Я увидела его в свете фар у самой развилки и тут же нажала на тормоз. Под навесом остановки, где второй год не горел фонарь, стоял парень в куртке с капюшоном, и ливень хлестал туда сбоку, так что прятаться было бесполезно. В руке у него была клетчатая сумка, с какими ездят на рынок, и качалась она так легко, что я сразу поняла: пустая.
Мне тогда было сорок. Я была районным ветврачом и возвращалась с отёла из соседнего села на служебной вишнёвой Ниве без надписей. Корова принесла двойню, оба телёнка живые, и я ехала домой довольная, несмотря на ночь и дождь.
Я перегнулась через пассажирское сиденье и открыла дверцу.
– Садись. Автобуса уже не будет.
Он постоял, будто прикидывал, не опасно ли. Потом закинул сумку назад, через спинку, и сел. С него сразу натекло на коврик. Из-под мокрого капюшона торчали уши, почти под прямым углом к голове, и с каждого капало.
– Тебе куда?
– В колледж, в город, – сказал он и помолчал. – За вещами. Бросаю.
Лет семнадцать, не больше, подумала я. Голос ещё ломкий, а пальцы на коленях сцеплены так крепко, что побелели костяшки.
– Последний курс? – спросила я.
– Последний. Весной диплом. А дома мать одна, двое младших. На пилораме берут, я узнавал. Попутка до поворота докинула, а дальше автобуса нету.
Я говорю всегда ровно и чуть ниже, чем обычно говорят люди. Это от работы: испуганная корова на крик дёргается и может прижать к стенке, а на тихий голос поворачивает ухо и стоит. С людьми у меня выходило так же.
– Доучись, – сказала я. – Тебе до диплома меньше года осталось. Бросить всегда успеешь, а вернуться потом сложней.
– Дак а мать? – Он повернулся ко мне. – Она ж одна троих тянет.
– Мать с твоим дипломом больше получит, чем с твоей пилорамы. Тихо, не дёргайся, я тебя не уговариваю. Я в твои годы сама техникум бросать собралась. Отец меня обратно отвёз и сказал, что лучше год потерпеть, чем потом всю жизнь локти кусать.
Он ничего не ответил, только смотрел на дворники. До общаги было километров шесть, и всю дорогу мы молчали. Я не торопила. Мне казалось, что он сам с собой договаривается, и мешать ему не надо.
Общага стояла за железными воротами, а весь двор перед ней залило так, что вода доходила до щиколотки. Парень взялся за ручку дверцы и вдруг замер.
– Сумку-то обратно повезёшь? – спросила я.
– Не знаю, – сказал он. – Наверное, нет.
Я достала с заднего сиденья зонт. Чёрный, длинный, трость, а ручка у него была вырезана из берёзы в виде утиной головы. У утки был отколот кончик клюва: я однажды уронила зонт на крыльце. Такие зонты мой отец, столяр, сделал каждому в семье, всего пять штук. Дерево за годы стало гладким, ладони отполировали его до блеска.
Мои руки рядом с ним казались совсем красными. Кожа на тыльной стороне сухая, в мелких белых трещинках, как старая краска на подоконнике: после каждого вызова я мою руки раствором с хлоркой, и никакой крем их уже не берёт.
– Держи, – сказала я. – Вернёшь, когда диплом получишь.
– А где вас искать?
– Город маленький. Найдёшь.
Он полез в карман, достал горсть мелочи и стал совать мне в ладонь. Последние, я это видела.
– А ну убери, – сказала я, и голос у меня впервые за вечер стал жёстким. – Я тебе не такси. Иди уже, а то вымокнешь до костей.
Он вылез, раскрыл зонт и пошёл через двор. Я смотрела в зеркало, пока за ним не закрылась дверь подъезда, и только потом развернулась.
Дома мой муж Алик сидел перед телевизором в майке. Он вышел в сени, оглядел мою мокрую куртку и спросил:
– А зонт где? Батин, с уткой?
– Отдала.
– Кому?
– Парню одному. Студенту.
– Первому встречному? – Алик даже засмеялся. – Ты б ещё Ниву ему отдала. Она всё равно не твоя.
– Не ворчи. Твой-то в сенях висит.
Он махнул рукой и вернулся к телевизору. А я долго не могла уснуть и всё думала: вернётся мальчишка в деревню со своими вещами или останется? Имени его я так и не спросила, да и своего не назвала.
Через четырнадцать лет, в первое воскресенье сентября, я копала картошку за домом, когда к калитке подкатила серая машина. Я её узнала ещё по звуку мотора.
Это был Алик, мой бывший муж. В мае двадцать первого года он ушёл к Илоне в областной центр и забрал машину, купленную в браке. Я ему тогда слова не сказала. А этой весной нас развели в ЗАГСе, тихо, за месяц: детей у нас не было, делить вроде бы было нечего.
На переднем сиденье осталась женщина в светлом пальто. Илона. Она и головы в мою сторону не повернула.
Алик вылез и пошёл к крыльцу. За эти годы он сильно раздался в поясе, куртка, в которой он уходил, застёгивалась теперь только на верхнюю пуговицу, а шея лежала на воротнике валиком. Он задрал голову и поглядел на крышу. Крыша у меня зелёная, металлическая, новая.
– Здорово, Оль, – сказал он. – Я по-хорошему приехал.
Он стукнул ключами от машины по раскрытой ладони. Раз, другой, третий. Так он делал всегда, когда чего-то хотел, привычка таксиста, который ждёт клиента у вокзала.
– Половина дома моя, – сказал Алик. – Крышу при мне крыли? В браке? Значит, пополам. Газ тоже. Отдай полмиллиона деньгами, и разойдёмся. А то суд.
Я воткнула лопату в землю и вытерла руки о штаны.
– Дом мне мама с папой подарили. А крышу я крыла на свой кредит, когда тебя тут и духу не было.
– А ты бумагу из ЗАГСа видела? – Алик снова стукнул ключами. – До весны мы с тобой муж и жена были. Всё, что в браке, по закону пополам, мне знающие люди сказали. И прописан я тут, между прочим.
– Уезжай, Алик.
– Посмотрим, – сказал он и пошёл к машине.
Я стояла у грядки и глядела вслед серой машине, пока она не свернула в конце улицы. Родители уехали к моей сестре, когда им стало тяжело с печкой и огородом, и оставили дом мне. Крыша текла над кухней много лет, Алик всё обещал её перекрыть и так и не собрался. А когда по нашей улице провели газ, я взяла в банке кредит и сделала всё разом: и крышу, и котёл. Выплатила сама, до копейки.
А ведь он даже за мусор за себя платить не стал. Когда в последний раз приезжал за вещами, сказал мне с порога: «Всё, за мусор я тебе больше не плачу, отнёс справку». И с тех пор в квитанции, которая висит у меня на холодильнике под магнитом, в графе «проживает» стоит единица. Это я одна.
Почему я столько лет не разводилась? Стыдно было. У нас все друг друга знают, а мама всю жизнь учила, что сор из избы не выносят. Я думала, нагуляется и вернётся. Соседям говорила, что Алик таксует в области и снимает там угол, чтобы не мотаться. Кто верил, кто нет, но вслух никто не спрашивал.
Через несколько дней почтальонка принесла мне заказное письмо. Внутри была копия иска. Алик просил суд признать дом нашей общей собственностью и разделить пополам. Казённые слова я перечитывала до темноты и поняла только одно: он не шутил.
Ночью я не спала. Лежала и прикидывала, сколько возьмёт адвокат, и выходило, что мне это не по карману, зарплата у ветврача известно какая. Но одной идти в суд против Алика было ещё страшнее. Весь город узнает, думала я. И что я людям скажу?
В понедельник я пошла в адвокатскую консультацию напротив суда.
***
Шёл дождь, мелкий и злой, и в консультации пахло мокрыми куртками. Она занимала первый этаж старого дома: приёмная и три кабинета. Заведующая, полная женщина в очках, выслушала меня в коридоре. Я объясняла ей про иск, стоя у двери, и всё боялась, что кто-нибудь знакомый услышит.
– Вам к Вениамину Павловичу, он у нас семейные дела ведёт, – сказала она. – Вторая дверь налево. Он как раз свободен.
Я постучала и вошла. За столом сидел молодой мужчина, чуть за тридцать. Волосы он отпустил до мочек, видно, чтобы прикрыть уши, но они всё равно торчали. Он поднялся мне навстречу и почему-то не сказал ни слова.
А в углу, на полу, сох раскрытый чёрный зонт. Ручка у него была вырезана в виде утиной головы, и кончик клюва у утки был отколот.
Я так и осталась стоять у двери с сумкой в руках. Сначала мне показалось, что я обозналась: мало ли на свете зонтов. Но клюв был сбит точно так же, наискосок, я этот край помнила на ощупь.
– Откуда у вас этот зонт? – спросила я.
Он посмотрел на зонт, потом на меня.
– Вы мне его отдали, – сказал он. – На развилке, в ливень. Вы меня тогда до общаги довезли. Я ваш голос в коридоре услышал и сам себе не поверил. Вы и сейчас говорите так же, ровно и негромко.
– С пустой сумкой, – сказала я.
– С пустой.
Значит, тот мокрый мальчишка с развилки и есть адвокат, к которому меня послали. Я села на стул, потому что стоять мне вдруг стало трудно.
– Я тогда не бросил, – сказал он. – Доучился. Потом поступил заочно на юрфак. Днём в суде бумаги подшивал, вечером учил. Два года работал помощником адвоката и сдал экзамен. И все экзамены сдавал с этим зонтом, и на адвоката тоже. Примета у меня такая.
Он шагнул в угол, поднял зонт за ручку и повернул ко мне утку. Дерево на голове потемнело и блестело, а скол на клюве стал совсем гладким.
– Я её перед каждым экзаменом по клюву гладил, – сказал он. – Вот и стёр.
– А чего ж не нашёл? Город-то маленький.
– Я искал. – Он развёл руками. – Только лица вашего я толком не видел, темно было, дождь. Имени вы не сказали. Вишнёвую Ниву я долго высматривал на каждой улице.
– Её списали, – сказала я. – Через год после того.
– Вот и я так решил.
– А мама ваша как? – спросила я.
– Мама в деревне, за рекой. Младшие выучились, сестра в районной больнице работает, брат на ферме трактористом. Я им деньги каждый месяц отправляю. Если б я тогда на пилораму пошёл, сейчас бы, наверное, сам с ними на одну зарплату жил.
Он сказал это просто, без всякого хвастовства, и от этого мне стало очень тепло.
Мы помолчали. За окном у суда кто-то бежал под дождём, прикрывая голову папкой.
– Ну, рассказывайте, – сказал Вениамин Павлович, сел за стол и придвинул к себе листок. – Что у вас случилось?
Я протянула ему копию иска. Он прочитал её быстро, по-деловому, и стал задавать вопросы. Когда подарили дом? Кто платил за крышу? Когда ушёл муж? Я отвечала коротко, а он записывал.
– Он ушёл от вас давно, а развелись вы только весной? – Он поднял глаза. – Почему?
– Это к делу не относится.
– Всё относится. Почему?
Я сначала молчала, а потом рассказала. Про маму и сор из избы, про соседей, про съёмный угол, которого не было. Про то, что я ждала, пока Алик нагуляется. Говорить такое человеку, которому я сама когда-то советовала не бросать учёбу, было очень неловко, но он слушал и не перебивал.
– Пять лет не разводились, не выписали его, – сказал он. – Сами ему козыри дали.
Я даже отшатнулась. Мальчишки в нём больше не было. Говорил он резко, почти грубо, и смотрел прямо.
– Простите, – сказал он, заметив моё лицо. – Я по делу. Слушайте. Во-первых, подаренный дом ваш, его не делят. Это закон, тут он ничего не выиграет. Во-вторых, он скажет, что крышу и газ делали в браке на общие деньги и что дом от этого подорожал. Вот за это он и цепляется. Нам надо показать, что к тому времени он с вами уже не жил и денег не давал.
– Соседей позвать? Они же видели.
– Соседи не годятся. Он своих дружков приведёт, они скажут, что каждый вечер видели его у вас на крыльце. Будет слово против слова. Нам нужна бумага. Его рукой.
– А где ж её взять?
– Пока не знаю. Думать будем.
Он вырвал из блокнота листок и стал писать, что мне принести. Дарственную на дом, выписку о собственности, кредитный договор, договор с кровельщиками, бумаги на газ, все чеки, какие сохранились. Писал он мелко и ровно, каждую строчку с новой цифры, и подчёркивал главное.
– Всё в копиях и в оригиналах, – сказал он. – Оригиналы я посмотрю и верну. Ничего не выбрасывайте, даже если кажется, что это мусор.
Я тогда не придала значения этим словам.
Кредитный договор у меня был, договор с кровельщиками тоже, оба на моё имя. Но он сказал, что этого мало: Алик заявит, что деньги в семье были общие, а кредит я брала просто для вида.

Потом я спросила о том, о чём боялась спросить с самого начала.
– Сколько я вам должна? Вы скажите сразу, я, может, не потяну.
Он заправил прядь волос за ухо и на секунду отвернулся к окну.
– Нисколько.
– Так нельзя.
– Можно. Вы тогда с меня денег не взяли. Я вам мелочь совал, а вы рассердились. Помните?
– Помню. Но это же совсем другое. Там мелочь, а тут суд.
– Вот когда выиграем, зонт вам верну. Тогда и будем в расчёте.
Я хотела спорить дальше, но он уже открыл ящик стола и достал бланк соглашения. Там, где обычно пишут сумму, он поставил прочерк и подвинул бумагу ко мне. Я подписала и долго не могла попасть ручкой в колпачок.
Из консультации я вышла под тот же дождь и сидела в машине, не заводя мотора. Где взять эту бумагу его рукой? Алик за всю жизнь ни одной записки мне не оставил, даже когда уходил. Просто сложил рубашки в сумку, сел в машину и уехал, а за остальным заезжал потом наскоком.
***
Скоро нас вызвали к судье на беседу. Судья, женщина чуть моложе меня, спрашивала спокойно и всё записывала. Алик сидел развалясь и отвечал уверенно.
– Я там прописан, я там жил. Крышу при мне делали, я деньги давал.
– А вещи ваши где сейчас находятся? – спросила судья.
– Где надо, там и находятся, – ответил Алик и тут же спохватился: – В доме. Часть в доме.
В доме у меня от него остались только старые валенки в сенях и удочки на чердаке. Я посмотрела на Вениамина Павловича, но он и бровью не повёл.
Он с Аликом не спорил, только помечал что-то в блокноте. Мне хотелось крикнуть, что это враньё, но он под столом тронул меня за локоть, и я промолчала. Заседание судья назначила на конец октября.
В коридоре Алик догнал меня у окна. Ключей в руках у него на этот раз не было, и голос он почему-то понизил.
– Оль, – сказал он, – мне под шестьдесят, а у меня табуретки своей нет. У Илоны всё её, даже вилки.
Я посмотрела на него. Вырос он в бараке у лесопилки, вшестером в одной комнате, и всю жизнь боялся остаться без своего угла. Я это знала лучше всех. И вдруг мне стало его жалко, по-бабьи, глупо, хотя полчаса назад я готова была его стукнуть.
Он постоял и пошёл к выходу, ссутулившись. И куртка на нём сидела теперь как-то виновато.
В пятницу я пошла в банк. Никому не сказала, даже Вениамину Павловичу. Взяла талон, отсидела очередь и заполнила анкету на кредит, ровно на ту сумму, которую требовал Алик, и подпись поставила твёрдо. Девушка в окошке спросила, на какие цели. Я сказала, что на ремонт, и сама удивилась, как легко соврала. Она пощёлкала мышкой и пообещала ответ в течение недели.
Думала я так: отдам, и пусть подавится, зато никакого суда. Хотелось только одного: чтобы всё это поскорее кончилось. Разве нормальная женщина станет судиться с мужем, с которым прожила полжизни?
Из банка я позвонила Вениамину Павловичу.
– Не надо суда, – сказала я. – Я ему отдам. Возьму кредит, и никто ничего не узнает.
В трубке долго молчали.
– Я вечером приду, – сказал он и отключился.
Вечером опять пошёл дождь. Он пришёл в половине восьмого, мокрый насквозь, с папкой под курткой.
– Вы что, пешком? По такой погоде?
– Я без машины. Двадцать минут, привык.
Я дала ему полотенце и посадила на кухне у газового котла, чтобы обсох. Налила чаю, но он к чашке так и не притронулся.
– Ольга Васильевна, вы что творите? – Голос у него был резкий, и сдерживать его он не собирался. – Он вас запугал, а вы и сдались. Вы ему деньги отдадите, а он всем расскажет, что вы откупились. Значит, виноваты.
– Пусть говорит что хочет.
– Нет. – Он хлопнул ладонью по столу. – Бросить всегда успеете. После суда.
Я замолчала. Эти слова я сама когда-то сказала ему в машине, только на «ты». А теперь они вернулись ко мне, и спорить с ними было очень трудно.
– Я не хочу, чтобы на меня на рынке пальцем показывали, – сказала я наконец. – Вот и всё.
– Покажут один раз и забудут. А дом у вас один.
Он поднял глаза и вдруг уставился на холодильник. Там под магнитом в виде клубники висела квитанция за вывоз мусора.
– Это что?
– Квитанция. За мусор.
Он встал, снял её, поднёс к лампе.
– Проживает один человек. С какого месяца тут одна?
– С того самого мая, как он ушёл. Он справку отнёс, чтоб за него не считали. Сам мне сказал, когда за вещами приезжал.
– Какую справку? – Он так и сел обратно на табуретку. – Куда отнёс?
– В мусорную контору. Что тут не живёт.
Вениамин Павлович положил квитанцию на стол и прижал её ладонью.
– Дак это же она, – сказал он, и уши у него покраснели. – Та самая бумага. Он сам написал конторе, что здесь не живёт. И наверняка что-то приложил, иначе бы ему не пересчитали. А крышу вы крыли через год после этого. Понимаете?
Я понимала. Копейки за мусор он пожалел, а теперь из-за этих копеек мог остаться ни с чем.
– Нам контора её не отдаст, – сказал он. – А суду обязана. Попрошу суд запросить у них его заявление.
Я достала со шкафа коробку из-под сапог, в которой хранила все квитанции. Он перебрал их одну за другой, и на каждой в той же графе стояла единица, месяц за месяцем, до самого этого сентября. Вениамин Павлович сфотографировал их на телефон и сложил обратно в коробку стопкой, ровно, уголок к уголку.
Утром я первым делом поехала в банк и забрала свою анкету. Девушка за стойкой удивилась, а я ничего объяснять не стала.
В понедельник Вениамин Павлович подал ходатайство, и суд отправил в контору запрос.
А в среду меня вызвали на подворье за рекой, к корове, которая третий день не ела. Хозяйка, Нюра, держала её за рога, пока я слушала живот, и вдруг спросила:
– Васильевна, а правда, что Алик твой с тобой судится? Мне кума сказала.
Я выпрямилась и стянула перчатку. Вот оно и началось, подумала я, теперь каждая доярка будет спрашивать.
– Правда, – сказала я. – Дом мой хочет поделить.
– Ишь ты, – сказала Нюра. – Пять лет носу не казал, а тут поделить. Ты ему не уступай.
И всё. Больше она ни о чём не спросила, только сунула мне в машину банку молока. Я ехала домой и думала: неужели вот этого я и боялась?
Ответа из конторы я ждала и каждый вечер вздрагивала от телефона. Наконец позвонил Вениамин Павлович.
– Пришло, – сказал он, и я по голосу услышала, что он улыбается. – Заявление Алика, с подписью. И копия его временной прописки у Илоны.
– И что теперь?
– Теперь пусть он в суде объясняет.
Что он скажет? Алик всю жизнь выкручивался из любой беды, а тут против него его же бумага. До заседания я считала дни и ни с кем о нём не говорила.
***
В день заседания я надела мамину блузку, синюю, с белым воротничком, и долго не могла застегнуть верхнюю пуговицу, так у меня дрожали пальцы. Вениамин Павлович ждал меня на крыльце суда с папкой под мышкой. Он был в костюме и очень серьёзный, и я подумала, что впервые вижу его сухим.
– Говорите только то, о чём спросят, – сказал он. – Ровно, как вы умеете. Остальное моё.
Зал в районном суде оказался маленький, на три ряда скамеек. Мы с Вениамином Павловичем сели за стол слева, Алик справа. Я оглянулась и увидела на задней скамье у двери Илону, в том же светлом длинном пальто, что тогда в машине. Сумку она держала на коленях обеими руками.
Судья открыла заседание. Алик говорил первым и говорил уверенно, будто не в суде стоял, а у себя в такси байки травил.
– Крышу я крыл, деньги давал. Жили мы вместе, всё как у людей. А теперь она меня на улицу выставляет.
Вениамин Павлович встал. Перед вопросом он заправил прядь за ухо, и я почему-то сразу успокоилась.
– Скажите, пожалуйста, где вы жили с мая двадцать первого года и до развода?
Алик глянул на судью, потом на Вениамина Павловича. На заднюю скамью он не посмотрел.
– С женой. В доме. А к Илоне так, наезжал иногда.
Сзади что-то стукнуло. Илона встала, взяла сумку и пошла к двери. Дверь за ней хлопнула так, что секретарь вздрогнула. Алик обернулся, но было уже поздно.
Вениамин Павлович взял со стола бумагу.
– Ваше заявление в мусорную контору, – сказал он. – «По данному адресу не проживаю, прошу плату за вывоз мусора на меня не начислять». Число стоит майское, того самого года. К заявлению приложена копия вашей временной регистрации по адресу Илоны. Подпись ваша?
Ключи выскользнули у Алика из пальцев и звякнули об пол.
– Так это ж для мусора! – сказал он. – Формальность! Вы чё мне тут!
Кто-то в зале хмыкнул, потом засмеялся. Судья постучала ручкой по столу.
– Значит, конторе вы тогда писали правду, а суду сейчас нет? – спросил Вениамин Павлович. – Или наоборот?
Алик открыл рот и закрыл. Ответить ему было нечего.
Потом судья спросила меня, на какие деньги делалась крыша. Я встала и ответила, что на мои. Взяла кредит в банке, платила с зарплаты, каждый месяц, пока не закрыла. Алик за всё это время не дал ни рубля и ни разу не спросил, не течёт ли у меня над кухней. Я говорила ровно, и голос у меня не сорвался ни разу, хотя внутри всё ходило ходуном.
– Садитесь, – сказала судья.
Вениамин Павлович положил перед судьёй мой кредитный договор, договор с кровельщиками и договор на газ, все на моё имя и все подписаны через год после ухода Алика. Говорил он спокойно и просто, без мудрёных слов, и я понимала каждое.
Судья ушла совещаться. Ждали мы долго. Алик сидел, уставившись в пол, ключи так и лежали у его ботинка.
Когда судья вернулась, мы все встали.
– В удовлетворении исковых требований Кочеткову Альберту отказать, – прочитала она.
Дом остался мой. Я сначала не поверила толком, а потом у меня затряслись руки, и я спрятала их под стол, чтобы никто не видел. Вениамин Павлович ничего не сказал, только кивнул мне.
Алик поднял ключи с пола и вышел, ни на кого не глядя. Пошлину свою он тоже потерял.
Вечером я позвонила маме к сестре. Рассказала всё, с самого начала, и про Илону, и про суд. Мама долго молчала в трубку, а я ждала, что она скажет про сор из избы.
– Вынесла, значит, – сказала она наконец.
– Вынесла, мам.
– Ну и правильно, – сказала мама. – Вон отец рядом сидит, кивает. Мы с ним этот дом не для Алика латали.
В начале декабря с утра пошёл дождь со снегом. После работы я заехала на служебной белой Ниве в консультацию за решением. Заведующая встретила меня в коридоре, узнала, улыбнулась и сказала, что весь город уже знает, как Кочетков на копейках за мусор погорел. Я ждала, что сгорю со стыда, а мне было только смешно. Вениамин Павлович протянул мне решение через стол, и я тут же увидела внизу отметку: вступило в законную силу.
– Он жалобу не подал, – сказал Вениамин Павлович. – Приходил ко мне на прошлой неделе. Просил помочь с апелляцией, представляете? Сказал, Илона его выставила в тот же вечер, живёт он теперь у брата в деревне, и подавать ему не на что.
– А вы что?
– Отказал. – Он пожал плечами. – Дак я ж ваш адвокат, мне нельзя. Да и не взялся бы.
Я сложила решение пополам и убрала в сумку, к паспорту. Дом был мой, теперь уже окончательно, с печатью.
Вениамин Павлович встал, подошёл к углу и взял зонт. Он стоял там сложенный, сухой, ручкой вверх.
– Диплом я получил, – сказал он. – Даже два. Возвращаю.
Я взяла зонт. Ручка была всё такая же гладкая и тёплая, утка смотрела на меня одним глазом поверх отколотого клюва. Я держала её и не знала, что сказать.
Рабочий день у него кончился, и из консультации мы вышли вместе. На крыльце он поднял воротник и пошёл домой пешком, без зонта, а мокрый снег сразу облепил ему волосы. Машину он себе так и не завёл.
Я завела Ниву и догнала его у поворота.
– Садись, – сказала я через опущенное стекло.
Он сел вперёд, и с него точно так же натекло на коврик.
– А сумка та где? – спросила я. – Клетчатая.
– Под кроватью лежит, – сказал он. – Я её так в деревню и не отвёз. Пустую.
Я везла его на другой конец города, к новой пятиэтажке у элеватора, и всё думала, что дорога очень похожа на ту, давнюю, от развилки до общаги: дворники, мокрое стекло, и он рядом молчит.
У его подъезда я встала у бордюра. Он вылез и уже повернулся идти, а я опустила стекло со своей стороны и выставила зонт ручкой вперёд.
– Держи. Насовсем. Это тебе гонорар.
– Ольга Васильевна, да вы что, это ж отцовский.
– Отцовский. Подвезёшь кого промокшего, ему и отдашь.
Он постоял под снегом, глядя на утку, и кивнул.
– Отдам, – сказал он. – Обещаю.
Зонт я вложила ему прямо в мокрые ладони, дождалась, пока он раскроет его над головой и дойдёт до подъезда, и уехала.


















