– Двадцать пять тысяч, чтобы ребёнка погладили? – спросил муж, не отрываясь от телефона.
– Не погладили, а курс массажа. Десять сеансов на дому, невролог велел не тянуть, – сказала я. – Сними из копилки.
Стас потёр мочку уха. Он всегда так делал перед неприятным разговором.
– Из копилки не получится, – сказал он.
– Это почему?
– Я в среду всё маме перевёл. Миллион восемьсот, до рубля. У мамы деньги целее будут.
В манеже Мишка уронил кубик и требовательно загудел. Я подняла кубик, отдала сыну и только потом повернулась к мужу.
– Подожди. Наши деньги на двушку – твоей маме? Не спросив меня? – спросила я.
– А что тебя спрашивать? – Стас опустил телефон на колено. – Ты не работаешь, Лида. Так что в деньги не лезь. Права голоса у тебя тут нет.
– Интересно, – сказала я. – А кто каждый месяц кидает на твою копилку своё пособие? Тридцать тысяч, как часы. Это у нас домовой работает?
– Пособие – это не работа. Тебе государство платит, чтобы ты дома сидела.
– И когда ты собирался мне сказать?
– А зачем? Ты бы и не заметила. Ты туда два года не заглядывала.
– Заглянула. Сегодня, – сказала я. – Верни деньги на копилку до вечера.
– Лид, не начинай. Мама сказала, у неё надёжнее. Ты бы всё на массажи спустила.
Я взяла свой телефон и открыла банк. Регулярный перевод висел прямо на главном экране: тридцать тысяч, на следующий день после пособия, получатель Станислав Олегович К. Я нажала «Отключить». Приложение переспросило, уверена ли я. Я была уверена.
– Что ты там делаешь? – спросил Стас.
– Отключаю свои тридцать тысяч от твоей копилки. Раз голоса у меня нет, то и денег моих там не будет. Всё честно, – сказала я.
– Тоже мне деньги. Смешно.
– Вот и посмеёшься в конце месяца. А завтра я поеду к твоей маме. Пусть сама расскажет, чем у неё надёжнее.
– Езжай, – сказал Стас и снова уткнулся в экран. – Она тебе всё объяснит.
Он сказал это так спокойно, будто знал наверняка: объяснять мне будут долго и с удовольствием.
***
Тамара Ильинична открыла дверь в фартуке и сразу протянула руки к Мишке, не дав мне расстегнуть на нём комбинезон.
– Ой, кто к бабушке пришёл! – Она унесла внука на кухню и уже оттуда сказала совсем другим голосом: – Стасик звонил. Говорит, ты скандалишь из-за денег.
На кухне за столом сидела Кира, младшая сестра Стаса. Ноги на соседней табуретке, в руке телефон, перед ней блюдце с конфетами. Она кивнула мне, не поднимая глаз.
– Я не скандалю, – сказала я свекрови. – Я спрашиваю, где наш миллион восемьсот.
– У меня, где ж ещё. На счёте лежат, как в сейфе, – сказала Тамара Ильинична и усадила Мишку себе на колени. – Никто их пальцем не тронет.
– Мам, кинь три тысячи на ноготочки, а, – сказала Кира, не отрываясь от экрана.
– Потом, – отмахнулась мать.
Я посмотрела на Киру. Кира посмотрела в телефон.
– Ты, Лида, в декрете сидишь, отдыхаешь, – продолжила свекровь. – Тебе деньги зачем? Чужим тёткам за массажи отдавать?
– Приходите в среду отдохнуть вместе со мной, Тамара Ильинична, – сказала я. – Начинаем в шесть утра. У Мишки как раз клыки лезут, программа насыщенная.
Кира хмыкнула в телефон. Свекровь поджала губы и поправила на внуке носок.
– Я двоих вырастила и ни на какие массажи не бегала. Вон Стасик какой здоровый вымахал.
– Это вы к чему? Что массаж не нужен или что деньги не мои? – спросила я.
– И к тому, и к другому. Деньги в семье должны лежать у старшего. Я и Кирочке всегда так говорю. Стасик правильно сделал, я ему сама так посоветовала.
– Без меня, – сказала я.
– А ты кто, чтобы с тобой советоваться? – Тамара Ильинична даже улыбнулась, почти ласково. – Ты, Лида, не забывайся. Квартира Стасика, до свадьбы куплена, я ему на неё сама первый взнос собирала. Разведёшься – пойдёшь с ребёнком на улицу. Ни жилья, ни работы. Кому ты такая нужна.
– Это вы мне сейчас угрожаете? – спросила я.
– Я тебе объясняю. По-хорошему, пока можно.
У Киры зазвонил телефон. Она послушала, сказала кому-то «да-да, я поняла, перезвоню» и повернулась к матери.
– Мам, в четверг же едем? Он больше ждать не будет, у него ещё двое желающих.
– Едем, едем, – сказала Тамара Ильинична. – Иди в комнату, тут взрослые разговаривают.
– Куда едете? – спросила я.
– Тебя не касается, – сказала Кира и ушла, прихватив блюдце с конфетами.
– Удачной поездки, – сказала я ей в спину. Кира не обернулась.
Я забрала у свекрови Мишку и стала застёгивать на нём комбинезон. Сын выгибался и хныкал: у бабушки ему нравилось, тут давали конфеты и никто не надевал на него шапку.
– Значит, по-хорошему не получилось, – сказала я. – Будем по-другому.
– Это как? В суд пойдёшь? – Тамара Ильинична рассмеялась. – Да ты без Стаса в поликлинику дорогу не найдёшь.
– Найду. Я до декрета сметы на целые больницы составляла, – сказала я. – Уж одну дорогу как-нибудь посчитаю.
Я вышла с Мишкой на руках и прикрыла дверь ногой, потому что руки были заняты.
В лифте телефон дёрнулся в кармане. Голосовое от свекрови, сорок секунд. Я включила его прямо там, под мигающей лампой.
«Денег я тебе не отдам, так и знай. Стасик тебя не спросил, потому что я ему так велела. И судом меня не пугай, Лидочка, не таких видали».
Я сохранила голосовое в отдельную папку и назвала её «Сейф».
В понедельник на кассе в аптеке карта мужа не прошла.
***
– Отказано, – сказала фармацевт и развернула ко мне терминал.
Я приложила карту ещё раз. Это была дополнительная карта к счёту Стаса, на ней я жила весь декрет: продукты, подгузники, капли от колик. Терминал снова пискнул и высветил красное.
– Девушка, вы тут до вечера стоять собираетесь? У меня обед кончается, – сказала женщина за моей спиной.
– Минуту, – сказала я. – У меня как раз выясняется, сколько я стою на рынке.
Женщина неожиданно фыркнула и перестала постукивать пакетом по ноге.
Я достала свою карту. Пособие пришло на неё в субботу и в этот раз никуда не ушло. Сироп, подгузники и мазь прошли с первого раза.
– Муж закрыл? – спросила женщина, когда я складывала покупки.
– Муж, – сказала я.
– Мой тоже так один раз сделал. Один, – сказала она и подмигнула.
Стасу я позвонила прямо с крыльца аптеки.
– Ты заблокировал мне карту? – спросила я.
– Ограничил, – поправил он. – Пока перед мамой не извинишься, живи на своё пособие. Ты же у нас самостоятельная, сметы на больницы считаешь.
Значит, мама уже доложила, слово в слово.
– Хорошо, – сказала я и отключилась.
Во вторник я отвезла Мишку к своей маме. Она жила через три остановки, в той же панельке, где я выросла.
– Что-то случилось? – спросила мама, забирая внука. – Ты прямо серая вся.
– Мне нужно на два часа отъехать. По делу, – сказала я.
– По какому делу? – Мама посмотрела на меня поверх очков. – Лида, только глупостей не наделай. Поругались и помиритесь. Отец у ребёнка один.
– Отец один, мам, – сказала я. – А копилка у нас теперь одна на двоих с его мамой. Только ключ у неё.
Юрист принимала в бывшем красном уголке ЖЭКа, на втором этаже, над мастерской по ремонту обуви. Римма Андреевна оказалась женщиной моих лет, с короткой стрижкой и с калькулятором на столе, точно таким, как у меня на работе.
– На чьё имя счёт, неважно, – сказала она, выслушав меня. – Деньги нажиты в браке, значит, общие. Муж может ими распоряжаться, пока вы не возражаете. А если мать знала, что вы против, перевод можно оспорить.
– Она знала, – сказала я и включила голосовое.
Римма Андреевна прослушала его дважды и что-то записала.
– Перешлите мне. И никому больше не показывайте, – сказала она. – Дальше так. Подаём всё сразу: развод, раздел, алименты на сына и на вас, пока ему не исполнится три. Свекровь – соответчицей. И сразу просим суд арестовать её счёт на эту сумму, пока идёт дело. Выписку по нему суд запросит у банка сам.
– А если она успеет всё снять?
– Тогда отвечать будет муж. Суд учтёт эти деньги при разделе, даже если они уже потрачены. Свою половину вы получите с него.
– Муж про вас знать не должен, – сказала я. – Пока не должен.
– От меня не узнает. Подаём, когда скажете.
В четверг вечером, пока Мишка засыпал у меня на руке, я листала ленту. Кира выложила новую фотографию: она сидит на капоте серебристого «Соляриса», щурится и держит у щеки ключи с брелоком. Подпись: «Моя ласточка! Мамуль, спасибо, без тебя никак». Сорок два лайка, первый – от Тамары Ильиничны.
Вот куда они ездили в четверг. Вот кто «больше ждать не будет». Наши деньги на двушку, которые лежали «как в сейфе», теперь стояли у Кириного подъезда на четырёх колёсах.
Я могла бы написать под фотографией одну строчку: на чьи деньги куплена ласточка. К утру прочитали бы все её подруги, тётки и бывшие одноклассники. Я не стала. Не из жалости к Кире. Просто не хотела стоять перед её лайками с протянутой рукой.
Я переложила Мишку в кроватку и вышла на кухню. Стас ел пельмени прямо из кастрюли.
– Ты видел, Кира машину купила? – спросила я.
– Ну купила. В кредит, наверное. Тебе-то что?
Он не знал. По лицу было видно: он правда думал, что наши деньги лежат у мамы на счёте и ждут, пока я образумлюсь.
– Ничего, – сказала я. – Красивая машина.
Утром, едва за Стасом закрылась дверь, я позвонила Римме Андреевне и сказала: «Подавайте». Потом вызвала грузовое такси с грузчиком.
К обеду в кузове стояли Мишкина кроватка, коляска, два чемодана и коробка с игрушками. Свою зимнюю куртку я нашла в шкафу за Стасовой. Ключи от квартиры я оставила на полке в прихожей, рядом с его ключами от машины.
Мама открыла дверь, посмотрела на чемоданы, на кроватку в руках у грузчика и вздохнула так, будто я притащила домой бездомную собаку.
– Ну вот, – сказала она. – Отец у ребёнка один, Лида, а ты от него с вещами.
– Отец один, мам. И «Солярис» у Киры теперь один, на наши с Мишкой деньги, – сказала я.
Мама посмотрела на внука, потом на меня.
– Комнату я вам освобожу, – сказала она. – Живите. Только в ваши суды я не пойду. И Стасика гнать отсюда не буду, если придёт к сыну. Так и знай.
***
Через три недели Тамара Ильинична позвонила мне сама. Без всякой «Лидочки».
– Что ты сделала с моим счётом? – кричала она в трубку. – Я пришла в банк Кире на страховку снять, а мне говорят: арест! По определению суда!
– Это не я, – сказала я. – Это суд. Копию определения вам пришлют.
– Ты у меня ещё попляшешь, слышишь?
Она бросила трубку. Стас в тот вечер звонил моей маме, не мне. Говорили они долго, мама ушла с телефоном в ванную и пустила воду.
В субботу она поставила передо мной тарелку с сырниками и сказала, глядя в сторону:
– Я их на завтра позвала. Тамару и Стасика. Поговорите по-людски, без судов.
– Ты позвала, мам, – сказала я. – Ты и чай наливай.
В воскресенье Тамара Ильинична пришла с тортом и со Стасом. Торт она поставила на середину стола, как ставят папку с документами. Мама разлила чай, Мишка спал в комнате.
– Значит, так, – сказала свекровь, не притронувшись к чашке. – Отзовёшь иск до понедельника – вернём тебе двести тысяч. На твои массажи хватит. Не отзовёшь – Стасик подаст, чтобы Мишу оставили с отцом. У тебя ни жилья, ни работы, суд это быстро посчитает.
– Двести из миллиона восьмисот? Щедро, – сказала я.
– Лид, мама дело говорит, – сказал Стас. – Деньги же никуда не делись. Лежат. Разойдёмся спокойно, без позора.
– Лежат? – переспросила я.
Я достала из папки выписку. Римма Андреевна сфотографировала её в суде, когда знакомилась с делом, и распечатала мне. Одну строку я ещё вечером обвела синей ручкой и теперь положила лист перед Стасом.
«20.03.2025 списание 1 200 000,00 перевод частному лицу».
– Это мамин счёт, – сказала я. – Банк ответил суду. Двадцатое марта – тот самый четверг. В тот день Кира купила машину.
Стас взял лист. Потёр мочку уха, потом ещё раз, сильнее. Повернулся к матери.
– Мам. Ты же говорила – как в сейфе.
– Кирочке тоже надо как-то жить, – сказала Тамара Ильинична. – Ей двадцать семь лет, а она по автобусам мотается. А ты мужчина, Стасик, ты заработаешь.
– Заработает, – сказала я. – Суд учтёт при разделе всю сумму, и ту, что уехала на «Солярисе». Половину мне вернёт Стас, из своей зарплаты. А то, что осталось на вашем счёте, суд уже держит.
– А Кира? – спросила свекровь.
– Кирину машину никто не тронет. Это ваш ей подарок, – сказала я. – Кира у вас при своих.
Мама поставила чайник обратно на плиту и сказала, не оборачиваясь:
– Лида, может, не так резко? Он всё-таки отец.
– Отец, мам. Вот пусть и платит, как отец, – сказала я.
Я вынула из папки второй лист и положила поверх выписки.
– Это проект мирового соглашения, – сказала я Стасу. – Мне половина накоплений, девятьсот тысяч. Алименты на Мишу и на меня, пока ему не исполнится три. Подпишете до заседания – арест со счёта снимут. Не подпишете – дальше будет решать судья. И голос у меня там будет, Стас. Такой же, как у тебя.
Стас долго смотрел на лист. Тамара Ильинична открыла рот, но сын поднял ладонь, даже не взглянув на неё.
– Я позвоню твоему юристу, – сказал он.
Свекровь встала первой. Я закрыла коробку с тортом, завязала ленточку и протянула ей.
– Торт заберите, – сказала я и открыла им дверь.
Дверь за ними закрылась. Мама ушла в комнату к Мишке, не сказав ни слова. Я стояла посреди кухни с синей ручкой в руке и не могла разжать пальцы. Потом села и допила свой остывший чай до дна, и он показался мне самым вкусным за всю весну.
***
В июне судья утвердила мировое соглашение и в тот же день нас развела. Со счёта Тамары Ильиничны мне перевели шестьсот тысяч, остальные триста Стас выплачивает частями, до Нового года. Алименты приходят пятого числа, без задержек: бухгалтерия у него на работе аккуратная.
Курс массажа Мишке я оплатила ещё в апреле, со своей карты. Массажистка сказала, что сын у меня упрямый и с характером.
В сентябре я вышла из декрета досрочно, в свою же контору, на полный день. С Мишкой сидит мама. Она по-прежнему говорит, что отец у ребёнка один, и каждое воскресенье сама собирает внуку рюкзачок к Стасу.
Тамара Ильинична мне не звонит. Внука она видит, когда его привозит Стас. Кира выложила фотографии с моря: она за рулём, в тёмных очках, подпись «Ласточка покоряет трассу». Лайк от Тамары Ильиничны снова первый.
В ноябре у Киры свадьба. Стас уже спросил, можно ли взять туда Мишку. Я пока не ответила.
В прошлое воскресенье Стас привёз сына обратно на серебристом «Солярисе». За рулём сидела Кира и даже не вышла из машины. Мишка у меня на руках вытянул палец в сторону капота.
– Би-би, – сказал он.
– Би-би, – согласилась я. – Наша.
