Галина случайно услышала, как муж обсуждает по телефону, куда денет её после ухода. Квартира на нём, деньги уже у свекрови. Он был уверен, что жена ничего не знает. Он ошибся в главном.
Галина стояла в ванной с выключенным светом и держала в руке зубную щётку. Паста засохла на щетине, а за тонкой стенкой муж говорил тем голосом, которого она не слышала лет десять.
— Да не переживай ты. Квартира на мне, она даже не помнит, что подписывала. Деньги я маме перекинул, всё чисто.
Она не шевелилась. Кафель под босыми ступнями был холодный, и этот холод поднимался вверх, к коленям, к животу.
— Скажу после дня рождения. Ну не в сам же день, Регин. Я что, зверь?
Вадим засмеялся. Коротко, легко, как смеются над хорошей шуткой.
— Пусть к Денису едет. Или к матери своей на дачу, там печка есть. Взрослая женщина, разберётся.
Галина положила щётку на край раковины. Аккуратно, чтобы не стукнуть. Потом постояла ещё немного, слушая, как он выходит на балкон и как скрипит под ним старый табурет, на котором он всегда курил, хотя обещал бросить ещё на пятидесятилетие.
Она включила воду. Пусть думает, что она умывается.
Утром на кухне пахло подгоревшим молоком. Галина варила кашу, отвернувшись к плите, и смотрела, как пенка поднимается к самому краю кастрюли. Вадим сидел за столом в серой футболке с растянутым воротом и листал телефон. Пятьдесят один год, сто восемьдесят два сантиметра роста, залысины, которые он зачёсывал набок мокрой расчёской, и привычка напевать, когда врёт. Она знала эту привычку двадцать шесть лет.
— Галь, а сахар где?
— В шкафу. Слева.
— А почему не на столе?
Она не ответила. Сахарница всю жизнь стояла на столе, рядом с солонкой в виде гриба. Ночью она убрала её. Зачем, сама не поняла. Просто руки сделали.
Вадим встал, открыл шкаф, достал сахарницу и, насыпая в кружку третью ложку, тихонько замурлыкал что-то из Антонова.
— Ты чего такая? — спросил он, не поднимая глаз.
— Какая?
— Ну. Молчаливая.
— Не выспалась.
— А. Ну ложись сегодня пораньше.
Он поцеловал её в висок, мимоходом, как ставят штамп на конверт, и ушёл одеваться. Галина выключила газ. Каша всё-таки убежала. Коричневое кольцо пригорело к эмали плиты, и она стояла, глядя на него, пока в прихожей не хлопнула дверь.
Потом она села на табуретку и положила ладони на колени. Ладони были мокрые.
Как он сказал? «Она даже не помнит, что подписывала».
А что она подписывала? Галина перебирала в голове годы, как бухгалтер перебирает первичку. Двадцать два года в одной и той же управляющей компании, отчёты, сверки, акты. Она помнила, где лежит каждый договор на поставку песка для дворов. А собственную жизнь, оказывается, не помнила.
Нет. Неправда. Помнила.
Она поднялась, прошла в спальню, встала на стул и сняла со шкафа жестяную коробку из-под индийского чая. Синюю, со слоном на крышке, облупленным по углам. Слон этот достался ей от бабушки вместе с коробкой, с привычкой хранить в ней всё бумажное и с маленькой комнатой в коммуналке на Нижней улице, которую бабушка оставила ей по завещанию, когда Галине было двадцать три.
Крышка поддалась не сразу. Внутри пахло старой бумагой и немного чаем, хотя чая там не было уже лет сорок.
Вадим тогда сказал: «Да что ты эту бумажку хранишь, кому она нужна». Это было в две тысячи шестом, когда они продали бабушкину комнату и добавили деньги к накоплениям, чтобы купить двушку в новом доме у реки. Оформили на Вадима. Так было проще: он ездил по инстанциям, у него была машина, у неё был квартальный отчёт и маленький Денис с ангиной.
Галина достала договор купли-продажи той комнаты. Пожелтевший, сложенный вчетверо. Рядом лежала выписка со сберкнижки, где сумма от продажи пришла на её счёт, и следующая строка, где почти вся она ушла. Дата совпадала с датой договора на квартиру. Она помнила, как стояла в банке, а девушка в окошке спросила: «Всю сумму снимаете?» И Галина сказала: «Всю». И ещё подумала тогда, что бабушка бы одобрила.
Она разгладила листы на покрывале. Пальцы слегка дрожали, и одна бумажка упала на пол.
На ней почерком Вадима было выведено: «Галюш, не забудь, в пятницу к нотариусу, согласие подписать. Целую». Нотариус. Согласие супруги. Она вспомнила. Это было три года назад, когда Вадим брал кредит под залог квартиры, чтобы купить новый автомобиль. Тот кредит он, по его словам, давно закрыл.
А если не закрыл? Если закрыл, но не так, как говорил?
Галина сфотографировала все бумаги на телефон. Потом сложила их обратно в коробку, закрыла крышку со слоном и поставила её не на шкаф, а в свою сумку.
Денис позвонил вечером, когда она резала капусту на щи.
— Мам, привет. Ты чего голос такой?
— Нормальный голос.
— Мам. Я тебя двадцать два года слушаю. Он у тебя не нормальный.
Сын жил в Казани, учился в магистратуре и подрабатывал в айти-конторе, которая делала приложения для доставки. Он говорил быстро, проглатывая окончания, и всегда начинал с «короче».
— Короче, я на майские приеду, наверное. Если билеты нормальные будут. Пап как?
Нож замер над доской.
— Папа хорошо.
— Ну и ладно. Слушай, а ты чего молчишь опять?
— Денис, — сказала она и остановилась. — А ты помнишь, как мы квартиру покупали?
— Мам, мне пять лет было. Я помню, что там лифт пах краской. И что вы ругались из-за обоев.
— Мы не ругались.
— Ругались. Папа хотел зелёные, а ты бежевые. Победили бежевые.
Она улыбнулась. Губы стянуло, будто от мороза.
— Ладно. Иди учись.
— Мам, точно всё в порядке?
— Точно.
Она положила трубку и долго смотрела на капусту. Сказать сыну? И что сказать? Твой отец уходит к женщине по имени Регина, а меня отправляет на дачу с печкой? Денис бы сорвался, приехал, наговорил бы отцу такого, о чём потом сам жалел бы. Двадцать два года мальчику. Пусть пока поживёт с отцом, которого любит.
А может, она сама себе это выдумала? Может, ослышалась?
В замке повернулся ключ.
— Галь, я дома! — Вадим разулся в прихожей, бросил ключи на полочку. — Чем пахнет? Щами? Ох ты, моя хорошая.
Он зашёл на кухню, обнял её сзади. От его рубашки пахло чужими духами. Сладкими, с ванилью. Галина такими никогда не пользовалась, у неё от ванили болела голова.
— Устал как собака, — сказал он ей в макушку. — Совещ… ну, планёрка эта бесконечная. Шеф лютует.
И замурлыкал. Тихонько, себе под нос.
Не ослышалась.
Контора юриста располагалась на втором этаже бывшего Дома быта, между ателье и ремонтом обуви. В коридоре пахло кожей и машинным маслом. Галина сидела на жёстком стуле, прижимая к себе сумку, в которой лежала жестяная коробка, и считала квадраты на линолеуме. Сорок восемь до двери с табличкой.
Злата Олеговна оказалась женщиной лет шестидесяти, с коротко стриженными седыми волосами, в очках на цепочке и с голосом, которым, наверное, можно было останавливать трамваи. Её посоветовала Лиля из расчётного отдела, у которой был тяжёлый раздел дачи с бывшим мужем.
— Садитесь. Рассказывайте. Только без лирики, по датам.
Галина рассказала. По датам. Она умела по датам.
Злата Олеговна слушала, постукивая дужкой очков по столу. Потом протянула руку.
— Бумаги.
Галина открыла коробку. Юрист посмотрела на слона, хмыкнула и стала доставать листы по одному, раскладывая их веером.
— Так. Комната досталась вам по завещанию. Это ваше личное имущество, не общее. Деньги от продажи тоже ваши. Вот выписка, вот дата, вот договор на квартиру с той же датой. Красиво. Бухгалтер?
— Бухгалтер.
— Видно. Ни одна нормальная женщина не хранит выписку со сберкнижки восемнадцать лет. Только бухгалтер и шпион.
Галина не поняла, шутка это или комплимент.
— Слушайте внимательно, — Злата Олеговна сняла очки, и они повисли на цепочке. — Квартира куплена в браке. Неважно, на кого оформлена. Это совместная собственность, половина ваша по закону, даже если бы вы в ней ни копейки не вложили. А вы вложили. И существенную часть.
— Сколько?
— Это посчитает суд по документам. Но доля ваша может быть больше половины. Понимаете? Не меньше. Больше.
Галина смотрела на свои руки. На безымянном пальце было тонкое золотое кольцо, купленное в девяносто восьмом в ювелирном на вокзале. Тогда всё стоило копейки и одновременно было не по карману.
— А деньги? Он сказал, что перевёл маме.
— Вот это интереснее. Когда?
— Не знаю.
— Узнаете. Если в браке, без вашего согласия, из общих накоплений вывел крупную сумму матери, суд может это учесть. Деньги, которые он спрятал, могут посчитать при разделе так, будто они никуда не уходили. Но нужны доказательства. Выписки. Его, общие, любые.
— Он мне их не покажет.
— А вы и не спрашивайте. — Юрист надела очки обратно. — Есть ещё одна вещь, Галина Сергеевна. Самая главная. Пока он не знает, что вы знаете, у вас есть время. Если он завтра выставит квартиру на продажу или перепишет на кого-нибудь, будет долго и больно. Поэтому мы сделаем так: готовим заявление о расторжении брака и разделе имущества, и сразу ходатайство о запрете регистрационных действий. Арест. Чтобы ни продать, ни подарить, ни заложить. Суд такие ходатайства рассматривает быстро.
— Насколько быстро?
— Обычно день-два после принятия.
Галина кивнула. Под ногтями было влажно, она сцепила пальцы.
— А если я ошибаюсь? Если он не уйдёт?
Злата Олеговна посмотрела на неё поверх очков долгим, немного усталым взглядом.
— Галина Сергеевна. Вы пришли ко мне с коробкой со слоном. Вы бы не пришли, если бы ошибались.
День рождения у Вадима был в субботу, через одиннадцать дней. Галина повесила календарь на холодильник, как делала каждый год. Красным фломастером обвела число и нарисовала маленький торт со свечкой. Вадим, увидев, рассмеялся.
— Ну ты даёшь. Как в детском саду.
— Ты любишь «Наполеон».
— Люблю. Испечёшь?
— Испеку.
— С заварным?
— С заварным.
Он подошёл, потрепал её по плечу.
— Ребят позовём? Серёгу, Михалыча с Ирой?
— Нет. Давай вдвоём. Посидим тихо.
Он на секунду задержал руку на её плече, и Галина почувствовала, как пальцы чуть сжались. Потом отпустили.
— Вдвоём так вдвоём. Даже лучше.
Конечно, лучше. Удобнее ведь. Будет что сказать без свидетелей. Только сказать он хотел после, а не в сам день. Он же не зверь.
Она достала из морозилки сливочное масло для крема, чтобы размораживалось к выходным, и поставила на нижнюю полку. Масло было в красной фольге, ледяное, и пальцы на секунду прилипли к нему.
Ночью Вадим спал, повернувшись к стене и выставив из-под одеяла плечо. Телефон он теперь клал под подушку. Раньше бросал на тумбочку. Галина лежала рядом с открытыми глазами и слушала его дыхание. Ровное, с присвистом на выдохе. Двадцать шесть лет этот присвист.
Что она должна была чувствовать? Злость? Обиду? Ей казалось, что внутри у неё просто тихо. Как в квартире, где выключили холодильник, и только теперь замечаешь, что он гудел всё это время.
Банковские выписки она добыла неожиданно просто.
Общий счёт у них был открыт на Вадима, но приложение банка стояло на старом планшете, на котором Денис когда-то играл в танки, а потом планшет перешёл в кухонный ящик для рецептов. Вадим, видимо, забыл. Или думал, что Галина ничего, кроме рецептов, там не открывает.
Она открыла.
Пароль был прежний: год рождения Дениса и кличка их первой собаки. Галина набрала его, не дыша.
В истории операций был перевод в марте. Почти вся сумма, которую они откладывали шесть лет на ремонт дачи и на свадьбу Денису, когда тот надумает. Получатель: Тамара Петровна К. Свекровь.
А ещё ниже, в феврале, была оплата в ювелирном салоне. Галина не носила новых украшений с тех пор, как Вадим подарил ей серёжки на сорокалетие.
Она сделала скриншоты. Восемь штук. Отправила себе на почту, потом удалила из отправленных, потом удалила скриншоты из галереи. Руки делали всё сами, быстро и точно, как будто она всю жизнь только этим и занималась.
Потом она положила планшет обратно в ящик, между рецептом шарлотки и квитанциями за свет, и пошла ставить чайник.
Вода подступала к краю, а она всё держала кнопку и не отпускала, пока не плеснуло на руку.
Заявление приняли в среду. В пятницу Злата Олеговна позвонила ей на работу.
— Галина Сергеевна, есть определение. Запрет на регистрационные действия с квартирой. В Росреестр направлено. И ещё: я запросила у суда истребование выписок по его счёту, ваши скриншоты приложила. Суд будет смотреть.
— Он узнает?
— Повестку ему пришлют. Почтой. Когда, сказать не могу, у почты своё расписание. Может, в понедельник, может, через неделю.
— А если раньше дня рождения?
— А вам это важно?
Галина посмотрела в окно. Во дворе управляющей компании дворник гонял метлой по лужам прошлогодние листья.
— Да, — сказала она. — Важно.
— Тогда я вам дам копию определения. Под подпись. Можете сами вручить, если хотите. Я не советую драматизировать, но это ваше право.
— Я не буду драматизировать.
— Все так говорят, — хмыкнула Злата Олеговна и положила трубку.
В четверг позвонила свекровь.
Тамара Петровна жила в соседнем районе, в хрущёвке с геранями на подоконнике. Семьдесят четыре года, маленькая, сухая, с тонкими губами и вечной брошкой в виде стрекозы на кофте. Она всегда говорила полными предложениями, как учительница младших классов, которой и проработала сорок лет.
— Галина, здравствуй. Ты можешь ко мне заехать после работы? Мне нужно с тобой поговорить. Вадиму, пожалуйста, ничего не говори.
Галина стояла посреди отдела с кружкой в руке. Чай был горячий, кружка жгла пальцы, но она не ставила её на стол.
— Что-то случилось, Тамара Петровна?
— Приедешь, расскажу.
Всю дорогу в автобусе она перебирала варианты. Свекровь знает про иск? Невозможно, рано. Вадим попросил мать её подготовить? Похоже на него, он не любил неприятные разговоры, всегда кого-нибудь посылал вперёд себя. Или свекровь сейчас скажет, что деньги ей подарены и она их не отдаст? Семь остановок, пересадка у рынка, потом пешком мимо аптеки и через двор с ржавыми качелями.
В подъезде пахло кошками и жареной рыбой.
Тамара Петровна открыла сразу, будто стояла под дверью. На кухне было чисто до блеска, на столе стоял чайник в вязаной грелке, вазочка с сушками и тонко нарезанный хлеб.
— Садись.
Галина села.
— Я долго думала, звонить тебе или нет, — начала свекровь, разглаживая клеёнку ладонью. — Ты знаешь, я тебя не очень любила, когда вы поженились. Мне казалось, что ты слишком тихая. Что Вадиму нужна другая жена. Побойчее.
— Я знаю.
— Я была неправа. Не перебивай. — Она подняла сухую ладонь. — В марте Вадим перевёл мне деньги. Много. Сказал, что это на хранение, что у них на работе проверка, что лучше пусть полежат у меня. Я поверила. Я старая женщина, Галина, я сыну верю. А в апреле он привёз ко мне её.
Галина сжала кружку, которую ей поставили. Чай в ней колыхнулся.
— Регину.
— Ты знаешь, как её зовут? — Свекровь посмотрела на неё внимательнее. — Ну да. Ты всегда всё знаешь, просто молчишь. Да, Регину. Он сказал: мама, вот, познакомься. Сидела вот тут, на этом стуле, где ты сейчас. Тридцать восемь лет, в ресницах этих, накладных. Я ей чай налила. Она его пить не стала, сказала, что не пьёт из таких чашек, у неё аллергия на что-то. Из моих чашек, понимаешь? А потом спросила, когда Вадим сможет снять деньги. Прямо при мне.
Тамара Петровна поджала тонкие губы. Брошка-стрекоза на её кофте чуть дрогнула.
— Я ему потом сказала: сынок, ты что делаешь. А он мне: мама, ты не понимаешь, я с Галей двадцать шесть лет как в болоте. Я жить хочу. Я ему: а Галя что, не хочет? А он засмеялся.
Галина смотрела на сушки в вазочке. Они были маковые, её любимые. Свекровь купила их специально, она это поняла.
— Зачем вы мне это рассказываете, Тамара Петровна?
— Затем, что он мой сын, и мне стыдно. — Старушка встала, подошла к буфету, открыла ящик и достала оттуда сложенный лист. — Это выписка с моего счёта. Я вчера в банке взяла. Тут видно, что деньги пришли от него, когда и сколько. Если тебе понадобится. Я не знаю, что ты будешь делать. Но я не хочу, чтобы ты уходила из этого дома с пустыми руками. Понимаешь? Не хочу.
Галина взяла лист. Бумага была тёплая, видимо, лежала рядом с батареей.
— Он вам этого не простит.
— Он мне много чего не прощал. И ничего, живу. — Тамара Петровна села обратно. — Пей чай. Остынет.
Галина отпила. Чай был крепкий, с чабрецом, и почему-то горький на дне.
— Тамара Петровна, а деньги…
— Деньги я верну. Тебе. Не ему. — Свекровь произнесла это ровно, как диктант. — Но не сразу. Хочу, чтобы всё было по-честному, через бумаги, ты мне скажешь как. Я сорок лет детей учила, что брать чужое нельзя. Не хватало, чтобы я на старости лет сама краденое хранила.
Когда Галина уходила, свекровь вдруг взяла её за рукав.
— Галочка. Ты только не плачь при нём. Он этого не заслужил.
Галина кивнула. Она и не собиралась.
А в пятницу вечером всё повернулось иначе.
Вадим пришёл рано, в шесть, с букетом роз. Тёмно-красных, пять штук, на длинных ножках. Галина стояла у раковины и мыла кастрюлю.
— Галюш. Можно тебя?
Она вытерла руки о полотенце. Он сел на табуретку, положил розы на стол, прямо на клеёнку, и долго молчал, глядя в пол. Затылок у него был красный.
— Я дурак, — сказал он наконец. — Я тебе должен сказать. У меня была… ну. Одна история. Неважно с кем. Она закончилась. Я сам закончил. Сегодня.
Галина молчала.
— Я не знаю, знала ты или нет. Наверное, знала. Ты всегда всё знаешь. — Он потёр лицо ладонями. — Я испугался, понимаешь? Пятьдесят лет, жизнь проходит, всё одно и то же, работа, дача, щи. И тут она. Молодая, смеётся. Я как с ума сошёл. А сегодня проснулся и понял, что я ведь без тебя никто. Ну кто я без тебя?
Он поднял на неё глаза. Глаза были мокрые.
И не напевал. Ни звука.
Галина стояла у раковины, и вода всё ещё капала с крана, тяжело, редко. Кап. Пауза. Кап. Она слышала каждую каплю отдельно.
— Ты деньги маме переводил, — сказала она. Не вопрос.
Вадим вздрогнул.
— Откуда…
— Неважно.
— Галь, я верну. Я хотел… я хотел дачу перестроить. Сюрприз тебе сделать. Чтобы ты не знала. Ну, по-дурацки получилось, я понимаю.
Дачу. Сюрприз.
Он встал, подошёл, обнял её. От рубашки на этот раз пахло только им самим, табаком и стиральным порошком. Она стояла, опустив руки, и думала: а вдруг правда? Вдруг испугался, вдруг одумался? Двадцать шесть лет. Денис. Бежевые обои. Пятилетний мальчик, который запомнил, что лифт пах краской. Может, это и есть жизнь: когда человек оступается и возвращается, а ты его прощаешь, потому что иначе всё было зря?
А копия определения лежит у неё в сумке. С гербовой печатью. И повестка вот-вот придёт.
— Дай мне подумать, — сказала она.
— Конечно. Конечно, Галюш. Сколько хочешь.
Он поцеловал её в лоб, взял розы и сам поставил их в вазу. Неуклюже, не подрезав стебли. Галина потом переделала, когда он ушёл в душ.
Она легла спать с ощущением, что под рёбрами что-то разжалось. Чуть-чуть. Совсем немного. Решила: подождёт. Позвонит Злате Олеговне в понедельник. Спросит, можно ли всё отозвать.
Это было в пятницу.
В субботу утром, накануне дня рождения, Вадим уехал «за подарком себе любимому», как он выразился, и забыл дома зарядку. Телефон его лежал на подоконнике в прихожей и мигал, разряжаясь. Галина проходила мимо с ведром и тряпкой. Экран загорелся. Сообщение было коротким, превью целиком помещалось в окошке:
«Ну что, поплакал? Поверила? 😘 Завтра в 9 жду, как договаривались, Михайлов сказал, покупатель реальный, наличными»
Галина поставила ведро на пол.
Какой Михайлов? Какой покупатель?
Она не стала трогать телефон. Просто стояла и смотрела, как экран гаснет. Потом пошла в комнату, достала с полки ноутбук и открыла сайт объявлений. Их район. Двушки. Набережная. Девятый этаж.
Объявление висело с четверга. Их квартира. Её бежевые обои, вид из окна на реку, ванная с синей плиткой, которую они с Вадимом клали вдвоём в две тысячи восьмом, ругаясь и смеясь. Цена была ниже рынка. Ощутимо ниже. Пометка: «Срочно, быстрый выход на сделку, наличный расчёт». Контактное лицо: Михайлов, агентство.
Он выставил квартиру в четверг. А в пятницу пришёл с розами.
Чтобы она ничего не заподозрила. Чтобы поверила, растаяла, не пошла никуда, не позвонила никому. Пока он за неделю продаёт дом, в котором она прожила восемнадцать лет, и уезжает с наличными к женщине в накладных ресницах. А она остаётся на даче с печкой.
Галина закрыла ноутбук так, что стол качнулся.
Потом пошла на кухню, налила себе стакан воды и выпила его медленно, до дна, держа двумя руками.
Никакой покупатель ничего не купит. Квартира под арестом с прошлой пятницы. Определение уже ушло в Росреестр. Только Вадим этого не знает. Он узнает завтра в девять. Или раньше.
А может, не раньше.
Она достала масло из холодильника, проверила пальцем. Мягкое. В самый раз для крема.
Коржи она пекла весь вечер. Восемь штук, тонких, на перевёрнутой сковороде, как учила бабушка. В квартире пахло горячим тестом и ванилином. Ванилин Галина не любила, но для «Наполеона» без него нельзя. Заварной крем она варила на медленном огне, мешая деревянной лопаткой, пока он не загустел и не стал ложиться ровными складками.
Вадим вернулся поздно, в одиннадцать. Весёлый, с пакетом из магазина рыболовных снастей.
— Ну что, именинница моя, то есть именинник! — Он засмеялся сам себе. — Это себе спиннинг взял. Давно хотел. Ох, как пахнет! «Наполеон»?
— «Наполеон».
— Галюш, ты золото.
Он попытался отщипнуть кусочек коржа, она шлёпнула его по руке полотенцем. Он рассмеялся и пошёл в душ, напевая. Громко, весь припев.
Галина собирала торт. Корж, крем, корж, крем. Последний корж раскрошила в мелкую крошку и посыпала сверху. Края выровняла ножом. Потом достала из ящика с рецептами плотный конверт, тот, в котором лежала заверенная копия определения суда. Посмотрела на него. Положила в небольшую подарочную коробку, синюю, перевязала белой ленточкой. Коробку убрала в шкаф.
А потом ещё долго стояла у окна в темноте и смотрела на реку. По ней шла ночная баржа, и её огоньки отражались в воде, дробились, собирались обратно.
Зачем она это делает? Можно ведь просто отдать бумагу утром. Или вообще ничего не делать, пусть придёт повестка, пусть он сам узнает от агента. Зачем коробка, зачем ленточка, зачем торт?
Она знала зачем. Двадцать шесть лет она поздравляла его тихо. Пекла, гладила рубашки, покупала носки и одеколон. Ни разу не устроила ему ни одного настоящего сюрприза. Он всегда говорил: «Галя у меня предсказуемая, с ней спокойно».
Пусть хоть один раз удивится.
Утром она накрыла стол. Белая скатерть, которую доставали только на праздники. Его любимые бутерброды со шпротами. Салат с крабовыми палочками, хотя она никогда его не любила. Торт в центре стола, на бабушкином блюде с голубой каймой. И пять роз в вазе, уже чуть подсохших по краям.
Вадим вышел к столу в восемь, в новой рубашке, синей, в мелкую клетку. Галина её раньше не видела. Видимо, подарок. Не от неё.
— Ничего себе. — Он остановился в дверях. — Это всё мне?
— Тебе. С днём рождения.
Он обнял её. Неловко, боком, поглядывая на часы на микроволновке. Восемь ноль пять.
— Галь, я, слушай, мне к девяти надо отъехать ненадолго. Серёга попросил с машиной помочь, аккумулятор у него сел. На полчасика. Потом вернусь, посидим нормально, да?
Он не напевал. Он говорил очень ровно, очень спокойно. Слишком спокойно для Серёгиного аккумулятора.
— Конечно, — сказала Галина. — Только торт попробуй. И подарок открой. Я же старалась.
— Ну давай, давай. — Он сел, потёр ладони. — Режь!
Она отрезала большой кусок. Крем вытек на блюдо, жёлтый, густой. Положила ему на тарелку, подала вилку. Он откусил и прикрыл глаза.
— Ох. Ну ты мастер. Как у мамы. Даже лучше.
Восемь двенадцать.
Галина достала из шкафа синюю коробку с белой ленточкой и поставила перед ним.
— А это что?
— Подарок.
— Да ладно, ты же уже торт… — Он потянул за ленточку, она развязалась. Открыл крышку. Достал конверт. — Это что, деньги? Галь, ну зачем, нам же самим…
Он вытащил лист, развернул. Начал читать, всё ещё улыбаясь, с крошками от коржа на губе. Улыбка держалась секунды три. Потом сползла, как сползает крем по краю торта, медленно, неравномерно.
— Это что?
— Определение суда.
— Какого суда? — Он перевернул лист, будто на обороте было объяснение. — О запрете… регистрационных… Галя. Это что такое?
— Там написано. Запрет на любые сделки с квартирой. С прошлой пятницы.
Вадим положил лист на скатерть. Ладонь его легла сверху, плоско, прижимая бумагу, как прижимают что-то, что может улететь.
— Ты… на меня в суд подала?
— На расторжение брака и раздел имущества. Повестка придёт почтой.
— Когда?
— В среду подала.
Он смотрел на неё, и она видела, как у него в голове складывается: среда, пятница, розы, «я дурак», объявление в четверг. Она видела, как он считает. Он плохо считал всю жизнь, путался даже в сдаче на рынке.
— То есть, — он сглотнул, — ты уже в среду… А в пятницу ты стояла и слушала, как я…
— Как ты что, Вадим?
Он не ответил. Затылок стал тёмно-красным, почти бордовым.
— Ты же сказала, подумаешь!
— Я подумала. — Галина взяла свою чашку, отпила остывший чай. — Потом прочитала, что Регина пишет. Про покупателя в девять. Про то, поверила я или нет.
— Ты в мой телефон лазила?
— Нет. Он сам загорелся. На подоконнике. Ты зарядку забыл.
Вадим вскочил. Табуретка опрокинулась, ударилась о батарею. Звук был такой, что за стенкой у соседей залаяла собака.
— Да ты понимаешь, что ты сделала?! Там человек ждёт! С деньгами! Задаток уже внесён!
— Задаток?
Он осёкся.
— Ты взял задаток за квартиру, в которой я живу, — сказала Галина тихо. Голос не дрожал. Она сама удивилась, что не дрожит. — Без моего согласия. Квартира совместная, Вадим. Без нотариального согласия супруги ты её продать не можешь. Ты что думал, я опять подпишу, не глядя? Как три года назад?
— Три года назад ты сама…
— Три года назад ты сказал, что это для машины. А сейчас что бы ты сказал? Что для дачи? Сюрприз?
Он стоял посреди кухни в новой клетчатой рубашке, с крошкой на губе, и не знал, куда деть руки. Сунул в карманы. Вынул. Схватился за спинку стула.
— Квартира на меня оформлена, — сказал он упрямо. — Я её покупал. Я ездил, я бегал.
— Ты бегал, — согласилась Галина. — А деньги были бабушкины. Мои.
— Какие бабушкины? Ты о чём вообще?
Она встала, вышла в комнату и вернулась с жестяной коробкой. Поставила её на стол рядом с тортом. Слон на крышке смотрел облупленным глазом прямо на Вадима.
— Помнишь, ты говорил: зачем ты эту бумажку хранишь, кому она нужна.
Он смотрел на коробку так, будто она могла укусить.
— Суду, Вадим. Она нужна суду. Договор продажи бабушкиной комнаты. Выписка с моего счёта. Дата та же, что в договоре на квартиру. Юрист говорит, моя доля может быть больше половины.
— Какой юрист?
— Хороший.
Вадим опустился на табуретку, которую так и не поднял, сел на край, промахнулся, ухватился за стол. Чашка звякнула о блюдце.
— А деньги… мама…
— Деньги, которые ты маме перевёл, суд тоже посмотрит. Выписки уже есть.
— Откуда?
Галина промолчала. Не её дело было рассказывать про сушки, про грелку на чайнике, про брошку-стрекозу.
Он понял сам. Она увидела, как он понял. Лицо у него стало растерянное, мальчишеское, как у Дениса в пять лет, когда тот разбил отцовские часы и не мог поверить, что это навсегда.
— Мама? Мама тебе дала? Моя мама?
— Твоя мама, — сказала Галина. — Позвони ей. Поздравления примешь заодно.
В девять пятнадцать телефон Вадима зазвонил. Он посмотрел на экран и не ответил. Телефон замолчал и тут же зазвонил снова. Потом пришло сообщение, потом ещё одно, потом звонок, длинный, настойчивый.
Вадим вышел на балкон. Галина слышала его голос через закрытую дверь, отдельными кусками.
— Да не могу я! Арест, говорю… Регин, ну послушай… Да откуда я знал! Она… Нет, не знал… Задаток вернём, я верну… Регина! Ну не бросай трубку!
Потом стало тихо. Скрипнул табурет.
Галина собирала со стола. Шпроты в масле, салат, недоеденный торт с его вилкой, оставленной поперёк куска. Она переложила торт в контейнер, закрыла крышкой. Тарелку Вадима вымыла, вытерла и поставила в шкаф. Дальше обычного, за кастрюлю.
Он вернулся минут через двадцать. Пах табаком так сильно, что запах дошёл до раковины раньше него.
— Она сказала, что я неудачник, — произнёс он в спину Галине. Голос был сиплый. — Что я её обманул. Что я ей обещал квартиру и деньги, а у меня нет ни того, ни другого. Что ей пятидесятилетний муж без жилья не нужен.
Галина вытирала стакан.
— Галь. Ну скажи что-нибудь.
— Что сказать?
— Не знаю. Что угодно. Я ведь… Я ведь правда думал, что это любовь. Что я жить начинаю. А она…
— Вадим, — Галина поставила стакан на полку. — Ты мне сейчас жалуешься на неё?
Он открыл рот и закрыл. Посмотрел на свои руки.
— Я не знаю, куда мне ехать, — сказал он тихо.
И это было так странно, так нелепо, что Галина чуть не рассмеялась. Не от злости. Просто от того, как всё перевернулось за одну неделю. Неделю назад он говорил по телефону: «Пусть к Денису едет. Или на дачу, там печка есть». А теперь стоит на её кухне в чужой рубашке и спрашивает, куда ему деваться.
— К маме, — сказала она. — Или на дачу. Там печка есть.
Он вздрогнул всем телом, как от удара.
— Ты слышала. Тогда. Ты всё слышала.
— Я в ванной была. Стенка тонкая.
Вадим сел на табуретку. Взял со стола солонку-гриб, повертел в пальцах, поставил обратно. Потом ещё раз взял. Он так делал, когда не знал, что сказать, она это тоже помнила. Двадцать шесть лет помнила, а он думал, что она ничего не замечает.
— Галь, а если я… Если я на коленях сейчас? Если всё назад?
— Квартиру ты в четверг выставил. А в пятницу с розами пришёл. Это тоже назад?
Он молчал долго. За окном по набережной проехала поливальная машина, и через открытую форточку потянуло мокрым асфальтом.
— Я схожу за вещами, — сказал он наконец. — Ну, в комнату. Соберу немного.
— Собери.
Он собирал сумку час. Галина слышала, как он открывает и закрывает шкаф, как гремят вешалки, как падает что-то на пол и он ругается шёпотом. Один раз он вышел в коридор и спросил, где его зарядка. Она показала. Ещё раз вышел, спросил про бритву. Она сказала: в ванной, на второй полке. Он постоял, будто хотел ещё что-то спросить, и ушёл обратно.
Потом позвонил Денис.
— Мам, привет! Ну что, пап уже именинник? Дай ему трубку, я поздравлю.
Галина посмотрела в сторону комнаты. Дверь была приоткрыта, Вадим сидел на кровати спиной к ней, со своей рубашкой в руках.
— Сейчас, сынок. Он занят немного.
— Мам. Что у вас?
Она помолчала.
— Денис, ты на майские приедешь?
— Приеду. Мам, ну что такое?
— Приедешь, поговорим. Ничего страшного. Все живы.
— Мам, ты пугаешь.
— Не пугаю. Правда. Поговорим, когда приедешь. Папе позвони через час, ладно? Он рад будет.
Она положила трубку. Почему не сказала? Потому что такое не говорят в телефон, на бегу, между лекциями. Потому что сын должен услышать это, глядя ей в лицо, и увидеть, что она стоит, не падает. Потому что отцу его тоже надо дать время сказать самому. Если он сможет.
Вадим вышел в прихожую с большой спортивной сумкой. Остановился. Посмотрел на неё, на кухню за её спиной, на розы в вазе.
— Ты изменилась, — сказал он.
— Нет.
— Изменилась. Я тебя такой не знал.
— Ты меня не знал, Вадим. Ты знал, где у меня сахар стоит.
Он хотел что-то сказать. Губы дёрнулись. Потом он надел куртку, взял ключи с полочки, подержал их в руке и положил обратно.
— Это… пусть пока у тебя будут, — сказал он. — Пока суд. Чтобы ты не думала, что я тут…
Дверь закрылась за ним тихо. Он всегда хлопал дверью. В этот раз не хлопнул.
Свекровь позвонила вечером.
— Он у меня, — сказала Тамара Петровна вместо приветствия. — Сидит на кухне, ест сушки. Сказал, что ты ему подарила.
— Подарила.
— Я знаю. Он рассказал. — Свекровь помолчала. — Галина, я хочу, чтобы ты знала. Я его не выгоню. Он мой сын. Но и деньги ему не отдам. Твой юрист пусть мне позвонит, я всё подпишу.
— Спасибо, Тамара Петровна.
— Не за что спасибо. — Голос старушки дрогнул. — Он плакал. Первый раз за тридцать лет при мне плакал. Ты знаешь, я подумала: может, это ему на пользу. Может, хоть сейчас поймёт что-то. Хотя пятьдесят один год, кого я обманываю.
Она помолчала.
— «Наполеон», говорит, у тебя был хороший.
— С заварным.
— Привези мне как-нибудь кусочек. Если не жалко.
— Привезу.
Суд был в июне. Злата Олеговна пришла в сером костюме и с теми же очками на цепочке. Вадим пришёл без юриста, сидел на скамейке в коридоре, уткнувшись в телефон. Он похудел, рубашка висела на нём мешком, а залысины он больше не зачёсывал. Когда Галина проходила мимо, он поднял голову и сказал:
— Привет.
— Здравствуй.
— Как Денис?
— Нормально. Сессию сдал.
— Мне не звонит.
— Позвони сам.
Он кивнул и снова уткнулся в телефон.
Заседание длилось долго. Галина отвечала на вопросы по датам. Она умела по датам. Злата Олеговна раскладывала перед судьёй бумаги из жестяной коробки, и Галина видела, как судья, полная женщина с усталым лицом, долго рассматривала пожелтевшую выписку со сберкнижки, а потом посмотрела на Галину поверх бумаг и, кажется, чуть улыбнулась.
Тамара Петровна тоже пришла. Сидела в последнем ряду, маленькая, прямая, со стрекозой на кофте. Когда её вызвали, она встала, подошла и сказала ровным учительским голосом, что деньги сын ей перевёл на хранение, что они общие, семейные, и что она готова их вернуть по решению суда. Вадим смотрел на мать так, будто видел её впервые.
Денис не пришёл. Галина сама попросила его не приезжать. На майских они сидели на этой кухне до трёх ночи, и он сначала кричал, потом молчал, потом курил с отцом на балконе, а потом вернулся, сел рядом с ней и долго держал её руку, ничего не говоря. Двадцать два года мальчику. Ей показалось, что за ту ночь он стал старше на десять.
Решение огласили в конце дня. Квартира оставалась Галине, с выплатой Вадиму компенсации за его часть, а в счёт этой компенсации шли деньги, которые лежали у свекрови. Судья перечислила всё сухо, длинными канцелярскими фразами, и Галина слушала, не очень понимая слова, только интонацию. Злата Олеговна потом объяснила ей на крыльце, медленно, как ребёнку, и в конце сказала:
— Вы молодец, Галина Сергеевна. Только больше никогда ничего не подписывайте, не читая.
— Не буду.
— Все так говорят, — хмыкнула юрист и пошла к остановке.
На ступеньках Галину догнал Вадим.
— Галь.
Она остановилась.
— Я хотел сказать. — Он замялся, переступил с ноги на ногу. — Ты прости. Если сможешь. Не сейчас, я понимаю. Когда-нибудь.
Галина посмотрела на него. Солнце било ему в глаза, он щурился, и от этого лицо казалось ещё более растерянным.
— Я подумаю, — сказала она.
— Как тогда? В пятницу?
— Нет. По-настоящему.
Он кивнул. Потом вдруг полез в карман, достал что-то и протянул ей. Маленький ключ от почтового ящика.
— Забыл отдать. Тогда, с остальными.
Она взяла ключ. Он был тёплый от его кармана.
Вечером Галина сидела на кухне одна. За окном над рекой садилось солнце, оранжевое, огромное, и по воде шла баржа, медленная, тяжёлая, с бельём на верёвке на корме. Кто-то там жил, на этой барже. Стирал, сушил, плыл куда-то.
На столе стояла солонка-гриб. Рядом жестяная коробка со слоном, пустая: все бумаги остались у Златы Олеговны, копии в папке на полке. Галина открыла крышку и понюхала. Пахло так же, старой бумагой и чуть-чуть чаем, которого там не было уже сорок лет.
Она достала из холодильника контейнер. Последний кусок «Наполеона», который она отложила для Тамары Петровны и всё никак не могла довезти. Крем подсох, коржи пропитались, стали мягкими, совсем как у бабушки. Галина подумала и отрезала себе половину.
Потом встала, открыла шкаф, достала сахарницу и поставила её на стол. На старое место, рядом с солонкой.
Кольцо лежало на краю раковины с утра, она сняла его, когда мыла посуду. Галина посмотрела на него, на тонкий золотой ободок, купленный в девяносто восьмом в ювелирном на вокзале.
Взяла, повертела в пальцах. Положила в коробку со слоном и закрыла крышку.
Чай остывал. Она пила его медленно, глядя, как баржа уходит за поворот реки, и впервые за много лет не думала о том, во сколько кто-нибудь придёт домой.
