Я стояла на табуретке и отдирала с окна плёнку. Строители всегда оставляют на стеклопакетах эту синюю плёнку, и она за лето прикипает так, что снимать её приходится ногтем, по сантиметру. На подоконнике сохла тряпка, в ведре плавала губка, а в углу, прямо на полу, стоял фикус в пластиковом тазике — я везла его через весь город на коленях в такси и боялась, что водитель затормозит резко и земля окажется у меня на юбке.
Квартира была маленькая. Однушка на четвёртом этаже, тридцать восемь метров, кухня девять. Но окна выходили во двор, где росли две старые липы, и по утрам там орали воробьи. Я ходила по пустым комнатам босиком и каждый раз трогала стены, как будто проверяла, настоящие ли они. Мне пятьдесят шесть лет, и это была первая в моей жизни квартира, в которой я была одна хозяйка. Ни мамина, ни мужнина, ни общая. Моя.
В дверь позвонили в тот момент, когда я наконец подцепила плёнку в углу и потянула длинной полосой. Звонок был новый, я его ещё не слышала, и он оказался противным, с дребезжанием. Я спустилась с табуретки, вытерла руки о фартук и пошла открывать, думая, что это курьер с карнизами.
На пороге стоял Виктор.
Мы развелись семь лет назад. Последний раз я видела его на свадьбе нашей дочери, три года назад, и тогда он весь вечер сидел за дальним столом со своей новой женой Жанной и ни разу ко мне не подошёл. А тут он стоял на лестничной площадке в той самой коричневой куртке, которую я покупала ему на распродаже ещё в двенадцатом году, держал в одной руке букет хризантем в целлофане, а в другой — коробку с тортом «Наполеон».
— Надюша, — сказал он и улыбнулся так, как улыбался, когда возвращался с рыбалки без рыбы. — Ну, здравствуй. Пустишь?
Я молчала секунды три. За эти три секунды я успела подумать, откуда он знает адрес, зачем ему хризантемы и почему он назвал меня Надюшей, хотя последние пятнадцать лет нашего брака называл меня исключительно «мать».
— Ты как здесь оказался? — спросила я.
— Да вот, мимо проезжал, — он переступил с ноги на ногу. — Зинка с рынка сказала, что ты переехала. Ну я и подумал — надо поздравить. Не чужие ведь люди.
Зинаида торговала носками и халатами у входа на рынок, и через её прилавок новости разлетались по району быстрее, чем по телевизору. Я действительно на прошлой неделе покупала у неё домашние тапочки и, дура, сказала, что беру для новой квартиры. Она тогда ещё переспросила: «Ипотеку взяла, Надь?» А я ответила, что нет, без ипотеки. Видимо, этого хватило.
— Проходи, — сказала я, сама не понимая, зачем. — Только разуйся, я полы мыла.
Он разулся, аккуратно поставил ботинки на коврик и прошёл в комнату. Огляделся. Я видела, как он смотрит: не так, как смотрят гости, а так, как смотрит оценщик. Задержал взгляд на новых окнах, на батарее, постучал костяшками по стене.
— Хорошая, — сказал он. — Кирпичный дом?
— Кирпичный.
— Девяностых годов?
— Восемьдесят восьмого.
— Ну, это нормально. Перекрытия бетонные, простоит ещё сто лет, — он кивнул сам себе и протянул мне хризантемы. — Держи. Это тебе.
Я взяла букет и не знала, куда его поставить. Ваз у меня ещё не было, всё лежало в коробках. Я налила воды в трёхлитровую банку из-под огурцов, которую оставили прежние хозяева, и сунула цветы туда. Получилось нелепо, как в больничной палате.
— Чай будешь? — спросила я.
— Буду, — сразу ответил он. — Я ж с тортом.
Мы сели на кухне. Стола у меня ещё не было, поэтому мы сели на два табурета, а торт поставили на подоконник. Чайник я купила первым делом, ещё до того, как перевезла кровать: без чайника я не человек. Виктор пил чай из моей единственной большой кружки с надписью «Лучшая бабушка», которую мне подарил внук, а я пила из маленькой, кофейной.
— Ну рассказывай, — сказал он. — Как ты? Как здоровье?
— Нормально.
— А работаешь где?
— Там же. Шью.
— Шторы свои? — он хмыкнул. — Я думал, ты это бросила давно.
— Не бросила.
Я шила шторы на заказ уже двенадцать лет. Начинала ещё в браке, когда Виктор говорил, что это баловство и что лучше бы я нормально устроилась кассиром в «Магнит», там хоть стаж идёт. Я шила по вечерам на кухне, на старой маминой «Подольской», потом купила хорошую машинку с электроприводом, потом оверлок. После развода у меня появилось много свободных вечеров, и заказов стало больше. Шила для кафе, для детского сада, для гостиницы на Московской. Однажды сшила театральный занавес для школы, и директриса потом прислала мне фотографию с выпускного.
— И что, много на шторах можно заработать? — спросил Виктор, отрезая себе второй кусок торта. — Говорят, ты квартиру за наличку взяла. Это правда?
Вот оно. Я поставила кружку на подоконник.
— Кто говорит?
— Да люди говорят, — он махнул рукой. — Зинка говорит. Я ещё удивился, думаю — откуда у Надьки такие деньги? Ты ж вроде не воруешь, — он засмеялся, но я не засмеялась. — Нет, ну серьёзно. Сколько такая стоит? Миллиона четыре?
— Тебе зачем?
— Да просто интересно. Я ж за тебя радуюсь, Надь. Честно. Мы ж с тобой двадцать шесть лет прожили, я тебе не чужой человек.
Он сказал это так проникновенно, что я на секунду почти поверила. Почти. Потому что я слишком хорошо помнила, как он уходил. Он уходил в ноябре, в субботу утром. Я пекла блины, а он вышел из спальни с сумкой и сказал, что встретил женщину, что с ней ему легко, а со мной тяжело, и что он больше не может жить «в этом болоте». А потом полез на антресоли и достал жестяную коробку из-под датского печенья.
Мы хранили в этой коробке деньги. Не на книжке, не на карточке, а прямо в коробке, потому что Виктор не доверял банкам после девяносто восьмого года. Мы копили на машину. Восемь лет копили. Я отдавала туда всё, что зарабатывала на шторах, и часть зарплаты, и даже деньги, которые мне подарили на пятидесятилетие. Там было почти шестьсот тысяч.
Он сунул коробку в сумку, не открывая, и сказал: «Это я заберу, на машине-то всё равно я ездить буду». И ушёл. А я стояла у плиты, и блин на сковородке горел, и по кухне шёл чад.
— Витя, — сказала я. — Ты зачем пришёл? Говори прямо. У меня ещё окна не домыты.
Он поставил кружку, вытер губы ладонью. Помолчал.
— Надь, я ж не просто так. Давай по-честному. Деньги-то эти откуда? Ты ж одна столько не заработаешь. Это ж наше. Совместное. Мы ж вместе копили.
— Что значит — вместе копили? — не поняла я.
— Ну как. Мы ж когда разводились — ничего не делили. Квартиру ту, старую, продали, деньги пополам, а остальное как-то так и осталось. Значит, у нас с тобой общее имущество не поделено. Я узнавал, — он поднял палец. — Мне Серёга Мельников объяснил, у него брат юрист. Всё, что в браке нажито, — общее. Пока не поделили — общее.
Я смотрела на него и не верила. Он говорил об этом так спокойно, будто речь шла о том, кому достанется старый телевизор.
— Витя, — сказала я медленно. — Мы развелись семь лет назад. Эту квартиру я купила в сентябре. В этом году. Каким боком она совместная?
— А деньги-то ты когда копила? — он прищурился. — Может, ещё при мне. Может, у тебя заначка была.
— Заначка у меня была, — сказала я. — В коробке из-под печенья. Которую ты забрал.
Он поморщился, как будто я наступила ему на ногу.
— Ну, это другое. Это на машину было. Я машину купил.
— Купил. И где она?
— Жанне осталась, — буркнул он.
— Вот видишь. Значит, общая машина досталась Жанне. А мне что досталось?
— Тебе квартира досталась, полквартиры, — он начал загибать пальцы. — И дача мамина твоя.
— Дача мамина — это моё наследство. Его вообще никто не делит, оно не совместное. Это тебе любой юрист скажет, и брат Серёги Мельникова тоже, если ты его толком спросишь.
Я встала, взяла тряпку и начала протирать подоконник, хотя он был чистый. Мне нужно было куда-то деть руки.
Деньги на эту квартиру у меня сложились из трёх частей, и я каждую помнила, как помнят шрамы. Первая часть — мамин дом в деревне Красный Яр. Мама умерла четыре года назад, тихо, во сне, в свои восемьдесят девять. Дом я продала соседям, которые давно на него смотрели, за миллион триста. Это было наследство, моё личное, и к Виктору оно не имело никакого отношения. Вторая часть — моя доля от старой квартиры, которую мы продали при разводе. Полтора миллиона я положила на вклад и не трогала семь лет, только проценты капали. Третья часть — шторы. Тюль, блэкаут, римские, японские панели, ламбрекены с бахромой. Двенадцать лет вечеров, исколотые пальцы, спина, которая к ночи ныла так, что я спала на полу.
— Надь, ну что ты сразу в штыки, — Виктор тоже встал. — Я ж не судиться пришёл. Я ж по-человечески. Просто, может, ты мне поможешь немного. Ну, по-хорошему, без всяких.
— Чем помочь?
Он помялся.
— Мне жить негде, Надь.
Я обернулась.
— А Жанна?
— Жанна меня выгнала, — сказал он и сел обратно на табурет. Сразу как-то осел, сгорбился. — Месяц назад. Сказала, что я ей надоел. Что я старый и скучный. Представляешь? Я ей всё отдал, машину отдал, зарплату всю отдавал, а она мне — старый и скучный.
Мне стало его немножко жалко. Совсем чуть-чуть, на кончике ножа. Потому что он сидел на табуретке в моей пустой кухне, большой, седой, с крошками от «Наполеона» на подбородке, и выглядел как человек, у которого всё отобрали. Но потом я вспомнила, как горел блин на сковородке, и жалость прошла.
— И где ты сейчас живёшь?
— У Серёги в комнате. В общежитии на Посадской. Там душ один на этаж, Надь. И соседи пьют. Я не могу так, у меня давление.
— А от меня ты чего хочешь?
— Пропиши меня, — быстро сказал он. — Временно. Мне для работы надо, мне без прописки никуда не устроиться, а с завода я ушёл. Ну и пожить, может, немного. Пока я на ноги встану. Я ж тебе мешать не буду. Я на раскладушке могу. Я тебе карнизы повешу, я ж умею, ты знаешь.
Карнизы. Он хотел повесить мне карнизы. Человек, который за двадцать шесть лет брака повесил одну полку в туалете, и та упала через неделю.
— Нет, — сказала я.
— Что — нет?
— Нет, Витя. Не пропишу. И жить ты здесь не будешь.
— Да почему?!
— Потому что я тебя не хочу здесь видеть, — сказала я спокойно, и сама удивилась, как спокойно у меня это получилось. — Это моя квартира. Первая моя квартира за всю жизнь. Я в ней одна хочу жить.
Он посмотрел на меня долгим взглядом, и лицо у него стало другое. Жалобное выражение куда-то исчезло, и проступило то, которое я знала лучше всего: обиженное, злое.
— Ну смотри, Надь, — сказал он. — Я ж по-хорошему хотел. А можно и по-плохому. Серёгин брат сказал, что можно в суд подать, на раздел. Потребовать половину.
— Половину чего?
— Половину денег. Ты ж мне не докажешь, откуда они.
— Докажу, — сказала я. — У меня всё есть. Договор продажи маминого дома есть. Свидетельство о наследстве есть. Выписка со вклада за семь лет есть. И налоговые декларации есть, я самозанятая, Витя, я налоги со своих штор плачу, всё по закону. А ещё, если тебе интересно, на раздел имущества после развода есть три года. Три года с того момента, как ты узнал, что твои права нарушены. А ты при разводе всё знал. Так что у тебя ничего не выйдет.
Я это знала не просто так. Когда я покупала квартиру, я сходила к нотариусу и к юристу в МФЦ, и мне всё объяснили, потому что я боялась именно этого. Боялась, что однажды кто-нибудь придёт и скажет: «Это не твоё». Юрист, молодая девушка с косичками, сказала мне тогда: «Надежда Ивановна, всё, что вы купили после расторжения брака, — ваше личное. Бывший муж на это никаких прав не имеет. Храните документы, откуда деньги, и спите спокойно». Я все документы сложила в отдельную папку с кнопкой и держала её в шкафу, под постельным бельём.
Виктор постоял, посопел, потом пошёл в прихожую обуваться. Обувался долго, шнурки завязывал с остервенением.
— Торт оставь себе, — бросил он с порога. — Подавись.
— Спасибо, — сказала я. — И хризантемы забери, у меня от них голова болит.
Он хлопнул дверью так, что зазвенела крышка от ведра. Я постояла в прихожей, послушала, как он спускается по лестнице, тяжело, через ступеньку. Потом вернулась на кухню, посмотрела на торт. Отрезала себе кусочек и съела. Торт был вкусный, ничего не скажешь.
Вечером позвонила дочь.
— Мам, — сказала Аня без приветствия. — Папа тебе звонил?
— Не звонил. Приходил.
— Приходил?! — она даже задохнулась. — Куда приходил? К тебе на новую квартиру?
— Сюда. С тортом и с хризантемами.
— Вот же… — Аня замолчала, подбирая слово, и я слышала, как у неё на заднем фоне кричит внук. — Мам, он мне вчера звонил. Просил денег. Двести тысяч. Сказал, что ему очень надо, что у него долг, что к нему приходят какие-то люди. Я говорю — пап, у меня ипотека, у меня Тёмка, откуда у меня двести тысяч? А он говорит — у мамы спроси, у мамы деньги есть, она квартиру за наличку купила.
У меня в груди что-то сжалось.
— Какой долг?
— Не знаю. Он не сказал. Сказал, что кредит. Мам, ты ему ничего не давала?
— Ничего не давала. И не дам.
— Слава богу. Мам, я тебя прошу, ты ему ничего не подписывай. Вообще ничего. Он хитрый. Он если что-то задумал, он не отстанет.
— Знаю, Анечка.
Я действительно знала. Двадцать шесть лет я прожила с этим человеком. Я знала, что он всегда возвращается за тем, что считает своим. Как-то раз он поругался с соседом по гаражу из-за старого колеса и ходил к нему две недели, пока тот не отдал колесо, просто чтобы Виктор отстал.
В тот же вечер, ближе к одиннадцати, телефон зазвонил снова. На экране высветился незнакомый номер. Я долго смотрела на него, а потом всё-таки ответила.
— Надь, не бросай трубку, — голос у Виктора был тихий, вкрадчивый. — Я с Серёгиного звоню, мой разрядился. Я просто сказать хотел. Я сегодня погорячился. Ты прости меня.
— Простила, Витя. Спокойной ночи.
— Подожди, — заторопился он. — Ты помнишь, как мы в Анапу ездили? В девяносто шестом? Ане тогда пять лет было. Мы жили у той бабки с козой, и коза съела твою панамку. Помнишь?
Я помнила. Панамка была белая, с вышитыми ромашками, я её сама вышивала на веранде целый вечер. Коза стащила её с бельевой верёвки и жевала с таким задумчивым видом, что мы втроём хохотали до икоты. Виктор тогда носил Аню на плечах вдоль моря и пел ей какую-то глупую песню про крокодила.
— Помню, — сказала я.
— Вот, — обрадовался он. — Хорошо же жили, Надь. Ну что нам делить-то? Мы ж родные люди. Я вот лежу тут на раскладушке, а за стенкой кто-то орёт, и думаю: какой же я дурак был. Ушёл от нормальной бабы, от дома. Я ж всё понял, Надь. Всё понял.
Самое страшное было то, что у меня внутри что-то дрогнуло. Не любовь — от любви там давно ничего не осталось. Что-то другое. Привычка, наверное. Двадцать шесть лет я варила ему борщ, гладила рубашки, мазала ему спину мазью, когда его прихватывало после рыбалки. Двадцать шесть лет — это не стирается за семь. Это как шрам от ожога: не болит, но видно.
— Витя, — сказала я. — Если ты всё понял, скажи мне одну вещь. Честно скажи. Зачем ты сегодня спрашивал, сколько стоит квартира? Не как я живу, не здорова ли я. А сколько стоит.
Он замолчал. Я слышала, как у Серёги в комнате бубнит телевизор.
— Ну так просто, к слову пришлось, — сказал он наконец.
— Нет, Витя. Не к слову. Ты, когда в комнату вошёл, первым делом по стене постучал. Как на рынке арбуз выбирают. Я это видела.
— Да что ты придумываешь!
— Спокойной ночи, — сказала я и нажала отбой. А потом заблокировала номер. И ещё долго сидела на краю матраса, который лежал прямо на полу, потому что кровать ещё не привезли, и смотрела в тёмное окно. В стекле отражалась я — с растрёпанной косой, в старой ночнушке, с телефоном в руке. Я смотрела на это отражение и говорила себе вслух: «Не смей. Слышишь? Не смей его жалеть».
Три дня было тихо. Я домыла окна, повесила шторы — сама сшила, льняные, цвета топлёного молока, с подхватами в виде простых узлов. Привезли кровать и шкаф. Я купила раскладной стол на кухню и две табуретки с мягкими сиденьями. Пересадила фикус в настоящий горшок, глиняный, с поддоном. Вечерами сидела у окна, смотрела на липы и слушала, как в соседней квартире кто-то играет на пианино гаммы, сбиваясь на одном и том же месте.
На четвёртый день в дверь снова позвонили. Я посмотрела в глазок и увидела незнакомую женщину. Лет сорока пяти, крашеная блондинка, в бежевом пальто с поясом и с большой кожаной сумкой.
— Кто там? — спросила я через дверь.
— Надежда Ивановна? — голос у неё был хрипловатый, курящий. — Откройте, пожалуйста. Я Жанна. Жена Виктора. Бывшая, — добавила она, помедлив. — Ну, почти бывшая.
Я открыла. Не знаю зачем. Наверное, из любопытства. Семь лет я представляла себе эту женщину, ради которой меня бросили в субботу утром у горящих блинов. Представляла её молодой, красивой, длинноногой. А она оказалась обычной. Усталой. С тёмными кругами под глазами, которые не мог спрятать тональный крем.
— Можно войти? — спросила Жанна. — Я ненадолго. Мне поговорить надо.
— Проходите.
Она прошла на кухню, села на мой новый табурет, поставила сумку на колени и вздохнула.
— Красиво у вас, — сказала она, глядя на шторы. — Это вы шили?
— Я.
— Он рассказывал, что вы шьёте. Говорил, что вы целыми днями за машинкой сидели и на него внимания не обращали.
— Интересно, — сказала я. — А мне он говорил, что я баловством занимаюсь.
Жанна усмехнулась, и в этой усмешке было что-то понимающее.
— Он мне много чего говорил. Надежда Ивановна, я к вам вот по какому делу. Он у вас был?
— Был.
— Деньги просил?
— Просил прописать. И пожить.
— Ага, — Жанна кивнула, как будто ставила галочку в списке. — А денег, значит, не просил ещё. Попросит. Обязательно попросит. Я вас предупредить пришла.
— О чём?
Она открыла сумку, достала оттуда пластиковый файл с бумагами и положила на стол.
— Вот. Смотрите. Это кредит. Полтора миллиона. На моё имя. Он оформил его, когда мы ещё вместе жили. Сказал, что на ремонт, на машину, на дачу. Я подписала, дура, потому что любила. А он деньги взял и в какой-то проект вложил. С каким-то другом из Тюмени. Обещал, что через полгода в два раза больше будет. И всё. Ни денег, ни друга, ни проекта. А платить мне. Я сейчас половину зарплаты банку отдаю. Половину, Надежда Ивановна. А мне пятьдесят скоро, у меня сын студент.
Я смотрела на бумаги и чувствовала, как у меня холодеют пальцы. Не от жалости к Жанне. От того, как легко я могла оказаться на её месте. Ещё три дня назад.
— А почему вы его выгнали? — спросила я.
— А я его не выгоняла, — Жанна подняла на меня глаза. — Это он вам так сказал? Он сам ушёл. Когда я сказала, что кредит надо вместе платить, раз он вместе брался. Он собрал вещи и ушёл. Сказал, что у него есть, где жить. Я тогда не поняла, о чём он. А потом мне Зинка с рынка рассказала, что вы квартиру купили. Тут-то я и поняла.
— Зинка с рынка, — повторила я. — Она, похоже, всем всё рассказала.
— Она и мне халат продала, — без улыбки сказала Жанна. — Синий. С карманами.
Мы посмотрели друг на друга и вдруг засмеялись. Обе. Нелепо, громко, до слёз. Две женщины, которых бросил один и тот же мужчина, сидели на новой кухне и смеялись над синим халатом с карманами.
— Чай будете? — спросила я, отсмеявшись.
— Буду, — сказала Жанна. — Если можно, с сахаром. Три ложки.
Я поставила чайник и достала из холодильника остатки «Наполеона». Жанна посмотрела на торт и прищурилась.
— Это он принёс?
— Он.
— «Наполеон» из «Пятёрочки», — сказала она. — Он мне такой же носил, когда за мной ухаживал. Каждую пятницу. Я тогда думала — какой заботливый мужчина. А он просто других тортов не знает.
Мы пили чай, и Жанна рассказывала. Как он жаловался ей на меня — что я холодная, что я его не понимаю, что я всё время шью. Как он говорил, что я жадная, что я прячу от него деньги. Как она поверила. Как потом сама стала холодной, потому что работала на двух работах, а он сидел на диване и смотрел футбол. Как он начал звонить кому-то по ночам и выходить разговаривать на лестницу.
— Он, наверное, уже кому-то другому торты носит, — сказала Жанна. — Но сначала решил к вам заглянуть. Потому что вы — с квартирой. А той, другой, ещё неизвестно что.
— Что мне делать? — спросила я, сама не знаю почему. Как будто она была мне подругой.
— Ничего не подписывайте, — сказала Жанна твёрдо. — Ни поручительство, ни займ, ни расписку. Он вам будет говорить, что это формальность. Что это на пять минут. Что он через месяц всё вернёт. Не верьте. И в квартиру не пускайте. Если пропишете — потом не выпишете. Ну, выпишете, но через суд, нервы, полгода. Зачем вам это?
— Я и не собиралась.
— Вот и правильно. И ещё одно. Документы на квартиру где держите?
— В шкафу. Под бельём.
— Сделайте копии и одну отдайте дочке, — сказала Жанна. — А оригиналы никому не показывайте. Он у меня однажды выписку из ЕГРН на мою дачу взял «посмотреть», а потом я узнала, что он с ней к какому-то знакомому ходил, спрашивал, под какой залог её можно оформить. Хорошо, что без меня ничего не оформишь. Но нервы он мне тогда помотал знатно.
Я слушала её и думала, что за семь лет так ни разу и не задала себе вопроса: а каково было ей? Мне всегда казалось, что она получила приз. А она получила то же самое, что я, только в новой упаковке.
— Ничего, — сказала Жанна, будто прочитав мои мысли. — Теперь мы с вами обе учёные.
Она ушла через час, оставив мне номер своего телефона, записанный на салфетке. Я сунула салфетку под магнит на холодильнике и долго стояла у окна, глядя, как Жанна идёт через двор в своём бежевом пальто, придерживая сумку. Она шла медленно, как ходят очень уставшие люди. У подъезда она остановилась, подняла голову и помахала мне рукой, и я, сама от себя не ожидая, помахала ей в ответ.
Виктор пришёл в субботу. Через неделю после первого визита. В этот раз без торта и без цветов, зато с папкой под мышкой.
— Надь, давай поговорим нормально, — сказал он с порога. — Как взрослые люди.
— Говори здесь.
— Да чего здесь, на лестнице? Соседи же слушают.
— Пусть слушают.
Он вздохнул, раскрыл папку и вытащил оттуда лист бумаги.
— Вот. Тут ничего страшного. Это просто бумажка, что ты не против, если я возьму кредит. Ну, что ты меня знаешь и поддерживаешь. Поручительство называется, но это формальность. Платить буду я, ты не переживай. Мне просто без поручителя не дают, у меня возраст. А ты с квартирой, тебе поверят.
Я взяла лист, посмотрела. Это была анкета поручителя. С моими данными, уже вписанными его рукой. Он даже паспортные данные откуда-то взял — наверное, остались в старых бумагах.
— Сколько кредит? — спросила я.
— Восемьсот тысяч. Мне на дело. У меня с Тюменью есть один вариант, там верняк. Через полгода я всё отдам, Надь, честное слово. Даже с процентами. И тебе отдам, если хочешь, сверху.
— С Тюменью, — повторила я. — С тем же другом, которому ты Жаннины полтора миллиона отдал?
Он замер. Лицо у него сначала побелело, потом покраснело.
— Это кто тебе сказал?
— Жанна сказала. Она у меня была. Чай пила. С твоим «Наполеоном».
— Вы что… — он даже отступил на шаг. — Вы что, сговорились?
— Нет, Витя. Мы не сговаривались. Мы просто поговорили. Две женщины, которые тебе верили. Знаешь, что интересно? Ты нам обеим рассказывал одно и то же. Что та, другая, холодная. Что та, другая, жадная. Что та, другая, тебя не понимает. Только ты одного не учёл. Мы с ней оказались очень похожи. Обе работаем, обе устали, обе не любим, когда нас держат за дур.
Я разорвала анкету пополам, потом ещё раз пополам и протянула ему клочки.
— Забирай. И больше не приходи.
— Ты пожалеешь, — прошипел он. — Ты одна сгниёшь в своей конуре. Тебе пятьдесят шесть, Надька. Кому ты нужна? Я ж тебе последний шанс давал.
— Шанс на что? — спросила я. — Платить за тебя кредит?
Он скомкал клочки в кулаке и пошёл вниз. На площадке между этажами остановился, обернулся.
— А деньги из коробки, между прочим, были мои! — крикнул он. — Я их заработал!
— Твои, Витя, — сказала я. — Ты их и забрал. Мы в расчёте.
Я закрыла дверь и повернула ключ два раза. Новый замок щёлкал мягко, без скрипа. Мне его ставил мастер из соседнего подъезда, усатый Михаил Петрович, и он сказал тогда: «Хороший замок, Надежда Ивановна. С таким никто не войдёт, пока вы сами не пустите». Я тогда не придала этому значения. А теперь стояла, прижавшись спиной к двери, и думала, что это самые правильные слова, которые мне кто-нибудь говорил за последние семь лет.
Через месяц Аня рассказала, что отец уехал в Тюмень. Насовсем. Сказал, что там у него работа и женщина. Аня не стала спрашивать, какая женщина и какая работа. Я тоже не стала. Мне было уже всё равно.
Она приехала ко мне в воскресенье с Тёмкой, привезла мне в подарок набор кастрюль и электрическую мясорубку. Тёмка сразу побежал смотреть, что за окном, и прилип носом к стеклу, разглядывая воробьёв на липах.
— Баба Надя, а у тебя теперь своя квартира? — спросил он. — Совсем своя?
— Совсем своя.
— А можно я у тебя буду ночевать?
— Можно. Только раскладушку я тебе не дам. У меня для тебя будет диван.
Аня засмеялась, а потом вдруг стала серьёзная, села рядом со мной на кухне и взяла меня за руку.
— Мам, я ведь тебе никогда не говорила, — сказала она. — Когда папа ушёл, я на тебя злилась. Думала, это ты виновата. Что ты его не удержала, что ты всё время за машинкой, что ты холодная. Он мне так и говорил. А потом я сама замуж вышла, ребёнка родила и поняла. Ты не холодная была. Ты просто одна всё тянула. А он только коробку из-под печенья с антресолей снял.
У меня защипало в носу.
— Ты чего это, Ань.
— Ничего. Просто я тобой горжусь, мам. Правда. Ты в пятьдесят шесть лет купила квартиру. Своими руками. Я бы так не смогла.
— Сможешь, — сказала я. — Если прижмёт — сможешь. Мы, бабы, всё можем, когда прижмёт.
— Только папу больше не пускай, ладно?
— Не пущу, — пообещала я. — Даже с «Наполеоном».
Мы долго сидели в тот вечер. Тёмка уснул на моей кровати поперёк, раскинув руки, а мы с Аней пили чай и разглядывали старые фотографии, которые я нашла в одной из коробок. Анапа, коза, панамка с ромашками. Виктор на тех снимках был молодой, худой, с чёрными кудрями и улыбкой во весь рот. Я посмотрела на него и поняла, что не чувствую ничего. Ни злости, ни обиды. Как будто смотрю на чужого человека в чужом альбоме. Аня спросила, выбросить ли эти фотографии. Я сказала — нет, оставь. Пусть Тёмка потом посмотрит, какой у него был молодой дед. Это ведь тоже часть жизни, и вычёркивать её я не собиралась. Просто она закончилась.
Жанна мне иногда звонит. Мы не подруги, нет. Но раз в месяц мы встречаемся в кафе возле рынка, пьём кофе и разговариваем. Про её сына, который поступил в магистратуру. Про мои шторы — она заказала у меня римские в спальню и рассчиталась до копейки, хотя я пыталась сделать ей скидку. Про то, как она гасит кредит. Она его досрочно гасит, по чуть-чуть, и каждый раз, когда остаток уменьшается на сто тысяч, присылает мне фотографию графика платежей с восклицательным знаком.
А Зинаида с рынка, увидев нас вместе первый раз, чуть не уронила стопку махровых полотенец.
— Это ж надо, — сказала она громко, на весь ряд. — Две жены одного мужика за одним столом! Я такого в жизни не видела!
— Ещё увидишь, Зин, — сказала ей Жанна. — Тебе ж всё равно рассказать некому, кроме всего района.
Иногда по вечерам я сижу у окна на своей кухне, пью чай из кружки «Лучшая бабушка» и думаю, что было бы, если бы я тогда, в первый день, пожалела его. Пустила бы на раскладушку. Подписала бы анкету, потому что «формальность». Потому что двадцать шесть лет. Потому что он сидел такой седой и несчастный, с крошками на подбородке. Я ведь была очень близко. Ближе, чем мне хочется признавать.
Но потом я смотрю на свои шторы цвета топлёного молока, на фикус, который выпустил за осень два новых листа, на папку с документами, которая так и лежит в шкафу под постельным бельём, и понимаю, что сделала всё правильно. Эту квартиру я выстрадала. Её никто мне не дарил, её никто мне не оставил. Я её сшила, стежок за стежком, вечер за вечером.
И впускать в неё я буду только тех, кого сама захочу.
А как бы поступили вы на моём месте? Пустили бы бывшего мужа на порог хотя бы на чай, раз уж он пришёл с тортом, — или захлопнули бы дверь сразу, не дав сказать ни слова? И правильно ли я сделала, что села за один стол с женщиной, ради которой меня когда-то бросили? Напишите в комментариях, мне очень важно знать ваше мнение, — уверена, здесь мнения разделятся.
Если история отозвалась — подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить новые жизненные истории. Впереди ещё много такого, о чём вслух говорить не принято.
