эта» сидела в полуметре от него и раскрашивала лошадь. Мире пять лет, в октябре исполнится шесть, и слышит она очень хорошо.
Мы обедали у родителей мужа в посёлке, как почти каждое воскресенье. До юбилея оставалось двадцать дней. Леонид Архипович чертил двор: три стола под навесом, двадцать два человека гостей. Бывший мастер цеха, он и грядки без схемы не копал.
Четыре года назад я вышла за Германа. Мы познакомились на стройке: он сидел на кране, я ходила внизу с актами. Мире тогда не было и двух. Её родной отец уехал, едва узнал о беременности, и в свидетельстве стоял прочерк. Через год муж удочерил её по суду. В новом документе записано: Мирослава Германовна Завьялова. Только свёкор за всё это время ни разу не назвал её по имени.
Для него она была «эта», «твоя» или в лучшем случае «девочка».
Я понимала, откуда это растёт. Герман у него единственный сын, первый брак вышел бездетным, а потом появилась я, в сорок один год и с чужим младенцем на руках. По арифметике свёкра род Завьяловых на мне и закончился.
Считать я тоже умею: я инженер ПТО, объёмы и акты – моя работа. У золовки Оксаны двое сыновей, Родион и Демид. На каждый день рождения и каждый Новый год дед вручает им конверты и объявляет на весь стол: «По пять тысяч, как положено!» За годы моего замужества набралось шестнадцать конвертов. Восемьдесят тысяч рублей.
Мире от деда не досталось ни одного. Однажды свекровь сунула ей шоколадку: «Это от нас с дедушкой». Сам дедушка смотрел телевизор и головы не повернул.
Молчала ли я? Нет. Два года назад приехала к нему одна и спросила прямо, чем провинился ребёнок. Он щёлкнул крышкой очечника, есть у него такая манера, и ответил: «Любить по приказу не обучен. Чужая кровь, инженер».
Потом с отцом говорил Герман, уже на повышенных тонах. Леонид Архипович три месяца не брал трубку, а Фаина Наумовна звонила нам и плакала. И муж попросил: дай ему время, он упрямый, но отойдёт.
Я согласилась. Мира была маленькая и ничего не понимала. Бабушка её обожала, двоюродные братья катали на плечах. Ради этого, наверное, можно было потерпеть деда, который смотрит сквозь ребёнка.
– Музыку Оксана заказала, колонку какую-то привезут, – свёкор поморщился. – Был бы инструмент, сам бы сыграл. Баян я в девяносто шестом продал, когда на заводе полгода не платили. Тридцать лет без него.
Мы с Германом переглянулись. Тульский баян в чёрном кофре уже месяц стоял у нас в шкафу, за зимними куртками. Знали про него трое. Мира нашла кофр накануне, когда играла в прятки, поклялась молчать и сейчас старательно красила лошади гриву.
– Так, – он вернулся к схеме. – Герман по правую руку от Оксаны, ты рядом. А эту к матери, я сказал.
– Лёнечка, может, детей всех вместе посадить? – тихо спросила свекровь от плиты.
– Фаина, суп неси.
– Пап, – начал Герман.
– Не папкай. Мой юбилей, мой порядок.
Муж под столом сжал кулак и разжал, я поняла это по плечу. А Мира вдруг перестала раскрашивать. Фломастер повис над бумагой, и она посмотрела на деда так внимательно, как смотрят дети, которые уже всё поняли.
Пахло укропом и горячей картошкой, за окном гудел чей-то триммер, а у меня во рту стало сухо.
Я положила вилку параллельно ножу, потом подровняла стакан. Глупая привычка: когда внутри всё идёт вразнос, мне нужно, чтобы хоть на столе был порядок.
– Леонид Архипович, разрешите уточнение, – сказала я. – Её зовут Мирослава. Имя несложное, со свадьбы можно было запомнить.
Он поднял глаза поверх очков. Я протянула руку и забрала у него карандаш, а он от неожиданности тут же отдал.
– Вот здесь, – я начертила на его листе три квадрата подряд. – Герман, Мирослава, я. Именно в таком порядке. Иначе на вашей схеме освободятся сразу три места.
Очечник щёлкнул дважды. Фаина Наумовна застыла с половником над кастрюлей, и стало слышно, как на плите булькает компот.
– Рисуй, – процедил наконец свёкор. – Инженер.
Больше он к рассадке не возвращался. Я выдохнула и почувствовала, что блузка прилипла к спине, как после приёмки объекта. Победа вышла маленькая, в три нарисованных стула. Но всё-таки моя.
В машине Мира долго молчала в своём кресле. А потом спросила:
– Мам, а «эта» – это я?
Герман так сжал руль, что скрипнула оплётка. И я поняла, что время, которое мы давали деду, только что закончилось.
***
Через полторы недели, в четверг после работы, я повезла в посёлок тубус.
Идея была свекрови. Фаина Наумовна позвонила ещё в июле: «Лилечка, ты же чертежи делаешь. Сделай Лёне на юбилей родовое древо, с карточками, он оценит».
Я сделала. Три вечера сидела за ноутбуком, отсканировала тридцать одну фотографию из её коробки и вывела пять поколений Завьяловых, от прапрадеда в картузе до наших детей. Начальник разрешил распечатать на рабочем плоттере, на листе размером с ватман. Вышло очень красиво: бежевый фон, тонкие линии, под каждым кружком имя и год.
В нижнем ряду кружков было три. Родион, Демид и Мира, рядом, одинаковые.
Свёкор разложил лист на столе в большой комнате и прижал углы солонкой и яблоками. В доме пахло укропом для засолки, на веранде гремела банками Фаина Наумовна. Он долго вёл пальцем по веткам и молчал, а я стояла рядом и ждала, как ждут подписи под актом.
– Отец, – сказал он тихо. – Надо же, как живой.
Мне показалось, что у него даже усы дрогнули. Неужели угадала? С декабря я откладывала на баян и повторяла себе: делаю всё, что от меня зависит, один раз и по максимуму. Чтобы потом никто не сказал, что я не пробовала. Даже я сама.
Палец дошёл до нижнего ряда и остановился.
– А это что?
– Мирослава. По документам ваша внучка.
– По документам, – повторил он и пошёл к комоду.
Вернулся он с большими портновскими ножницами. Я ещё успела подумать: зачем?
Лезвия вошли в бумагу с сухим хрустом. Он вырезал кружок аккуратно, по линии, не задев соседних мальчиков, и положил его на край стола. В листе, над которым я сидела три вечера, осталась круглая дыра, и сквозь неё виднелась клеёнка.
– Древо – это кровь, – он бросил ножницы рядом. – Мне внуков двое дадено. Третьего Герка сам не сделал, а чужим добром род не латают. Перепечатай без неё, тогда повесим.
– Лёнечка, ну зачем ты, – свекровь стояла в дверях с полотенцем. – Я думала, напечатанное-то не тронешь.
– А ты не думай, Фаина. Тебе вредно.
Я смотрела на кружок. Мира на той фотографии смеялась, без переднего зуба, с косичками разной длины, и лежала теперь отдельно от всех, как обрезок. У меня загорелись уши, а в пальцах закололо, будто я отсидела обе руки сразу.
Спорить я не стала. Я сняла с углов солонку и яблоки и начала сворачивать лист.
– Ты чего делаешь?
– Забираю свою работу, Леонид Архипович.
– Фаина заказывала!
– Фаина Наумовна заказывала семью целиком. С дырой я объекты не сдаю.
Рулон ушёл в тубус, крышка защёлкнулась. Кружок с Мирой я положила в нагрудный карман.
– И запомните, пожалуйста, одну вещь, – сказала я уже от двери. – Ветка идёт целиком. Или мы на вашем древе втроём, или никого из нас там нет. Половинками я семью не выдаю.
– Гляди-ка, – бросил он мне в спину. – Характер прорезался.
На крыльце меня догнала свекровь и вцепилась в рукав.
– Лилечка, не сердись на него.
– Целое я бы вам оставила, Фаина Наумовна. Правда.
В машине я посидела минуту, не заводя мотор. Так. Что у нас есть? Дыра в листе, девять дней до юбилея и кофр в шкафу. Ладони лежали на руле спокойно, и это меня удивило: оказывается, когда решение принято, трястись уже нечему.
Дома Герман развернул лист, увидел дыру и долго молчал. Потом достал скотч и подклеил кружок с изнанки, криво, зато крепко.
– Может, не поедем? – спросил он.
Я думала об этом всю дорогу. Баян куплен, Мира хранит секрет и считает дни. Отец у Германа один, и такой юбилей бывает один раз. А отменить всё значило бы объяснять ребёнку про ножницы.
– Поедем, – сказала я. – Только это уже не подарок, Гера, это проверка. И договор у нас будет такой. Если он скажет что-то подобное при Мире, ей в лицо, мы встаём и уезжаем. Втроём. И баян уезжает с нами.
Муж посмотрел на подклеенный кружок и кивнул.
– Договорились.
Вечером Мира принесла мне открытку, сложенный пополам альбомный лист. Внутри сидел усатый дед в клетчатой рубашке и растягивал что-то полосатое, похожее на гусеницу.
– Это баян, – шёпотом объяснила она. – Только он откроет на юбилее. Это же секрет.
Я поцеловала её в нос и повесила древо в нашем коридоре. Откуда мне было знать, что открытку он в свой праздник так и не раскроет?
***
В субботу, пятнадцатого августа, жара стояла такая, что клеёнка на столах липла к локтям.
Двор Завьяловых гудел. Три сдвинутых стола под навесом, двадцать два человека, дым от мангала, осы над компотом и колонка, из которой Оксанин муж добывал шансон. На угощение мы скинулись с золовкой поровну, по сорок тысяч с семьи, и стол получился честный.
Кофр Герман занёс через веранду, пока отец встречал гостей у калитки. Фаина Наумовна сама накрыла его покрывалом в дальней комнате. Вручать решили после торта, под тост от детей.
– Мам, я не проболталась, – прошептала Мира мне в ухо. – Три недели!
Сидели мы втроём, как я и начертила: Герман, Мира, я. На схему свёкор больше не покушался, зато за закуской сообщил брату:
– Герка мне, говорят, сюрприз припас. Поглядим, чем сын отца порадует.
Сначала дарили внуки. Родион с Демидом вручили кружку «Лучшему деду», и дед расцеловал обоих. Потом подошла Мира. Открытку она держала двумя руками, как держат горячее.
– Это вам. Только там секрет.
– Угу. Потом гляну.
Он не глядя положил лист на подоконник веранды, между банкой с гвоздями и газетой. Мира постояла, подождала чего-то и тут же убежала к братьям на качели.
Спокойно, сказала я себе. Он не раскрыл, зато и не отшвырнул. После торта будет баян, и тогда он откроет всё сразу.
Третий тост взял Борис Архипович, младший брат свёкра. Он приехал из Саратова, не был здесь со дня нашей свадьбы и говорил так, что звенели рюмки.
– Лёнька! Семьдесят – это тьфу, главное твоё богатство вон оно, по двору бегает. За троих внуков!
– Двоих, Боря, – свёкор не повысил голоса, и от этого услышали все. – Двоих. Третья – невесткино приданое, к нашему роду не пришита. Притворяться я не обучен.
Кто-то хмыкнул. Соседка в цветастом платье прыснула в салфетку, Оксана уставилась в салат. Музыка как раз кончилась, и было слышно, как скрипят качели, на которых моя дочь хохотала с братьями и, слава богу, ничего не слышала.
Двадцать пар глаз повернулись ко мне. Щёки горели так, будто меня вызвали к доске, а во рту стоял вкус тёплого компота, приторный до тошноты. Герман под столом сжал кулак, и я накрыла его руку своей.
При Мире он этого не сказал. Значит, уезжать рано. Я вспомнила, как три года назад судья спросила Германа, понимает ли он, что это навсегда, и как он ответил: «А как иначе?» И встала с бокалом.
– Борис Архипович, разрешите поправку к тосту. Я инженер, люблю точность.
Голос у меня был суше, чем на планёрке, но не сорвался.
– Мирослава Германовна Завьялова. Удочерена по решению суда три года назад, свидетельство лежит у нас дома. У Родиона и Демида фамилия отца, они Бойко, и это правильно. Так что из троих внуков вашу фамилию, Леонид Архипович, носит одна. Та самая, которая «не пришита».
Секунду было тихо. А потом Борис Архипович захохотал так, что с яблони за навесом шлёпнулось яблоко.
– Лёнька! Ёлки-палки! Так наследница-то фамилии у тебя на качелях катается! А ты её в приданое записал!
Засмеялись уже все, по-доброму, с облегчением. Фаина Наумовна положила ладонь мужу на рукав. Свёкор щёлкнул очечником, раз, другой, третий, и усы у него поползли вниз.
– Ладно, – сказал он. – Поймала, инженер.
И вдруг крикнул через весь двор:
– Мирослава! Иди сюда, компоту налью!
Я не поверила ушам. Впервые за четыре года он произнёс её имя, полностью, до последнего слога. Мира прибежала, красная и растрёпанная. Дед сам налил ей полный стакан.
– Спасибо, дедушка, – сказала она и посмотрела на меня круглыми глазами.
Я села. Колени были ватные, а в груди стало так легко, что захотелось смеяться вместе со всеми. Неужели всё было так просто? Неужели ему хватило одной справки и одного честного смеха?
– Отошёл, – шепнула мне свекровь, подкладывая холодец. – Я же говорила, он отходчивый.
Герман разжал кулак и впервые за день взял вилку.
– После торта выноси, – сказала я ему на ухо. – Пусть играет.
– Вынесу, – ответил муж и улыбнулся.
Мне очень хотелось верить, что договор наш не понадобится. Торт вынесли через сорок минут.
***
Эти сорок минут Борис Архипович не унимался.
Он подсаживался к брату то справа, то слева, хлопал его по плечу и на разные лады повторял про наследницу фамилии. Гости посмеивались. Свёкор сначала отвечал: «Уймись, Борька», потом замолчал, подливал себе коньяк и убрал очечник в карман.
Я видела, что шея у него над застёгнутым воротом стала кирпичной. Но Мира сидела у меня под боком, болтала ногами и грызла огурец. И мне хотелось верить в компот, а не в цвет чужой шеи.
Торт вынесла Оксана. Четыре килограмма, белый крем, шоколадная цифра наверху. Запахло ванилью, и дети сбежались раньше, чем его донесли до стола.
У Завьяловых заведено так: дед режет сам, и первые куски, с розами, получают внуки. Леонид Архипович встал, взял нож, и навес притих. Сейчас торт, думала я, потом тост, потом Герман пойдёт за кофром.
– Родион, тарелку.
Кусок с розой лёг старшему. Второй, такой же, получил Демид. Мальчишки отошли, и перед дедом осталась Мира с тарелкой в синюю каёмку, которую держала обеими руками, как утром открытку.
Нож остановился.
Свёкор посмотрел не на неё. Он посмотрел поверх её головы, через весь стол, прямо на меня.
– Твоя дочь мне не внучка, торта не будет! – сказал он так, чтобы слышал брат. – Фамилию мою носить ещё не значит быть моей крови. Сначала свои.
– Пап, ты что, – выдохнула Оксана.
Стало так тихо, что я услышала осу в чьём-то стакане. Мира ещё секунду держала тарелку на весу. Потом опустила её, прижала к животу и обернулась ко мне.
– Мам, я не хочу торт, – сказала она шёпотом.
Она не заплакала. Она сделала вид, что ей и не надо. Пятилетний человек врал при всех, чтобы не было стыдно, и от этого у меня потемнело в глазах!
Герман уже стоял. Он ничего не спросил и ничего не сказал, только поднял дочь на левую руку и пошёл к веранде. Тарелка выскользнула у неё из пальцев в траву.
Я подняла тарелку, обошла стол и поставила перед свёкром. Пустую, точно параллельно краю.
– Хорошо, Леонид Архипович, – сказала я. – Торта не будет. И подарка не будет.
– Какого ещё подарка?
– В дальней комнате под покрывалом стоит кофр. В нём тульский баян, сто сорок восемь тысяч рублей. Я восемь месяцев откладывала на него со своей зарплаты, по восемнадцать с половиной. А Мира три недели хранила этот секрет и нарисовала вас с баяном на открытке. Она лежит вон там, между гвоздями и газетой.
Он открыл рот и закрыл.
– Ты мне в моём доме условия ставить будешь?
– Нет. В вашем доме я только забираю своё. Такие вещи дарят дедушкам, а вы сейчас при всех сказали, что вы ей не дедушка. Я вас услышала. За стол заплачено, празднуйте.
Дверь веранды хлопнула. Герман спускался с крыльца: на левой руке дочь, в правой кофр. Прошла минута, не больше.
– Герман! – свёкор ударил ладонью по столу. – Поставь! Это мне везли!
– Везли деду, пап, – муж даже не остановился. – А ветка идёт целиком.
– Отца на чужую девчонку меняешь?
– На дочь.
Первым поднялся Борис Архипович. Он отодвинул нетронутый кусок, сказал брату: «Эх, Лёнька, дурень ты старый» – и пошёл открывать нам калитку. За ним встала Фаина Наумовна. До машины она не дошла, но успела сунуть Мире в ладонь конфету и шепнуть: «Я приеду, деточка».
В машине никто не говорил. Правильно ли я сделала, что назвала сумму при людях? Наверное, можно было и без цифр. Но я вдруг поняла другое: все эти годы я держала спину, как на экзамене, а экзамен только что отменили.
– Пап, а баян теперь чей? – спросила Мира с заднего сиденья.
– Наш, – сказал Герман.
Дома он поставил кофр на ковёр и отстегнул замки. Запахло новой кожей и лаком. Мира потрогала перламутровые кнопки, выбрала одну и нажала, пока отец тянул мех. Баян вздохнул, низко и протяжно, на всю квартиру, и дочь засмеялась так, как не смеялась с самого утра.
Первый звук из этого инструмента достала она. По-моему, так и должно было быть.
В девять вечера зазвонил мой телефон. На экране светилось: «Леонид Архипович».
***
– Инструмент верни, – сказал свёкор без «здравствуй». – Мне везли.
– Вам его не дарили, Леонид Архипович. Баян везли дедушке Мирославы. Появится такой человек – звоните, привезу сама.
Он бросил трубку.
Остальное я узнала от свекрови. Гости разошлись к восьми, половина торта осталась на столе. Борис Архипович уехал утром и руки брату не подал. А в среду Фаина Наумовна впервые в жизни одна приехала к нам на автобусе и положила передо мной открытку.
– Он её раскрыл, – сказала она. – В воскресенье. До темноты над ней сидел.
Семь недель мы не ездили в посёлок. Герман звонил матери по вечерам, отцу не звонил. Я перестала ждать, что нас там оценят, и заметила странное: вилки у меня на столе теперь лежат как попало, а мне всё равно.
Второго октября телефон зазвонил снова.
– У Мирославы завтра день рождения, – свёкор откашлялся. – Мне можно?
Он спрашивал разрешения. У меня.
Пришёл он с коробкой из кондитерской, в рубашке, застёгнутой под горло. Протянул коробку имениннице и сказал одно слово:
– Внучке.
Мира посмотрела на меня, и я кивнула. Наш торт она резала сама, криво, и первый кусок понесла папе.
Свёкра я посадила на дальний край стола, к женщинам. Места рядом с Мирой были заняты своими. Он сел и ничего не сказал.
А баян по-прежнему стоит у нас в шкафу, за зимними куртками. Одно слово свёкор выучил. Посмотрим, как у него пойдёт дальше.
