– Сто шестьдесят восемь тысяч, – сказал муж и отодвинул договор пальцем, как хлебную крошку. – За год. За то, что он трёх баллов не добрал.
Я поставила перед ним сырники и села напротив. Договор вернулся на середину стола.
– Восемьдесят четыре до двадцать девятого августа, остальное в январе, – сказала я. – Гена, это не тебе платить. Это нам. У нас вклад.
– У нас, – повторил он и макнул сырник в сметану. – У нас, Лар, вклад на Дениса. Я ему на двадцать пять лет машину обещал. Ты знала.
Знала. Он обещал её года три, за каждым застольем, и я думала, что это из тех обещаний, которые раздают под рюмку и забывают к утру.
– Обещал, – сказала я. – А Кирилл тебе кто? Тринадцать лет за одним столом едим.
– Кирилл – твой сын, – ответил Гена ровно, без всякой злости, как про погоду. – У него родной отец есть. Пусть родной отец и платит.
Родного отца Кирилл не видел с двух лет. Гена знал это не хуже меня.
– Машину я три года с каждой премии откладывал, – добавил он. – Во всём себе отказывал.
Премию Гене в последний раз давали к позапрошлому Новому году. Он купил на неё спиннинг за восемнадцать тысяч, и спиннинг до сих пор стоит в чехле за шкафом, так и не съездив на реку.
В коридоре скрипнула половица. Кирилл стоял у своей двери в одном носке и смотрел в телефон так внимательно, будто там показывали что-то важное.
– Я за хлебом, – сказал он и вышел, не дождавшись ответа.
– Вот, – Гена кивнул на закрывшуюся дверь. – Лоб восемнадцатилетний, а за хлебом его не допросишься. Сам пошёл – уже праздник.
Я сняла с крючка свою связку. На кольце висели ключи от Гениной двушки, два ключа от моей однушки на Садовой, которую мы сдаём, а между ними деревянная рыбка. Кирилл вырезал её в пятом классе на трудах: кривая, с одним глазом, вместо хвоста зарубка. Подарил мне на Восьмое марта и сказал, что это щука. С тех пор щука висит на моих ключах, и краска с неё облезла до дерева.
Кирилл сидел на лавке у подъезда. Никакого хлеба он покупать не собирался.
– Не проси его, мам, – сказал он, не поднимая головы. – Я сам.
– Что сам? Такие деньги за две недели?
– Сам, – повторил он и спрятал телефон в карман. – Шестнадцатого у Дениса день рождения. Ты ему что-нибудь приготовила?
Приготовила, ещё в июле. Открытку, а в ней пятнадцать тысяч, «на мечту». Тогда я ещё думала, что машина – это разговоры под рюмку.
Машину пригнали шестнадцатого прямо к подъезду. Белый кроссовер за два с лишним миллиона, на капоте красный бант размером с диванную подушку. Гена с семи утра ходил вокруг и протирал зеркала рукавом рубашки.
Денис приехал к десяти вместе с Викой. Вика ахала и снимала на телефон всё подряд: бант, колёса, Гену у капота, который стоял там, как директор школы на линейке.
– Батя, – сказал Денис и облапил его. – Ну ты даёшь. Ну вообще.
– Сам копил, – сказал Гена на весь двор. – С каждой копейки. Пользуйся, сын.
Кирилл вышел из подъезда с мусорным пакетом и задержался рядом со мной.
– Кирюха, не завидуй, – окликнул его Гена через капот. – Я в твои годы вагоны разгружал, и никто мне ничего не дарил. Мужик сам себе всё добывает.
Вагоны Гена разгружал один раз, летом девяносто восьмого, две ночи подряд, и было ему тогда под тридцать. Рассказывал он про них лет двадцать, и с каждым годом вагонов в рассказе становилось больше.
– Я не завидую, – сказал Кирилл и понёс пакет к контейнерам.
Денис сел за руль, погладил оплётку и высунулся в окно.
– Тёть Лар, а от вас что? – спросил он весело, без всякого подвоха. – Батя говорил, вы тоже готовились.
Открытка была у Гены. Он взял её с полки в прихожей, пока я переодевалась, и теперь держал двумя пальцами, как свою.
– Держи, сын, – сказал Гена и протянул открытку в окно. – Это от нас с Ларисой. На первый бак.
От нас с Ларисой. Я подошла и взяла открытку из его пальцев раньше, чем Денис успел за ней потянуться.
– Это я откладывала, – сказала я. – С зарплаты. Хотела Денису на день рождения, а теперь передумала. Пойдёт Кириллу на учёбу.
Вика опустила телефон. Гена оглянулся на соседку с третьего этажа, которая выгуливала у клумбы таксу и уже никуда не торопилась.
– Лар, ты чего, – сказал он вполголоса. – Люди смотрят.
– Пусть смотрят, – ответила я.
– Да ладно, тёть Лар, – Денис пожал плечами и завёл мотор. – Мне и так норм. Вика, садись, обкатаем.
Они уехали с бантом на капоте. Бант сполз набок ещё на повороте у аптеки.
Вечером, когда Гена вернулся с обкатки, он долго мыл руки в ванной, а потом встал в дверях кухни и вытирал их полотенцем, хотя они давно были сухие.
– Мелочная ты, Лара, – сказал он. – При Вике. При соседях. Позорище.
– Мелочная, – согласилась я. – Пятнадцать тысяч у нас мелочь, а сто шестьдесят восемь – целое состояние. Ты уж определись, Гена.
Он ушёл в комнату и включил телевизор погромче.
Ночью я пересчитала деньги на кухонном столе: свои отложенные сорок и то, что было в открытке. До восьмидесяти четырёх не хватало ещё двадцати девяти. До двадцать девятого числа оставалось тринадцать дней.
Утром позвонила его сестра Римма.
***
Римма никогда не здоровалась. Она начинала с середины, как будто разговор шёл со вчерашнего дня.
– Ларис, ты что творишь? Генка мне ночью звонил. У него давление сто шестьдесят, он таблетки горстями пьёт.
– Здравствуй, Римма, – сказала я.
– Здравствуй. Ты зачем при всём дворе у него из рук открытку рвала? Он сына поздравлял. Родного. Двадцать пять лет парню, один раз в жизни.
– Это была моя открытка. И мои деньги.
– Да хоть чьи. – Римма вздохнула в трубку так, что я услышала, как у неё звякнула ложка о блюдце. – Ларис, послушай меня как старшую. Своё – оно и есть своё. Генка перед Денисом с самого развода виноват, он его пацаном оставил. А Кирилл твой – парень хороший, никто не спорит. Но он Генке не родной. Не дави на мужа.
– Мне за учёбу на той неделе платить.
– А ты не дави, – повторила она. – Двадцатого сентября у него юбилей. Дотяни до юбилея. Он отойдёт, размякнет, сам предложит, я брата знаю. А начнёшь сейчас – сляжет, и кто виноват будет? И кредит не вздумай брать у него за спиной. Узнает – совсем с ума сойдёт.
Я дотянула. Не пошла в банк, не попросила аванс у заведующей, не стала больше заводить разговор. Ходила по квартире и ждала, что Гена отойдёт, как отходил всегда после ссор, с пирожными из «Магнита» и виноватым «ну ладно, Лар». Чего я ждала, спрашивается? Что человек, который тринадцать лет говорил «твой сын», вдруг скажет «наш»?
Гена не отошёл. Пирожных не было.
Всю ту неделю Кирилл то и дело уходил в восемь вечера, говорил – к Сашке, и возвращался утром. Я думала, они там до рассвета играют в свои танки, и не спрашивала: восемнадцать лет, конец лета, пусть.
Двадцать седьмого он пришёл в семь утра. Стоял в прихожей в чужой серой толстовке с логотипом склада на спине и разувался, держась рукой за стену.
– Ты где был? – спросила я.
– На работе. – Он поставил ботинки ровно, носками к двери. – Склад на Окружной, маркетплейсовский. Ночные смены, три через две. Неделю уже.
– Какой склад, Кирилл? У тебя первого сентября учёба.
– Не первого. – Он прошёл на кухню, налил воды из-под крана и выпил залпом. – Я документы с очного забрал. Подал на заочку, туда приём до конца сентября. Это вдвое с лишним дешевле. Первый семестр заплачу сам, со склада.
– А мои деньги? Они же лежат.
– Твои и лежат. – Он сел и потёр глаза кулаками, как в детстве. – Мам, я больше ни у кого ничего просить не буду. Ни у него, ни у тебя. Он тогда правильно сказал: я ему не сын.
– Он не так сказал.
– Так, мам. Я в коридоре стоял.
Я хотела ответить, что столько лет за одним столом – это не пустое место. Не ответила. Кирилл уже спал, уронив голову на руки, прямо за кухонным столом, и на шее у него темнела полоса пыли от ворота толстовки.
В пятницу Гена узнал про склад. Сам, от соседки с таксой: её внук работал в той же смене.
– Ну вот, – сказал он за ужином и даже повеселел. – Говорил же я: мужик сам себе всё добывает. Молодец, Кирюха. Раз зарабатываешь – значит, взрослый. С октября с тебя пять тысяч в месяц за свет и воду. Всё по-честному, как у людей.
Кирилл перестал жевать.
– Хорошо, – сказал он.
– Нет, – сказала я. – Не хорошо.
Я положила вилку. Гена смотрел на меня с той улыбкой, с какой смотрят на кошку, которая полезла на шкаф и сейчас свалится.
– Коммуналка за эту квартиру с самой свадьбы идёт с моей карты, Гена. Автоплатёж. Свет, вода, газ, интернет, домофон. Ты ни одной квитанции в руках не держал.
– И что? – спросил он.
– А то, что с Кирилла ты брать ничего не будешь. И ещё. Продукты с этого месяца каждый покупает себе сам. Мою половину я отдаю Кириллу на учёбу.
– Мам, не надо, – сказал Кирилл. – Я же сказал, я сам.
– Это не тебе, – ответила я. – Это мне надо.
– Ну-ну, – Гена отодвинул тарелку. – Посмотрим, кто первый к холодильнику прибежит.
Первым прибежал он. В понедельник, в одиннадцатом часу вечера, я слышала, как он открывает холодильник, долго смотрит на мою полку с подписанными контейнерами и закрывает дверцу. Утром в мусорном ведре лежала коробка от пельменей ручной лепки, самых дорогих, какие продают в нашей «Пятёрочке».
Десятого сентября мне позвонила квартирантка с Садовой.
***
Света снимала мою однушку с мужем с осени восемнадцатого года. Платила двадцать одну тысячу день в день, ни разу не позвонила ни про трубы, ни про соседей, и за все эти годы я видела её раза три.
– Лариса Витальевна, здравствуйте, – сказала она в трубке. – Вы не волнуйтесь, мы к первому октября съедем, как Геннадий Павлович просил. Мы уже нашли, на Чкалова. Я только про залог хотела спросить. Он сказал, залог вы вернёте.
Я стояла за кассой в аптеке, передо мной ждали трое с рецептами.
– Кто просил съехать? – спросила я.
– Ну Геннадий Павлович. – Света замялась. – Он в конце августа приезжал. Сказал, сын ваш с невестой въезжает, им жить негде. Мы ж не спорим, квартира ваша, ваше право.
– Мой сын?
– Ну, Денис. Он вчера приходил с девушкой, окна мерил под шторы. А что, не ваш?
Женщина у прилавка кашлянула и постучала рецептом по стеклу.
– Света, – сказала я. – Никого туда больше не пускайте. Я вечером приеду.
На Садовую я приехала в половине восьмого. Дверь открыла Света, в фартуке и с виноватым лицом, а из комнаты доносились Викин смех и треск рулетки.
Денис стоял на табуретке у окна и мерил карниз. Вика записывала цифры в телефон. Ключи от белой машины, с пультом сигнализации на кольце, лежали на моём подоконнике, рядом со Светиным алоэ.
– О, тёть Лар, здрасьте, – Денис спрыгнул на пол и смотал рулетку. – А мы тут прикидываем. Батя сказал, с первого числа заезжаем.
– Батя сказал, – повторила я.
– Ну да. Да вы не напрягайтесь, тут же всё по-семейному. – Он улыбнулся широко, Гениной улыбкой, у них она одна на двоих. – Машину-то батя, считай, тоже с этой хаты купил. Квартиранты ему на карту кидали, двадцать второго, как часы. Он и копил. Семь лет, прикиньте.
Света в дверях кухни сняла фартук и так и осталась стоять с ним в руках.
– С этой квартиры, – сказала я.
– Ну а с чего? – Денис засмеялся. – С премий, что ли? Батя мне сам говорил: тётя Лара, считай, тоже на колёса скинулась. Так что спасибо вам, тёть Лар. Серьёзно.
Он сказал «спасибо» от души. В этом и было самое противное: он правда не понимал, что сейчас сказал.
– Сматывай рулетку, Денис, – сказала я. – И убери с моего подоконника свои ключи. Вика, телефон спрячь, шторы не понадобятся.
– В смысле? – Вика подняла глаза от экрана.
– В прямом. Это моя квартира. Я её шесть лет по ипотеке выплачивала, ещё до вашего бати. Никто сюда первого числа не въезжает.
Денис хмыкнул, сгрёб ключи с подоконника и подбросил на ладони.
– Да как скажете. Батя с вами сам поговорит.
Обиды в нём не было ни капли. Вика даже сказала «до свидания». Внизу дважды пискнула сигнализация, и машина уехала.
– Лариса Витальевна, – Света мяла фартук. – Я ж не знала. Он с самого начала хозяином себя вёл. И деньги всегда ему, он так сказал, когда мы заезжали.
– Я знаю, Света. Я сама разрешила.
Сколько раз она звонила мне в первый год – «Лариса Витальевна, может, вам переводить?» – и сколько раз я отвечала: «Переводите Геннадию Павловичу, так удобнее, это у нас на хозяйство»?
Я села на табуретку, с которой только что слез Денис.
– За сентябрь переведите мне, – сказала я. – Мне на карту. И залог я верну, не беспокойтесь.
Гена ждал меня дома на кухне. Денис, конечно, позвонил ему ещё из машины.
– Ты зачем парня выставила? – спросил он, не дав мне разуться. – Они уже грузовую газель на первое заказали.
– Ты квартирантам велел съехать из моей квартиры.
– Велел, – он и не думал отпираться. – Мой сын поживёт в твоей однушке. С Викой. Пока на своё не накопят, год, два. Они за съём тридцать тысяч отдают, это ж грабёж средь бела дня. Решено, Лар, не начинай.
– А машину ты на мои квартирные купил. Мне Денис рассказал.
– Не на твои, а на наши. – Гена встал из-за стола. – Ты сама тогда сказала: переводите Гене. Мне и переводили. Мы семья или кто?
– Семья, – сказала я. – Когда Денису. А когда Кириллу – пусть родной отец платит.
– Ой, всё. – Он махнул рукой, будто отгонял муху. – В субботу юбилей. Объявлю при всех, по-людски, и ключи Денису вручу. Римма будет, Толик с Людой. И ты мне праздник не порть, поняла?
Кирилл вышел из своей комнаты, когда Гена ушёл спать. У него был выходной, и он всё слышал через стенку, как слышал в этой квартире всегда.
– Мам, – сказал он тихо и сел напротив. – Я почитал. То, что в браке накоплено, – общее. Через суд можно половину вклада вернуть. И половину машины, она же на ваши общие куплена. Даже если на Дениса оформлена.
Это был правильный ход. Наверное, самый правильный из всех, какие у меня были. Я сидела, смотрела на сына и знала, что не пойду.
– Не пойду, – сказала я. – Не хочу сидеть в коридоре суда напротив Гены и доказывать, сколько стоили мои годы с ним. По квитанциям, по переводам. И не хочу, чтобы ты на это смотрел.
– Мам, это же просто гордость.
– Гордость, – согласилась я. – Пусть хоть она у меня останется целая.
Кирилл помолчал. Потом ушёл к себе, вытащил из-под кровати спортивную сумку, и я слышала, как он до трёх ночи складывает в неё зимние вещи, стараясь не шуршать пакетами.
В субботу у Гены был юбилей.
***
Утром, пока все спали, я открыла банковское приложение и отключила автоплатёж за Генину квартиру. Свет, вода, газ, интернет, домофон. Пять строчек, пять раз «Отключить», и минуты не ушло.
К обеду приехала Римма с холодцом в двух эмалированных мисках и стала командовать на кухне, как у себя. Стол накрывали они с Геной. Я не подходила, и за весь день Римма сказала мне одну фразу: «Ну, хозяйка, ты сегодня, значит, в гостях».
Гостей было пятеро: Римма, Денис с Викой и Толик, Генин напарник с завода, с женой Людой. Кирилл сел с краю, у двери, на табуретку, потому что стульев не хватило, и Гена сказал, что молодым и так сойдёт.
Первый тост сказала Римма.
– За брата, – она встала с рюмкой. – Генка у нас всю жизнь за своих горой. Кровь не водица. Своё – оно и есть своё. Будь здоров, родной.
Все выпили. Толик крякнул, Люда положила Гене холодца.
Второй тост Гена сказал сам. Поднялся, одёрнул новую рубашку и посмотрел через стол на Дениса.
– Я хочу сыну сказать, – начал он, и голос у него дрогнул, Гена это умел. – Денис, колёса у тебя теперь есть. А теперь будет и крыша. С первого октября въезжайте с Викой на Садовую. Живите, копите. Отец для того и нужен.
Он достал из кармана ключи и протянул их через стол. Мою связку, снятую утром с крючка. Свои ключи от двушки он с кольца снял, остались два от Садовой, а между ними болталась одноглазая щука с облезлой краской.
Рыбку он даже не снял.
Я встала и взяла ключи у него из руки, прямо над тарелкой с холодцом, раньше, чем Денис успел за ними потянуться.
– Квартира на Садовой моя, – сказала я. – Я её шесть лет выплачивала, ещё до тебя, Гена. Семь лет квартиранты платили за неё тебе на карту, двадцать второго числа. Я думала, на хозяйство. А ты на эти деньги купил ему машину, мне Денис рассказал. И говорил, что копил с премий. А моему сыну на учёбу не дал ни копейки. Сказал: пусть родной отец платит.
Люда перестала жевать и повернулась к мужу. Толик уставился в тарелку.
– Ген, это правда? – спросила Люда.
– Лара, сядь, – сказал Гена. – Ты что несёшь при людях.
– Правду несу. Кирилл по ночам на складе коробки грузит, чтобы на заочное заплатить. Вагоны, Гена. Как ты в девяносто восьмом.
– Мам, не надо, – сказал Кирилл от двери тихо и покраснел до ушей.
– Совести у тебя нет, – Римма поднялась на другом конце стола. – У человека юбилей! Пятьдесят пять лет раз в жизни бывает. Нашла место!
– Место хорошее, Римма, – ответила я. – Все свои. Своё – оно и есть своё, ты сама сказала.
Я положила ключи в карман.
– С сегодняшнего вечера на Садовой живём мы с Кириллом. Света съехала в четверг. Вещи собраны. А автоплатёж за эту квартиру я утром отключила, Гена. Свет, газ и интернет теперь с твоей карты.
– Уйдёшь – назад не пущу, – сказал Гена. Он всё ещё стоял с пустой рукой, протянутой над столом, и забыл её опустить.
– А я и не попрошусь, – сказала я.
– Тёть Лар, – Денис наклонился ко мне через Вику, – а машину-то вы забирать не будете? Она на меня оформлена.
Я ему ничего не ответила.
Кирилл вынес из своей комнаты две сумки, свою и мою. Мы обувались в прихожей под голос Риммы: она объясняла Люде, что раскусила меня ещё на свадьбе. Торт со свечками «5» и «5» так и остался в коробке на холодильнике.
На Садовой пахло чужим стиральным порошком. Света оставила на подоконнике алоэ и записку «Спасибо за всё». Я поставила сумку посреди комнаты, сняла туфли и стояла босиком на холодном линолеуме, пока не перестали гудеть ноги. Квартира была моя, вся, от карниза, который мерил Денис, до последней розетки, и в ней было тихо так, что я слышала, как Кирилл на кухне ищет, куда воткнуть чайник.
***
Прошёл месяц. Гена не звонит. В ЗАГС идти он отказался, поэтому развод через суд, заседание назначили на конец ноября. Делить я ничего не прошу.
Римма выложила в семейный чат фотографию Дениса с Викой у белой машины и подписала: «Своё – оно и есть своё». Я вышла из чата в тот же вечер. Денис с Викой по-прежнему снимают квартиру, а по выходным катаются за город, и Вика выкладывает виды из окна машины.
Кирилл работает три ночи через две и учится заочно. В январе у него первая сессия. В деканате сказали, что после зимы на очном может освободиться бюджетное место, если закрыть сессию без троек. Расписание экзаменов он повесил на холодильник, на магнит.
Может, и не надо было при Толике с Людой.
Ключи от Садовой я сделала ему в первый же день, а рыбку он попросил себе. Теперь по утрам он приходит со смены, вешает связку на гвоздь у двери, и одноглазая щука качается над его рабочими ботинками.
