— Папа, ты где? Заседание через двадцать минут, — я сильнее вжала телефон в ухо.
Коридор районного суда был длинным, узким и вонял старым линолеумом. Я стояла у окна. Пальцы дрожали.
В трубке на секунду повисла тишина. Потом скрипнула калитка.
— На даче я, Полька. Теплицу крою. Не приеду я никуда.
Я зажмурилась. Сглотнула сухой ком в горле.
— Какую теплицу? — мой голос сорвался на шипение. — У нас суд по опеке. Вадим требует забрать Никиту и Даню! Ты главный свидетель. Ты видел, как он выбивал дверь. Ты обещал!
— Ой, не нагнетай, — отец недовольно закряхтел. — Никого ваш Вадик не заберет. Это бабские страхи. И вообще, не мое это дело. Пусть сами разбираются.
— Папа! От этого зависит, где будут жить твои внуки!
— Внуки не пропадут, — равнодушно отрезал Николай Семенович. — А лезть между мужем и женой — грех. Вы сегодня глотки друг другу рвете, а завтра в одну кровать ляжете. А я крайним останусь. Нет уж. Мне шестьдесят восемь лет. У меня мотор барахлит. Разбирайтесь сами.
В телефоне раздались короткие гудки. Я медленно опустила руку.
— Ну что? Где ваш свидетель? — раздался холодный голос за спиной.
Это была Анна. Мой адвокат. Ей я отдала четыреста пятьдесят тысяч рублей за этот процесс. Все свои сбережения до копейки. Взяла еще двести тысяч в кредит.
— Он не приедет, — глухо ответила я.
Анна поправила очки. Вздохнула. Посмотрела на меня, как на умалишенную.
— Полина, вы понимаете, что мы сейчас проиграем? — она говорила тихо, но каждое слово било как молоток. — У Вадима два адвоката. У него справки о доходах, квартира на сто квадратов и идеальная характеристика. Ваша козырная карта — его агрессия. Но документально побои не сняты. Ваш отец — единственный очевидец того скандала с топором. Без него вы — просто истеричная бывшая жена, которая клевещет на успешного отца.
— Он сказал, что кроет теплицу.
Анна молча отвернулась к стене.
Из противоположного конца коридора уверенным шагом шел Вадим. Мой бывший муж. Восемь лет брака. Восемь лет методичного, тихого ада, который закончился грандиозным скандалом. На нем был дорогой костюм. Часы блестели под тусклыми лампами суда. Он остановился в двух шагах от нас. Ухмыльнулся.
— Что, Полечка? — Вадим растянул губы в улыбке. — Папуля не пришел?
— Не твое дело, — процедила я.
— Мое, — Вадим сунул руки в карманы брюк. — Николай Семенович мне еще вчера звонил. Извинялся за тебя. Говорит, баба дура, бесится с жиру. Я ему на дачу профнастил вчера отправил. Тридцать листов. Он просил передать, чтобы я пацанов на выходные на рыбалку привез.
Меня затошнило. Физически, до черных кругов перед глазами.
— Пошел вон, — сказала я.
— Увидимся в зале, мать года, — Вадим подмигнул и зашел в кабинет судьи.
Тот скандал произошел в марте. За четыре месяца до этого дня.
Вадим тогда вернулся в полночь. Пьяный, злой. У него сорвалась крупная сделка. Я укладывала семилетних близнецов спать в детской. Отец гостил у нас. Приехал на выходные, чтобы сходить на обследование в городскую клинику. Я выделила ему спальню, готовила диетические супы, покупала таблетки.
В ту ночь Вадим ворвался в детскую. Сдернул одеяло с Даньки.
— Встали! — заорал он. — Построили быстро вещи собирать! Вы переезжаете!
Дети заплакали. Я встала между ними и Вадимом.
— Выйди вон, — твердо сказала я. — Ты пьян.
— Ты как со мной разговариваешь, дрянь? — Вадим схватил меня за волосы.
Он потащил меня в коридор. Швырнул на банкетку для обуви. Удар пришелся на лопатки. Я закричала. Вадим схватил тяжелую зимнюю куртку и швырнул мне в лицо, потом пнул ногой дверь ванной. Пластиковая панель треснула. Он пошел на кухню, взял декоративный туристический топорик для мяса, который сам же и купил. Начал крушить дверной косяк.
Отец вышел из спальни. В пижаме. Спокойный.
— Папа! — закричала я, закрывая голову руками. — Вызови полицию! Он сумасшедший!
Николай Семенович почесал живот. Посмотрел на Вадима, который тяжело дышал, сжимая топорик.
— Вадь, ты это, — примирительно сказал отец. — Не шуми так. Соседи полицию вызовут.
— Николай Семеныч, скажи своей ненормальной, пусть заткнется, — выплюнул Вадим. — Я в этот дом деньги несу. А она мне мозги делает.
— Полина, ну-ка успокойся, — строго сказал отец. Он перевел взгляд на меня. — Чего ты мужика доводишь? Работает человек, устает. А ты с порога пилишь. Сама виновата.
Я сидела на полу среди разбросанных ботинок. Щека горела от удара об угол тумбочки.
— Он меня ударил, — прошептала я. — Он дверь ломает.
— Бьет — значит, довела, — отчеканил отец. — Муж — глава семьи. Уважать надо. Встал, извинилась и пошла чай греть.
В ту ночь я собрала детей, вызвала такси и уехала к подруге. На следующее утро подала на развод и определение места жительства детей. Вадим в ответ подал иск, требуя забрать близнецов себе. Он хотел алименты от меня. Он хотел унизить.
Месяц спустя мы встретились с отцом в кафе. Я просила его стать свидетелем.
— Пап, мне нужно, чтобы ты подтвердил факт агрессии в суде.
— Ничего я подтверждать не буду, — он ковырял вилкой дешевый салат. — Я в ваши игры не играю. Я нейтралитет держу.
— Какой нейтралитет? Он мне лицо разбил!
— Не преувеличивай. Синяк прошел через неделю. Зато Вадик мне зимнюю резину новую привез. И вообще, мужик он правильный, деловой. А ты баба сварливая. Ничего страшного, если мальцы с отцом поживут. Он из них мужиков сделает, а не бабских угодников.
Я тогда встала, положила тысячу рублей за счет на стол и ушла. Думала, он просто злится. Думала, до суда одумается. Кровь ведь не водица. Дочка же родная.
Суд длился три часа. Судья, строгая женщина с уставшими глазами, монотонно листала дело.
Адвокаты Вадима давили грамотно.
— Ваша честь, Полина Сергеевна препятствует общению с отцом. Обвинения в агрессии голословны. Заявленных свидетелей инцидента, а именно Николая Семеновича Кузнецова, в суде нет. Очевидно, отец истицы не желает участвовать в оговоре достойного человека.
Меня трясло. Я проигрывала. Я теряла Даньку и Никиту из-за того, что родному деду профнастил оказался дороже.
Но меня спасла случайность. Сосед снизу. Пенсионер МВД, глуховатый дед Михаил. Анна чудом уговорила его прийти. Он пришел. И принес флешку с записью камер видео-глазка со своей двери. На записи было отчетливо слышно, как Вадим орет про убийство, слышен звук ударов топором по нашей двери. Слышен мой крик. И пьяные угрозы.
Этого хватило. Едва-едва, на тоненького.
Суд постановил оставить детей со мной. Вадиму назначили алименты и жесткий график встреч. Два раза в месяц в присутствии матери.
Я вышла на крыльцо суда. Колени подкашивались. Солнце било в глаза. Вадим выскочил следом. Лицо красное, галстук сбит.
— Ты еще пожалеешь, сука, — прошипел он, проходя мимо.
Я не ответила. Достала телефон и заблокировала номер Николая Семеновича. Навсегда.
Прошел месяц. Был конец июня. Жара стояла страшная. Плавился асфальт. Мы с мальчишками снимали крошечную двушку на окраине. Старую квартиру я выставила на продажу — платить ипотеку одной не было сил. Долги за адвоката висели тяжелым камнем. Я брала ночные смены на удаленке. Спала по четыре часа. Считала каждую сотню рублей до зарплаты.
От общих знакомых я узнала новости.
Вадим, обозленный решением суда и разделом имущества, слетел с катушек. Его бизнес по продаже запчастей давно трещал по швам. А тут начались запои. Новая пассия Вадима быстро поняла, что денег нет, и выставила его с чемоданом из своей роскошной квартиры.
Вадиму нужны были деньги. Срочно. И он вспомнил про дачу.
Ту самую дачу, на которой жил и сажал свою картошку Николай Семенович.
Исторически сложилось так, что участок покупал Вадим, еще шесть лет назад. За копейки, просто голый кусок земли. Оформил на свою мать. Потом мы с Вадимом строили там дом. А отец там поселился. Вышел на пенсию и переехал на свежий воздух. Он считал эту дачу своей крепостью. Он обустроил теплицы. Поставил шикарный забор из того самого профнастила. Гараж для своих инструментов сколотил.
Он свято верил, что раз он тесть уважаемого Вадика — его никто оттуда не погонит.
Вадик пригнал на дачу покупателей и бригаду грузчиков пятнадцатого июля. Без предупреждения.
В этот день я варила детям макароны. В дверь позвонили.
Я посмотрела в глазок и замерла. На лестничной клетке стоял Николай Семенович.
Мой отец.
Я не видела его с марта. Он сильно сдал. Лицо серое, осунувшееся. Правая скула припухла и отливала синевой. Рука на перевязи — грязный эластичный бинт, намотанный кое-как. У его ног лежала огромная, засаленная клетчатая сумка челнока. Из разошедшейся молнии торчал рукав старого свитера и провод от кипятильника.
Я медленно повернула ключ. Приоткрыла дверь, оставив цепочку накинутой.
— Поля, — хриплым, дрожащим голосом сказал он. — Полечка, дочка. Пусти.
Я молчала. Смотрела на его сбитые костяшки.
— Что нужно? — голос прозвучал так холодно, словно принадлежал не мне.
— Вадик… Вадик с ума сошел, — у отца задрожала нижняя губа. — Приехал с бандитами какими-то. Чурками. Сказал, дача продана. Велел собирать вещи за десять минут. Я возмущаться стал. Говорю: «Ты что творишь, сынок? Это ж мой дом! Я тут теплицу ставил!». А он…
Отец всхлипнул. Настоящими, жалкими стариковскими слезами.
— Он меня в грудь толкнул. Я упал с крыльца. Плечо выбил. Они вещи мои прямо в мешки побросали. В кузов кинули. Сказал, чтобы духу моего не было. Инструменты мои, немецкие, все себе забрал! Представляешь?
— Представляю, — спокойно ответила я. — Сочувствую.
— Поля, пусти в дом. Мне идти некуда. Квартиру-то мою городскую я еще год назад сдал, чтобы прибавку к пенсии иметь, квартиранты там на два года контракт подписали. Мне ночевать негде. Сердце колотится, нитроглицерин потерял в суматохе.
Он потянулся к ручке двери. Но цепочка натянулась струной.
— Я не пущу тебя, папа, — я смотрела прямо ему в глаза.
Отец замер. Моментально перестал плакать. В глазах мелькнуло искреннее непонимание, которое быстро сменилось привычным раздражением.
— Ты что несешь? Я отец твой родной! У меня инфаркт сейчас будет!
— Не нагнетай, — я вернула ему его же фразу из майского телефона. — Инфаркта не будет. Это бабские страхи.
— Полина! Я на улице остался! У меня пенсия через десять дней, а в кармане триста рублей! — он сорвался на крик. — Вадька меня кинул! Развел как лоха! Забрал мою картошку, теплицу мою забрал!
— Бывает, — я пожала плечами. — Разбирайтесь сами. Вы сегодня глотки друг другу рвете, а завтра на рыбалку поедете. Я лезть между вашими мужскими делами не буду. Грех это.
Лицо отца пошло красными пятнами. Он схватился здоровой рукой за косяк.
— Ты мстишь, что ли? За суд тотшивый? Да я же не знал, что он такой отморозок окажется! Он мне тогда профнастил привез, я и думал — мировой мужик. Ошибся я, с кем не бывает! Но я же кровь твоя! Я тебя вырастил! Кормил!
— Кормил. Спасибо, — я кивнула. — А два месяца назад ты оставил моих детей, своих внуков, на растерзание этому «мировому мужику». Ради тридцати листов профнастила. Которые он же у тебя сегодня и отобрал. Красивая ирония.
— Сука ты неблагодарная! — внезапно завизжал отец. Вся жалость мигом слетела. Маска сползла. Передо мной стоял злой, эгоистичный старик, которому испортили зону комфорта. — Я тебя порол мало в детстве! Ты всегда такая была — лишь бы свое гнуть! Мужа довела до скотства, теперь отца родного доводишь! Открой дверь, дрянь, мне сесть надо!
Он дернул дверь на себя. Металлическая цепочка жалобно звякнула, но выдержала.
— У Вадика идеальная характеристика. Достойный человек, — тихо произнесла я, глядя на его багровое лицо. — Бьет — значит, довел ты его, папа. Уважать надо было зятя.
Я сунула руку в карман домашних штанов. Достала смятую купюру. Пятьсот рублей.
Просунула руку в щель и брезгливо бросила купюру на пол подъезда. Она упала рядом с грязными кроссовками отца.
— Это тебе на хостел возле вокзала. Адрес в интернете найдешь. Если не хватит — позвони Вадику. Он парень деловой, может, добавит.
— Полина… — голос отца вдруг снова сломался. Он осел. Медленно опустился на колени прямо на грязный бетон, не обращая внимания на выпавшую из сумки одежду. — Полечка. Не делай так. Мне правда плохо. В груди печет. Я умру здесь.
Я посмотрела на клетчатую сумку с разошедшейся молнией. На грязные носки, торчащие наружу. На седую голову человека, который променял безопасность моих детей на кусок забора. Ничего. Внутри не дрогнул ни один нерв. Выжженное поле.
— Скорую я тебе вызову, — сказала я. — С лестницы они тебя заберут.
Я сняла руку с двери и захлопнула её прямо перед его лицом.
Замок щелкнул громко, как пистолетный выстрел. Я закрыла оба ригеля. В глазок было видно, как он сидит на корточках, тяжело дышит, глядя на закрытую металлическую дверь. Потом он медленно поднял с пола смятые пятьсот рублей, сунул их в карман куртки, подтянул молнию на своей дешёвой сумке и тяжело побрёл вниз по лестнице. Одной рукой придерживаясь за перила, другой — волоча по ступеням остатки своей «гордости».
У меня за спиной стоял Данька с плюшевым медведем в руках.
— Мам, кто там стучал? — сонно спросил сын.
— Ошиблись дверью, малыш, — я погладила его по голове и пошла на кухню выключать макароны.
А вы бы пустили его в дом?
