— А это моя, она у меня всё дома делает, — представил меня муж на корпоративе.
Генеральный встал из-за стола и пошёл ко мне.
Но начиналось всё за неделю до этого, когда Гена пришёл с работы, сел на кухне и положил перед собой глянцевую открытку с золотыми цифрами «30».
— Заводу тридцать лет, — сказал он таким голосом, будто сам этот завод построил. — В пятницу банкет в «Волжской усадьбе». С жёнами.
— С жёнами? — переспросила я.
— Ну да. Лаврентьев так распорядился. Говорит, коллектив — это семья, хочу видеть всех с семьями.
Десять лет Гена ходил на корпоративы один. Сначала говорил, что мне там будет скучно, потом, что там одни мужики с производства, потом просто перестал что-то объяснять. Я и не просилась. Мне хватало его рассказов на следующее утро, кто с кем поругался, кто что сказал начальству и как Гена всех переиграл.
— Значит, я тоже иду, — уточнила я.
— Идёшь, — кивнул он и начал загибать пальцы. — Только давай сразу договоримся. Там будут серьёзные люди. Стрельников с женой, это мой непосредственный. Алла Викторовна у него, она в администрации области работала, женщина очень непростая. Главбух Тамара Ильинична. Ну и сам Лаврентьев, естественно.
— И что я должна делать?
— Ничего не должна. Сидеть, улыбаться. Про свою поликлинику не рассказывай.
— Почему?
— Нина, ну кому интересно, как ты с детьми буквы учишь, — поморщился Гена. — Там люди о другом разговаривают. Мне сейчас очень важно хорошее впечатление произвести. Стрельников весной на повышение уходит, на его место будут кого-то ставить. Понимаешь?
Я понимала. Гена двенадцать лет на заводе начальником отдела снабжения, и все двенадцать лет ему казалось, что его недооценивают.
— Буквы я с детьми не учу, — сказала я. — Буквы в школе учат.
— Ну звуки, какая разница.
Он достал из кармана записную книжку, потрёпанную, в коричневой обложке, и начал листать.
— Вот, смотри. Жена Стрельникова — Алла Викторовна. Жена Корнеева из производства — Светлана, без отчества, она молодая. Тамара Ильинична — главбух, муж у неё Борис Аркадьевич, он на пенсии, бывший военный. Лаврентьев Павел Андреевич, жена Ирина Олеговна.
— Ты что, всех жён выписал? — удивилась я.
— А как иначе? Подойдёшь, назовёшь человека по имени-отчеству, ему приятно. Это психология, Нина.
Я посмотрела на эту книжку и ничего не сказала. Тогда ещё мне это показалось просто смешным.
В четверг у меня был обычный приём в детской поликлинике на Липовой. Я работаю там логопедом двадцать шесть лет, а всего в профессии тридцать. Первым в тот день пришёл Савелий, пять лет, с бабушкой.
— Савушка, давай покажем, как змея шипит, — попросила я.
— Ссс, — сказал Савелий, кося глазом на бабушку.
— Нет, это у тебя не змея, а сдувшийся мячик. Змея длинная, сердитая. Язык прячем за зубки.
— Шшш, — выдал он и сам засмеялся.
— Вот, уже лучше. Это у нас пока ёжик, но мы к змее движемся.
Бабушка сидела на стуле у двери и вздыхала.
— Нина Сергеевна, а нам в частном центре сказали, что ему операцию на уздечке надо делать, — говорила она шёпотом, будто Савелий не слышит. — Пятнадцать тысяч. Я уже и деньги отложила.
— Уздечка у него нормальная, — ответила я. — Подрезают, когда язык до верхних зубов не достаёт, а он у вас достаёт, я проверяла. Нам просто нужно заниматься дома по десять минут каждый день, и не перед мультиками, а вместо.
— А если не поможет?
— Поможет. Приходите через две недели.
После Савелия была девочка с плохим «р», потом мальчик, который в три года не говорил ничего, кроме «дай» и «баба», и его мама плакала у меня в кабинете минут двадцать. Я дала ей воды из кулера и рассказала, что бывает по-разному, и что паниковать рано, а работать пора. Когда она ушла, позвонил Гена.
— Ты не забыла, завтра в семь?
— Не забыла.
— И это, Нин, надень что-нибудь приличное. Не свою кофту серую.
— Я в серой кофте на работе хожу, Гена.
— Вот я и говорю. Там все будут нарядные. Алла Викторовна, говорят, всегда в чём-то таком приходит, что потом полгода обсуждают.
— Я подумаю.
— Думай быстрее, магазины до восьми.
Я положила трубку, и тут в дверь заглянула наша медсестра Люба.
— Нина Сергеевна, там Мирон с мамой пришли, раньше на полчаса. Пустить?
— Пусти.
Мирону семь, он из многодетной семьи, мама одна на четверых. В платный центр они не идут, потому что не на что, а по направлению из поликлиники ему положено десять занятий в год. Десять занятий на его заикание — это как ведро воды на пожар. Поэтому по четвергам после смены я остаюсь с ним ещё на час. Никому об этом не рассказываю, в журнал не пишу, заведующая делает вид, что не знает.
— Здравствуйте, Нина Сергеевна, — сказал Мирон и запнулся только на «з».
— Ты слышишь? — спросила я его маму. — Он сам поздоровался.
— Слышу, — заулыбалась она. — Он дома теперь сказки читает младшим. Медленно, но читает.
Мы с Мироном играли в поезд. Он машинист, объявляет станции. Каждую станцию надо произнести плавно, на выдохе, как будто голос едет по рельсам. Я эту игру давно придумала, правда, раньше она была не про поезда.
Домой я пришла в половине девятого. Гена лежал на диване перед телевизором.
— Ты платье купила? — спросил он, не поворачиваясь.
— Нет. У меня синее есть, в котором я на свадьбу к Денису ходила.
— Нина, сыну пять лет как свадьбу сыграли. Это платье все видели.
— Кто все? Твой Стрельников был на свадьбе у нашего сына?
Гена подумал, видимо, и махнул рукой.
— Ладно, синее так синее. Только без всяких там бус твоих из ракушек.
— Хорошо, — согласилась я. Ракушки я и не собиралась надевать.
В пятницу я ушла с работы на час раньше, договорилась с Любой. Дома достала синее платье, погладила, повесила на дверцу шкафа. Потом открыла шкатулку и долго в неё смотрела.
Брошь лежала в отдельной коробочке, завёрнутая в бумажную салфетку. Самолётик размером с половину ладони, вырезанный из жестяной банки из-под газировки. Края загнуты внутрь, чтобы не царапались, к спинке проволокой прикручена обычная английская булавка. На крыле, если присмотреться, видны буквы «Т» и «Л», процарапанные гвоздём.
Я не надевала её лет десять, а тут надела. Сама не знаю почему. Может, потому что Гена так настойчиво просил быть приличной, а мне вдруг захотелось быть не приличной, а собой.
Гена вышел из ванной в новой рубашке, пахнущий одеколоном, и сразу увидел.
— Это что?
— Брошь.
— Нина, это консервная банка.
— Это брошь, — повторила я.
— Сними, пожалуйста. Там люди с деньгами, у них жёны в бриллиантах. А ты с жестянкой. Меня засмеют.
— Тебя не засмеют, на меня никто и смотреть не будет. Ты же сам говорил, что я должна сидеть и улыбаться.
— Нина.
— Я её не сниму, Гена. Или я иду с ней, или остаюсь дома.
Он постоял, посмотрел на часы. До банкета оставалось сорок минут, а он уже всем сказал, что придёт с женой.
— Ладно. Только пиджак сверху накинь, чтобы её видно не было.
Пиджак я накинула. Расстёгнутый.
В такси Гена всю дорогу повторял про себя имена. Я слышала, как он шевелит губами: «Алла Викторовна, Тамара Ильинична, Ирина Олеговна».
— Ты бы так мои имена учил, — не выдержала я.
— Твои я и так знаю, — отмахнулся он.
«Волжская усадьба» оказалась бывшим купеческим особняком, отремонтированным под ресторан. Колонны, лепнина, люстры, на каждом столе цветы в высоких вазах и карточки с фамилиями. Гена сразу начал искать свою карточку и, найдя, обрадовался.
— Смотри, нас за третий стол посадили. Рядом со Стрельниковыми. Это хороший знак.
Мы ещё не успели сесть, как к нам подошла высокая женщина в бордовом платье с открытыми плечами и с серьгами до плеч.
— Геннадий Борисович, — протянула она. — Вот и вы наконец-то с супругой. А то Игорь Петрович говорит, Сомов у нас как будто холостяк.
— Алла Викторовна, — расплылся Гена. — Как я рад. Позвольте вам представить. Это моя супруга, Нина Алексеевна.
Я посмотрела на него. Я тридцать лет Сергеевна.
— Сергеевна, — поправила я спокойно.
— Ну да, Сергеевна, — засмеялся Гена. — Волнуюсь, Алла Викторовна, вы же видите, какое событие.
Алла Викторовна окинула меня взглядом с туфель до причёски и задержалась на лацкане пиджака.
— Какая интересная у вас брошка, — сказала она. — Это сейчас такой стиль, эко?
— Это подарок, — ответила я.
— От внуков, наверное? — догадалась она.
— Внуков у нас пока нет, — сказала я.
Алла Викторовна кивнула так, как кивают, когда тема закрыта и продолжать её незачем, и повернулась к Гене обсуждать какого-то поставщика из Череповца.
Потом подошла главбух Тамара Ильинична с мужем. Гена и тут меня представил.
— А это моя. Нина Александровна.
— Сергеевна, — снова сказала я.
— Да что ж такое, — хлопнул себя по лбу Гена. — Нина Сергеевна, конечно. Двадцать девять лет вместе, а я как на экзамене.
— Тридцать, — поправила я.
Тамара Ильинична посмотрела на меня с сочувствием, а её муж, бывший военный Борис Аркадьевич, хмыкнул в усы. Я была ему благодарна за это хмыканье, честное слово.
Нас рассадили. Стол был длинный, на восемь человек. Слева от меня оказалась молодая жена Корнеева, Светлана, справа Гена, напротив Стрельниковы. Стрельников, крупный мужчина с густыми бровями, кивнул мне один раз и больше в мою сторону не смотрел.
— Вы где работаете? — спросила меня Светлана, разглядывая свой маникюр.
— В поликлинике.
— А, медсестрой?
— Логопедом.
— Ой, это интересно, — сказала она и сразу отвернулась к мужу показывать что-то в телефоне.
Гена под столом наступил мне на ногу. Я так поняла, что не надо было говорить про поликлинику.
Начались речи. Сначала выступал председатель совета директоров, потом ветеран завода, который работал там с первого дня, и рассказывал, как они в девяностые зарплату получали металлопрофилем. Зал смеялся. Потом вышел Лаврентьев.
Я его до этого видела только на фотографии в местной газете, которую Гена принёс домой и показывал: вот, это наш новый генеральный, из Москвы прислали, будет порядки наводить. На фотографии он был в каске на фоне цеха. Здесь, в костюме, он выглядел старше. Седой, подтянутый, говорил негромко, но так, что зал замолчал.
— Я на этом заводе два года, — сказал он. — Но родился и вырос в этом городе. Уехал в Москву пятнадцать лет назад, и когда мне предложили сюда вернуться, я долго не думал.
Голос. Что-то в его голосе было мне знакомо, но я не могла понять что. Наверное, просто показалось.
После официальной части все начали ходить между столами. Гена схватил меня за локоть.
— Пойдём к столу генерального. Надо засветиться.
— Гена, я не хочу.
— Нина, ты меня позоришь. Все жёны подходят знакомиться. Это пять минут.
Мы подошли. Возле Лаврентьева уже стояла очередь из начальников отделов с жёнами, каждый что-то говорил, генеральный кивал, жал руки. Его жена, Ирина Олеговна, сидела рядом, приветливая женщина лет сорока пяти, и всем улыбалась.
Перед нами был Стрельников с Аллой Викторовной. Алла Викторовна что-то долго рассказывала про своего сына, который учится в Петербурге на юриста. Потом подошла наша очередь.
— Павел Андреевич, — бодро начал Гена. — Сомов, снабжение. Хотел лично вас поздравить, так сказать, от отдела. И познакомить с супругой.
Он подтолкнул меня вперёд и сказал ту фразу, с которой я начала этот рассказ.
— А это моя, она у меня всё дома делает.
Лаврентьев вежливо кивнул, посмотрел на меня, и вдруг взгляд его остановился на лацкане. Он смотрел на самолётик секунды три, потом поднял глаза на моё лицо. Потом встал из-за стола.
Гена, кажется, решил, что генеральный встаёт ради него, и выпрямился.
— Простите, — сказал Лаврентьев, обойдя стол и остановившись прямо передо мной. — Скажите что-нибудь, пожалуйста.
— Что сказать? — растерялась я.
— Что угодно.
— Здравствуйте, Павел Андреевич. С юбилеем вас.
Он закрыл глаза на секунду.
— Нина Сергеевна, — сказал он. — Поликлиника на Садовой. Две тысячи одиннадцатый год. Тимка Лаврентьев. Вы меня не помните, а я вас пятнадцать лет помню.
Я смотрела на него и не узнавала. Тот Павел, отец Тимки, был худой, в куртке с порванным карманом, небритый, с вечно красными от недосыпа глазами. Он работал тогда мастером на каком-то складе, жена от него ушла, оставив сына. А этот человек был в дорогом костюме и с сединой.
Но Тимку я помнила. Тимку я помнила очень хорошо.
— Павел, — сказала я. — Тимин папа.
— Тимин папа, — повторил он и засмеялся. — Ира, иди сюда. Это она. Это та самая Нина Сергеевна.
Ирина Олеговна поднялась и подошла, глядя на меня так, как будто я была кем-то очень важным.
— Мы вас искали, — сказала она. — Паша, когда мы поженились, говорил, что надо найти логопеда, который Тиму вытащил. Ездили в ту поликлинику, а там сказали, что вы уволились, а куда ушли, неизвестно.
— Я в другую перешла, на Липовую, — сказала я. — Садовую закрыли на капремонт, нас раскидали.
— А фамилию я перепутал, — сказал Лаврентьев. — Мне казалось, Сомина. А Тимка вас только тётей Ниной звал.
Гена стоял рядом и ничего не понимал. Я видела, как у него в голове крутятся шестерёнки, а результата нет.
— Павел Андреевич, — начал он. — Это моя супруга, Нина Алексеевна.
— Сергеевна, — сказал Лаврентьев, не повернувшись к нему. — Нина Сергеевна. Я пятнадцать лет помню.
Если бы мне кто-то накануне сказал, что генеральный директор завода, на котором двенадцать лет работает мой муж, возьмёт микрофон и при трёхстах гостях начнёт говорить обо мне, я бы посоветовала этому человеку отдохнуть. Но он взял.
— Друзья, — сказал Лаврентьев. — Я обещал больше речей не произносить, но придётся. Можно я вас ещё пять минут подержу?
Зал зашумел, кто-то крикнул: «Давайте».
— Сегодня у нас праздник завода, и я всё время говорю про коллектив, про семью. Так вот. Пятнадцать лет назад у моего сына Тимофея, ему тогда было девять, во дворе на него кинулась собака. Не покусала, но напугала так, что он перестал говорить. Совсем. Потом начал, но заикался так, что на одно слово у него уходила минута.
Зал притих.
— Жена от меня тогда ушла, денег не было, работал я на складе в две смены. Возил Тимку по врачам. В платном центре сказали, что заниматься надо три раза в неделю минимум год, тысяча двести за занятие. У меня столько не было. В другом центре вообще сказали, что после девяти лет уже поздно, что так и останется.
Я стояла у стены рядом с нашим столом и чувствовала, как на меня начинают оглядываться.
— А в районной поликлинике была женщина, логопед, — продолжал он. — Нам положено было несколько бесплатных занятий по направлению. Она их провела, а потом сказала: «Приводите его по вторникам и пятницам после шести, когда у меня приём заканчивается». Я спросил, сколько это будет стоить. Она сказала: «Нисколько». Я не поверил. Я думал, это какая-то уловка, что потом счёт выставят. Полтора года мы к ней ходили. Два раза в неделю. Она оставалась после работы, и ни разу, ни одного раза не взяла с меня денег.
Я вспомнила, как он однажды пытался засунуть мне в сумку конверт, а я его вернула. Сказала: «Когда сможете, купите Тиме велосипед». Он тогда очень удивился, а я просто знала, что у мальчика нет велосипеда, потому что Тима сам мне об этом рассказал, на сорок пятой минуте одного занятия, по слогам.
— Она придумала для него игру, — сказал Лаврентьев. — Тимка мечтал стать лётчиком. Она сказала ему: «Ты будешь пилотом, а я диспетчером. Пилот должен говорить спокойно и плавно, иначе самолёт не сядет». И они полтора года сажали самолёты. Каждое занятие. «Борт такой-то, разрешите посадку». Тимка дома этим всех замучил, мне докладывал, что борт заходит на кухню.
В зале кто-то засмеялся, но тихо, по-доброму.
— А в конце, когда он уже почти чисто говорил, он вырезал ей из банки самолёт. Сам. Я ему булавку прикручивал. Он мне не разрешил помогать, только булавку. И вот сегодня ко мне подходит одна из наших сотрудников с женой, а у неё на лацкане этот самолёт.
Он поднял руку и показал в мою сторону. Триста человек повернули головы. Я так и стояла у стены в своём синем платье пятилетней давности.
— Тимофей сейчас второй пилот, летает на «Суперджетах», — сказал Лаврентьев. — Объявления пассажирам делает сам, по громкой связи. Ни одной запинки. Нина Сергеевна Сомова, спасибо вам. Я пятнадцать лет хотел это сказать при людях, и вот наконец получилось.
Зал захлопал. Сначала неуверенно, потом громче. Кто-то встал, за ним другие.
Я тридцать лет работаю логопедом. Мне говорили спасибо мамы в коридорах, бабушки приносили конфеты, дети рисовали открытки. Но вот так, при всех, громко, по имени и отчеству — так мне не говорили ни разу.
Я не знала, куда девать руки. Кивнула и как-то неловко улыбнулась, а Лаврентьев уже спускался со сцены и шёл ко мне с телефоном в руке.
— Он сейчас в Сочи, у него стоянка, — сказал он. — Я ему написал, пока говорил. Вот, звонит.
Он нажал на громкую связь. Из телефона раздался молодой мужской голос, спокойный, ровный, таким голосом говорят по радио.
— Пап, это правда она?
— Правда. Стоит рядом.
Пауза. Потом голос стал совсем другим, как будто там, на том конце, снова оказался тот самый мальчик.
— Нина Сергеевна, здравствуйте. Это Тимофей.
— Здравствуй, Тимоша, — сказала я. Голос у меня был не очень послушный, но я справилась.
— Борт пять-ноль-два, — сказал он. — Разрешите посадку.
— Посадку разрешаю, — ответила я. Так я ему говорила каждое занятие, полтора года подряд.
В трубке засмеялись. И вокруг засмеялись, и захлопали ещё раз. Ирина Олеговна вытирала глаза салфеткой. Борис Аркадьевич, муж главбуха, показал мне большой палец.
Тимофей сказал, что приедет к отцу на Новый год и обязательно хочет меня увидеть, и я пообещала, что найдёт меня в поликлинике на Липовой, по вторникам и четвергам.
Остаток вечера я помню плохо. Ко мне всё время кто-то подходил. Жена Корнеева, Светлана, вдруг выяснила, что у её племянника тоже проблемы с речью, и попросила мой телефон. Тамара Ильинична рассказала, что сама в детстве шепелявила и до сих пор стесняется. Потом пришла Алла Викторовна.
— Нина Сергеевна, — сказала она совсем другим голосом, чем час назад. — Я хотела спросить. У моей невестки сын, ему три года, и он почти не говорит. Они в Петербурге, но к нам на лето приезжают. Вы бы не могли посмотреть?
— Могу, — сказала я. — Приводите летом в поликлинику, запишитесь через регистратуру.
— А частным образом? — не поняла она. — Мы заплатим, сколько скажете.
— Частным образом я не принимаю. Только в поликлинике.
Она посмотрела на меня так, как будто я сказала что-то на иностранном языке. Потом кивнула и ушла. А на брошку больше не смотрела.
Гена весь вечер был рядом. Он стоял со мной, когда подходили люди, и каждому говорил одно и то же.
— Да, вот такая у меня жена. Золотая женщина.
Один раз, когда подошёл Стрельников и пожал мне руку, Гена добавил:
— Мы с ней вместе тогда этого мальчика поднимали. Я ей всегда говорил, Нина, помогай людям, это главное.
Я на него посмотрела, и он замолчал. Стрельников ушёл.
Под конец к нам снова подошёл Лаврентьев. Он протянул мне визитку, а потом вдруг повернулся к Гене.
— Геннадий Борисович, вы давно женаты?
— Тридцать лет, — быстро ответил Гена. Видимо, запомнил с первого раза, как я его поправила.
— И вы не знали, что ваша жена делала для моего сына?
Гена открыл рот и закрыл.
— Ну, в общих чертах, — сказал он. — Она у меня скромная, не любит хвалиться.
— Понятно, — сказал Лаврентьев. И больше ничего не сказал. Но мне показалось, что он понял гораздо больше, чем сказал.
В такси Гена молчал. Я тоже молчала. Брошь я сняла ещё в гардеробе и завернула в салфетку, положила в сумку. Не потому, что стеснялась, а потому, что боялась потерять.
Дома он прошёл на кухню, налил себе воды из фильтра, выпил стакан стоя. Потом сел.
— Могла бы и сказать, — проговорил он, не глядя на меня.
— Что сказать?
— Ну, про этого мальчика. Про Лаврентьева. Я там стоял как дурак. Генеральный меня спрашивает, а я не знаю, что ответить. Ты понимаешь, как это выглядело?
— Как это выглядело, Гена?
— Как будто я про собственную жену ничего не знаю.
Я сняла пиджак и повесила его на спинку стула.
— Ты ни разу не спросил, чем я занимаюсь, кроме дома, — сказала я.
— Что значит ни разу? Я знаю, ты в поликлинике работаешь.
— Это ты знаешь, где я работаю. А чем я там занимаюсь, ты не знаешь. Ты сегодня Алле Викторовне сказал, что я буквы с детьми учу. Тридцать лет, Гена. Ты мне за тридцать лет ни разу не задал ни одного вопроса про мою работу. Ни про одного ребёнка. Ни разу не спросил, почему я по четвергам прихожу в девять.
— Я думал, ты к Ленке ходишь.
— Ленка уже шесть лет в Твери живёт, — сказала я. — Ты на её проводах был.
Гена замолчал. Потом потёр лицо руками.
— Ну и почему ты по четвергам в девять приходишь?
— У меня мальчик есть, Мирон, ему семь. Заикается. Мать одна с четырьмя детьми, на платные занятия у них денег нет. Я с ним после работы занимаюсь.
— Бесплатно?
— Бесплатно.
— Нина, ну это же опять, — начал было он и осёкся.
— Что опять?
— Ничего, — сказал он. — Ладно. А сколько их было? Таких, как этот Тимофей?
Я подумала.
— Не считала. Человек двенадцать, наверное. Может, пятнадцать.
— И ты мне ни про одного не сказала.
— Гена, я пробовала. Лет двадцать назад. Пришла домой, говорю, у меня мальчик сегодня впервые слово «мама» сказал, ему пять лет было. А ты мне ответил, что у тебя на работе фура с арматурой застряла под Вологдой, и что это реальные проблемы. Я больше не рассказывала.
Он сидел и смотрел в стакан. Не знаю, вспомнил он этот разговор или нет. Скорее всего, не вспомнил.
— Генеральный меня теперь, наверное, за идиота держит, — сказал он наконец.
— Наверное, — согласилась я.
— Ты могла бы хотя бы сказать ему, что я тебя поддерживал.
— Ты же уже сказал это Стрельникову. Дважды повторять не стоит.
Он поморщился, но спорить не стал. Встал, пошёл в комнату, а через минуту вернулся с той самой коричневой записной книжкой.
— Как его звали? Мальчика, с которым ты по четвергам занимаешься?
— Мирон.
Гена открыл книжку, где были имена всех жён его начальства, и на последней странице криво написал: «Мирон, 7 лет, четверг». Потом подумал и ниже приписал: «Нина Сергеевна».
— Это зачем? — спросила я.
— Чтобы не путать, — буркнул он. — Психология.
Я ничего не ответила. Достала из сумки брошь, развернула салфетку и положила самолётик обратно в шкатулку.
В понедельник у меня приём с восьми, а в четверг Мирон будет объявлять станции. Мы как раз дошли до конечной.
