— Дарья Павловна? Коллекторское агентство «Фемида». У вас просрочка, семьдесят два дня.
Звонок застал Дашу прямо посреди «тихого часа». Она вышла из спальни, где пахло теплом и молочной кашей, в свой безупречно организованный кабинет заведующей детским садом, и холодный, безразличный голос в трубке прозвучал диссонансом.
— Простите, какая просрочка? Вы ошиблись, я не брала кредитов.
Даша говорила спокойно, как привыкла говорить с нервными родителями. Она, Дарья Павловна, заведующая лучшим муниципальным садом района, образец стиля и выдержки. У нее не бывает «просрочек».
— Ошибки нет, — голос по ту сторону стал жестче. — Кредитный договор номер 45-Б. Банк «Народный Капитал». Сумма основного долга — полтора миллиона рублей. С процентами и пенни — миллион семьсот сорок тысяч. Адрес регистрации совпадает. Ждем оплату до конца недели, или передаем дело в суд.
Рука, державшая трубку, не дрогнула. Но воздух в кабинете вдруг закончился. Полтора миллиона. Это была не ошибка. Это была катастрофа.
Вечером она ждала Рому.
Квартира, которую она с такой любовью обустраивала, превратилась в клетку. Тиканье часов на стене отбивало ритм паники. Она не стала готовить ужин. Просто сидела на кухне в темноте, положив на стол белую, как саван, распечатку из личного кабинета банка, куда она смогла войти, только запросив восстановление пароля по своему номеру телефона.
Кредит был. И он был оформлен на нее.
В одиннадцать вечера щелкнул замок. Вошел Рома. Веселый, пахнущий дорогим парфюмом и — едва заметно — коньяком. Он работал в элитном турагентстве, и «встречи с клиентами» часто пахли именно так.
— Дашенька, котенок, ты почему в темноте? — он включил свет, и тот ударил по глазам.
Рома был обаятелен. Той вкрадчивой, угодливой обаятельностью, которая так нравилась его клиентам и так бесила Дашу в последнее время. Он всегда знал, что сказать, кому улыбнуться, перед кем прогнуться.
— У нас проблемы, Рома, — тихо сказала она, пододвигая лист.
Он скользнул взглядом по цифрам, и его лицо не дрогнуло. Оно просто стало другим — раздраженным. Маска «милого котенка» слетела.
— А, так ты уже знаешь. Ну, я как раз собирался тебе сказать.
— Сказать что? — Даша сжала пальцы. — Что ты повесил на меня долг в полтора миллиона?
— Да не «повесил», — он поморщился, как от кислого. — Ну, Даш, это же для семьи! На общие нужды. Ты же знаешь, у мамы…
— У мамы что?
— У нее кухня разваливалась! — он наконец взорвался. — Просто в труху! А ей так хотелось новую, итальянскую. Ты же знаешь, как она любит готовить!
Даша молча смотрела на него. Лариса Михайловна, его мать, не готовила ничего сложнее растворимого кофе и пельменей из пачки. Она всю жизнь «берегла маникюр».
— Итальянская кухня. За полтора миллиона. На мое имя.
— Ну, мне бы не одобрили, у меня уже есть кредит на машину, — он начал оправдываться, снова натягивая маску. — А тебе, как руководителю, с белой зарплатой… Даш, ну что ты начинаешь? Это же мама!
— А почему, Рома, — Даша встала. Она всегда была чуть выше его, когда надевала каблуки, но сейчас, в домашних тапочках, она смотрела на него сверху вниз. — Почему деньги, взятые мной, тихо ушли на счет твоей мамы?
— Мы же семья! — он попытался обнять ее, но наткнулся на ледяное спокойствие. — Какие могут быть «мои» и «твои»? Я отдам! С премий… потихоньку…
В этот момент Даша поняла, что он не отдаст. И что «семьи» у них, кажется, тоже больше нет.
На следующий день она поехала к свекрови.
Лариса Михайловна жила в сталинке у парка. В квартире, как всегда, пахло лекарствами. Но сегодня к этому запаху примешивался едкий аромат нового пластика.
Кухня была чудовищна. Глянцевые фасады цвета «вырви-глаз фуксия», усыпанные стразами, занимали все пространство. Пленка с бытовой техники еще не была снята.
— Дашенька! А я тебя ждала! — Лариса Михайловна всплеснула руками, на которых сверкали свежие, явно дорогие кольца. — Ромочка сказал, ты немного… расстроилась.
Она была мастером своего дела. Вечная жертва. Вся ее жизнь была чередой «несправедливостей», которые она сносила с трагическим выражением лица, умудряясь при этом всегда получать то, что хотела.
— Я не расстроилась, Лариса Михайловна. Я в ужасе, — Даша окинула взглядом блестящее уродство. — Эта кухня стоит почти два миллиона рублей.
— Ах, ну что ты считаешь! — свекровь поджала губы, моментально обидевшись. — Я всю жизнь положила на Ромочку! Я ему лучшие годы! Неужели я не заслужила…
— Вы заслужили. Но кредит оформлен на меня. И коллекторы звонят мне.
— Ой, эти бандиты! — Лариса Михайловна схватилась за сердце. — Дашенька, ну что ты, как маленькая? Ромочка все решит. Он у меня мальчик умный. А ты — жена. Женщина должна терпеть. Где терпение, там и спасение.
Даша смотрела на эту женщину, которая всю жизнь паразитировала на сыне, а теперь решила подключиться и к ней.
— Я не буду терпеть, Лариса Михайловна. Я буду действовать.
— Что? — свекровь не поняла. — В суд на нас подашь? На семью?
— Я пока не решила, — холодно ответила Даша. — Просто хотела посмотреть, на что ушли деньги. Наслаждайтесь. Надеюсь, стразы не отвалятся, когда вы будете жарить на ней пельмени.
Она вышла, не прощаясь. За спиной хлопнула дорогая дверь.
Через неделю муж и свекровь уехали.
— Маме нужно подлечиться, — с вызовом объявил Рома, пакуя чемоданы. — У нее на нервной почве обострился… все обострилось. Врачи рекомендуют море. Сочи. Хотя бы на пару недель.
— Рома, у нас коллекторы на пороге. Они требуют первый взнос — триста тысяч.
— Даш, ну я же сказал, я все решу! — он раздраженно дернул молнию на чемодане. — Вот отдохнем, вернемся со свежими силами. Нельзя же маму бросить в таком состоянии! Ты же не зверь.
Даша смотрела на два огромных чемодана и новый пляжный саквояж.
— А я?
— А что ты? Ты сильная, Даша. Ты всегда была сильной. Ты справишься.
Они уехали.
А через три дня в социальной сети, которую так любила Лариса Михайловна, появилось первое фото. Рома и его «мамочка» в белых халатах, с бокалами шампанского в спа-центре. Подпись гласила: «Наконец-то отдых с самым родным человеком!»
Коллекторы позвонили в тот же вечер.
Две недели превратились в три месяца. Они не вернулись. Рома, как выяснилось, «нашел перспективную работу» в том же сочинском отеле — аниматором для VIP-гостей. Лариса Михайловна цвела. Фотографии становились все ярче: яхты, рестораны, «мамочка» в обнимку с «сыночкой» на фоне заката.
А Даша… Даша взяла вторую работу.
Ее сад работал до семи. А в семь тридцать она ехала на другой конец города. Она, заведующая с безупречной репутацией, мыла полы в элитном фитнес-клубе. Это было унизительно, но это были быстрые, «черные» деньги, которые она могла сразу относить в банк, чтобы сбить самые страшные проценты.
Она похудела. Ее идеальные костюмы висели. Запах хлорки въелся в кожу рук, и никакой крем не помогал.
Однажды ей позвонила Лариса Михайловна. Даша как раз оттирала грязь в мужской раздевалке.
— Дашенька? Что-то ты совсем пропала, не звонишь! — голос свекрови был бодрым, просоленным. — Слушай, у нас тут с Ромочкой неприятность. У него солнечный удар был, бедняжка мой. Ему новые очки нужны, а то старые в море утопил. Ты не могла бы нам выслать… ну, тысяч двадцать?
Даша выпрямилась. Она посмотрела на свое отражение в грязном зеркале. Усталая женщина в серой робе.
— Лариса Михайловна, — сказала она тихо, но так, что в голосе зазвенел металл, который она сама в себе не подозревала. — Я боюсь, что мой бюджет на этот месяц покрывает только покупку корвалола для вас. Причем самой дешевой марки. И то, если я не буду ужинать.
— Что? — свекровь опешила.
— Очки Роману придется купить самому. Например, на те деньги, что он получает, развлекая чужих жен в отеле. Всего доброго.
Она повесила трубку и впервые за много месяцев улыбнулась.
Терпение лопнуло в тот день, когда пришла повестка в суд. Банк подал на взыскание имущества. Ее имущества. Квартира была ее, добрачная.
Она поняла, что мытьем полов эту войну не выиграть. Нужен был специалист.
Она не могла позволить себе дорогого адвоката.
Но помощь пришла оттуда, откуда она меньше всего ожидала.
Бабушка одного мальчика из их старшей группы, Зинаида Ефимовна, раньше работала в прокуратуре.
Женщина властная, прямая, с таким голосом, что в исполкоме до сих пор вздрагивали, услышав её фамилию.
Она часто заходила в сад — то за внуком, то просто поговорить с воспитателями.
Узнав о проблеме, строго сказала:
— Не переживайте. Мы им сейчас объясним, как по закону положено. Можно на ты, улыбнулась Даша…
Так кабинет заведующей превратился в маленький штаб: кипящий чайник, кипящий принтер и план действий по пунктам.
Зинаида Ефимовна была сухим, как осенний лист, созданием с пронзительными голубыми глазами, неизменной любовью к крепкому чаю из граненого стакана в подстаканнике.
Даша рассказала все. Про мужа, свекровь, кухню, Сочи, мытье полов.
Зинаида Ефимовна слушала молча, не меняясь в лице. Она только постукивала ногтем по стакану.
— Так, — сказала она, когда Даша закончила. — Значит, сыночка и мамаша греют телеса на ворованные деньги, а ты тут, как ломовая лошадь, пытаешься вывезти? Классика. Документы давай.
Она долго изучала договор. Потом взяла лупу.
— А это что? — она ткнула пальцем в подпись. — Это твоя?
— Моя, — неуверенно сказала Даша. — Наверное. Рома как-то приносил «бумаги для налоговой», я не глядя подписала…
— Дура ты, Дарья Павловна, — беззлобно сказала Зинаида Ефимовна. — Хоть и заведующая. Не твоя это подпись.
— Как не моя?
— А так. Посмотри. Видишь, наклон не твой? А нажим? Он левша у тебя?
— Нет, правша…
— А подделывал левой, чтобы рука дрожала, «как у бабы». Старый трюк. Он практиковался, твой голубь. Это же чистой воды УК РФ Статья 159 «Мошенничество» и 327 «Подделка документов».
У Даши потемнело в глазах.
— Что же мне делать?
— А вот тут, — Зинаида Ефимовна хищно улыбнулась, — начинается самое интересное. Мыть полы ты бросай. Нам твои руки в другом месте понадобятся. Например, заявление в полицию писать.
Она достала второй стакан.
— Чаю? Крепкого? Послушай-ка, Даша, одну историю. Был у меня в практике один деятель. Он с завода по ночам трансформаторное масло таскал. В карманах. По сто грамм. За десять лет вынес целую цистерну. Когда его взяли, он искренне удивлялся: «Я же по чуть-чуть!». Вот твой Рома такой же. Он не думал, что ворует. Он думал, что «берет по чуть-чуть» — твою зарплату, твою квартиру, твое имя, твою жизнь. Он воровал у тебя по сто грамм. Пора выставлять счет за всю цистерну.
Началась война. Тихая, кабинетная, но страшная.
Зинаида Ефимовна оказалась не просто юристом. Она была стратегом.
— Во-первых, — диктовала она, — мы подаем встречный иск к банку. О признании сделки недействительной.
— Но они же…
— Они — соучастники. Или халатные идиоты. Их служба безопасности пропустила липовый договор. Они в этом не признаются, шума боятся больше огня. Нам нужна почерковедческая экспертиза.
Экспертиза, назначенная судом, длилась месяц. Даша жила как в тумане. Она собирала доказательства. Скриншоты из соцсетей. Выписку со счета Ромы, куда он перевел деньги с ее «кредита», а оттуда — на счет Ларисы Михайловны. Записи телефонных звонков коллекторов.
Она больше не плакала. Ею двигала холодная, ясная ярость.
Заключение эксперта было однозначным: «Подпись выполнена не гражданкой Д., а иным лицом, с попыткой имитации».
Зинаида Ефимовна потёрла руки:
— А теперь, деточка, развод. И раздел имущества.
— Но у нас нет совместного…
— Есть! — Зинаида Ефимовна засмеялась. — Долги, нажитые в браке, делятся пополам. Но этот долг — мошеннический. А вот его кредит на машину… очень даже совместный. И долг по алиментам на мамочку…
— У него нет долга по алиментам, — не поняла Даша.
— Нет? А ты уверена? — юрист подмигнула. — Лариса Михайловна — пенсионерка. Сын обязан ее содержать. А он три месяца не платил за ее квартиру, пока был в Сочи. Кто платил?
— Я… — ахнула Даша. — Я платила коммуналку. Думала, их выселят…
— Вот! Мы взыщем с него все. До копейки.
Рома прилетел через два дня после того, как ему доставили повестку в суд. Он ворвался в квартиру — загорелый, похудевший, пахнущий морем и злобой.
— Ты что творишь, Даша?! Ты с ума сошла?! Подавать на развод! На меня в суд! Ты решила нашу семью разрушить?
Даша молча смотрела на него. Она стояла посреди гостиной, в своем лучшем шелковом халате. Рядом стояли два черных мусорных мешка, набитых его вещами.
— Нашу семью, Рома, разрушила кухня цвета фуксии. И твое вранье.
— Да как ты можешь! Это же мама! Я все хотел отдать!
— Когда? — спокойно спросила Даша. — После того, как я бы продала квартиру, чтобы покрыть твой долг? Или после того, как меня бы посадили за мошенничество, которое ты совершил?
— Какое мошенничество?! — он начал терять кураж. Загар пятнами пошел по его лицу.
— Подделка подписи, Роман. Экспертиза все доказала. Банк, кстати, очень заинтересовался. Они предложили мне сделку: я не подаю заявление о преступлении по факту мошенничества, а они аннулируют мой долг и переписывают его на истинного заемщика. То есть, на тебя.
Рома побледнел.
— Ты… ты не могла…
— Я согласилась.
Он осел на диван. Вся его напускная бравада слетела. Перед ней сидел испуганный, слабый мужчина.
— Даша… Котенок… Ну зачем так? Мы же… мы же можем все исправить… Я люблю тебя…
— Ты любишь деньги, Рома. И маму. В такой последовательности.
Он понял, что проиграл. И в нем взыграла последняя, самая мелкая злость.
— И куда ты пойдешь?! — он вскочил. — Кому ты нужна?! Разведенка! Старая! Да тебя никто не возьмет!
Даша смотрела на него долго, изучающее. Как на насекомое.
— Знаешь, Рома, — она взяла один из мусорных мешков и протянула ему. — Ты прав. Я действительно старая. Слишком старая, чтобы тратить остаток жизни на то, чтобы оплачивать твою инфантильность.
Она открыла входную дверь.
— Твои вещи и выбросила на лестницу.
Он подобрал мешки. Его трясло.
— Ты еще пожалеешь! Ты еще приползешь!
— Иди, Рома, — сказала Даша. — И передай привет Ларисе Михайловне. Скажи, что стразы на кухне очень недолговечны.
Она закрыла за ним дверь. Задвинула цепочку.
В тот вечер она впервые за много месяцев спала спокойно. А в Сочи начинался сезон дождей. Прошёл год, а дальше случилось то, что она не ожидала…
Прошел год.
Этот год для Даши стал годом тишины. Сперва оглушающей, к которой она, отвыкшая от самой себя, не знала, как подступиться. А потом — живительной.
Она сменила прическу, выкинула старые костюмы и обновила гардероб. Не потому, что «искала мужчину», как шептались за спиной воспитательницы, а потому, что ей нравилось видеть в зеркале не «Дарью Павловну», а просто Дашу. Женщину, которая победила.
Ее сад гремел на весь округ. Она выиграла грант на новую методику развития — «Эмоциональный интеллект с пеленок». Дети ее обожали, родители уважали. А Зинаида Ефимовна, ее «крестная фея» в юридических делах, теперь раз в месяц вела в саду «Час права для родителей», имея оглушительный успех.
Даша научилась дышать.
Телефон зазвонил в три часа ночи. Вторгся в ее новую, тихую жизнь, как вор.
Даша не сразу поняла, что это ее телефон. Она взяла трубку, готовая отчитать пьяного родителя, перепутавшего время.
— Алло.
В ответ — треск, больничный писк приборов и слабый, едва слышный шепот. Как будто говорили из-под земли.
— Даша… это я…
Она замерла. Она не слышала этого голоса год. Но она узнала бы его из тысячи. Только из него ушла вся бархатная спесь, все напускное обаяние. Остался только страх.
— Рома?
— Даша… я… я в больнице… — он зашелся кашлем, который прозвучал так, будто рвалась бумага. — Помоги…
— Что случилось? — ее голос был ровным, почти безразличным. Как у врача, собирающего анамнез.
— Авария… Я… я не знаю. Кажется, автобус… Я ничего не помню. Мама… — он снова закашлялся.
— Что мама? — Даша уже садилась в кровати.
— Она уехала. Месяц назад. К мужчине… в Италию, — голос Ромы сломался, превратившись в хныканье. — Она меня бросила, Даша. Я тут один. У меня… у меня нога… Пожалуйста. Приезжай. Мне больше некого просить.
Он продиктовал адрес. Городская больница №12. Травматология.
Даша повесила трубку.
Она не чувствовала жалости. Она не чувствовала злорадства. Она чувствовала, как внутри что-то щелкнуло. Как будто старый, ржавый механизм пришел в движение в последний раз, чтобы встать на место.
Точка невозврата. Нет. Точка возврата. Она должна была вернуться туда, в прошлое, в последний раз. Не ради него.
Ради себя. Чтобы поставить точку.
Двенадцатая больница была адом на земле. Запах несвежего белья, хлорки, гноя и дешевой еды из столовой. Обшарпанные коридоры, тусклый свет.
Она нашла его в общей палате на шесть коек, у окна, из которого дуло.
Если бы она не знала, что это он, она бы прошла мимо.
За год Рома превратился в тень. Вечный праздник, который он носил на лице, закончился. Загар сошел, оставив землистую кожу. Щеки ввалились. Дорогой парфюм сменился тяжелым запахом немытого тела и лекарств.
Он лежал, глядя в потолок. Нога, задранная на шину, напоминала обрубок.
— Рома, — тихо позвала она.
Он вздрогнул и повернул голову. И в его глазах мелькнуло то, чего она никогда в нем не видела. Стыд.
А потом — надежда.
— Даша… Дашенька! Ты приехала! — он попытался приподняться на локтях, но рухнул обратно, скривившись от боли. — Я знал! Я знал, что ты…
— Что я? — она остановилась у кровати. Она пришла в элегантном бежевом пальто, от нее пахло кофе и ее новыми духами. Она была из другого, глянцевого мира, которому здесь не было места.
— Что ты добрая. Не такая, как…
— Как твоя мама? — спокойно закончила Даша. — Что у тебя с документами?
Он растерялся.
— Я… не знаю. Вроде все сгорело в машине. Я таксовал… Машина была не моя, арендная. Теперь я должен…
— Ты всегда всем должен, Рома, — Даша подошла к тумбочке. Пустой стакан, засохшая корка хлеба. — Тебя кормили?
— Утром… каша была… — он смотрел на нее, как побитая собака. — Даш, я пить хочу.
Она молча вышла.
Через полчаса она вернулась. У нее в руках был пакет. Она купила бутылку воды, влажные салфетки, термос с горячим куриным бульоном и одноразовую бритву.
Она не сказала ни слова.
Она налила ему воды в чистый стакан. Он пил жадно, давясь.
Потом она взяла салфетку и стерла грязь с его лица. Он зажмурился.
— Ты… ты вернешься? — прошептал он.
— Я приду завтра.
Она ходила к нему две недели. Каждый день.
Приносила еду. Кормила с ложки, когда у него не было сил. Помогала медсестре менять повязки на раздробленной ноге. Делала то, что вызывало у нее физическое отвращение, — выносила утку.
Ей не было противно. Ей было… никак. Она смотрела на его беспомощность, на его унижение, и чувствовала, как тот ледяной узел, который сидел в ней годами, развязывается.
Она видела, как он, тот самый Рома, который врал ей в глаза, который подделывал ее подпись, который смеялся ей в лицо «кому ты нужна», теперь зависит от того, придет она или нет. Перевернет она его или нет.
На третий день он заплакал.
Она как раз меняла ему повязку. Он смотрел на ее руки — уверенные, спокойные, с новым, аккуратным маникюром.
— Прости меня, — прошептал он, и слезы потекли по небритым щекам. — Я такой идиот был… Я все просрал, Даша. Все.
Она молча закрепила бинт.
— Мама… Она звонила. Узнала, что я тут. Сказала, что у нее «сложная ситуация» и «я должен ее понять». Итальянец ее… он… В общем, она не приедет.
Он всхлипнул.
— А ты пришла. Ты… ты святая, Даша. Ты лучшее, что у меня было. Я не думал, что ты такая сильная…
Даша посмотрела ему прямо в глаза.
— Я не святая, Рома. И сильной я стала не благодаря, а вопреки. Ешь. Бульон остынет.
Ее визиты стали для палаты событием. Угрюмая санитарка тетя Мотя, которая за «сто рублей» готова была принести водки, смотрела на Дашу с суеверным уважением.
— Ангел, — сказала она как-то Даше в коридоре, дыша перегаром. — Прям ангел. Ходишь к этому… обмылку. А он-то, поди, кровушки твоей попил?
Даша только улыбнулась.
Через две недели она пригласила к себе Зинаиду Ефимовну. Они сидели у Даши на кухне — белой, матовой, где все было на своих местах.
— Ты, Дашка, — сказала Зинаида Ефимовна, прихлебывая чай из дорогой фарфоровой чашки, — мазохистка. Или юродивая.
— Я? — Даша усмехнулась.
— А кто? Ты ходишь к нему. Ты за ним горшки таскаешь. За тем, кто тебя в грязь втоптал. Ты зачем это делаешь? На что надеешься? Что он оценит?
— Я не надеюсь, Зинаида Ефимовна. Я знаю, что не оценит.
— Тогда зачем?
— Чтобы закрыть. Мне нужно было увидеть его вот таким. Не наглым, сияющим, в Сочи с мамочкой. А вот таким — сломленным, грязным, никому не нужным. Мне нужно было, чтобы он попросил меня. Чтобы он зависел от меня.
Зинаида Ефимовна долго смотрела на нее.
— А ты, Дашка, страшный человек. Я в тебе прокурорские задатки сразу видела.
Она отставила чашку.
— Был у меня один клиент, — начала она свою любимую «поучительную историю». — Аферист. Он «продавал» путевки в рай. В прямом смысле. Секту организовал. Обещал место у Бога за трехкомнатную квартиру. И люди несли. А потом его посадили, естественно. Так вот, когда он вышел, он первым делом поехал не домой. Он поехал к главной своей «клиентке», у которой последнюю квартиру отжал. И знаешь, что он сделал?
— Попросил прощения? — предположила Даша.
— Хуже! — Зинаида Ефимовна сверкнула глазами. — Он привез ей буханку хлеба. Она впроголодь жила. Он привез ей хлеб и сказал: «Видишь, Ефросинья, я о тебе помню. Я исправился». И она его простила! И опять начала ему пенсию носить.
— Эти люди, Даша, они не меняются. Они как ртуть. Ты думаешь, ты его раздавила, а он просто на шарики мелкие распался. А потом соберется опять, в другом месте. Твой Рома сейчас плачет, потому что ему больно и страшно. А не потому, что он понял. Он привезет тебе свою «буханку хлеба». Он скажет, что ты святая. А потом опять начнет воровать у тебя жизнь. По сто грамм. Как тот мужик с трансформаторным маслом.
— Он не начнет, — тихо сказала Даша. — Завтра его выписывают. Он сможет ходить на костылях.
— И что? — насторожилась Зинаида Ефимовна. — Куда он пойдет? К тебе?
— Он так думает, — улыбнулась Даша.
День выписки.
Рома сидел на больничной койке. Он был побрит, одет в чистую одежду, которую купила и принесла Даша. Рядом стояли костыли.
Он сиял. Той самой болезненной, угодливой улыбкой.
— Ну, я готов, Дашенька! Домой? Ты вызвала такси?
Даша вошла в палату. Она была в том же бежевом пальто. В руках у нее не было пакетов с едой. Только ее сумка.
— Я не вызывала такси, Рома.
— А… как мы поедем? На твоей?
— Мы никуда не поедем. Ты поедешь. А я — нет.
Улыбка медленно сползла с его лица. Он не понял.
— В смысле? Даш, ты чего? Куда я поеду? У меня… у меня же ничего нет.
— У тебя есть мама. Она, кажется, живет в своей квартире с кухней цвета фуксии.
— Но… она…
— Да, — кивнула Даша. — Она тебя бросила. А я тебя подобрала.
Она подошла к нему. В палате вдруг стало очень тихо. Даже тетя Мотя, заглянувшая в дверь, застыла на пороге.
— Я помогла тебе, Роман. Потому что человек, даже такой, как ты, не должен умирать в одиночестве и грязи. Я сделала то, что должна была.
— Так… так в чем проблема? — он начал заводиться. — Поехали домой! Я все понял! Я буду…
— Нет, — ее голос был спокойный, но резал, как скальпель. — Ты ничего не понял. Ты просто напуган. Ты лежал здесь и думал: «Вот я сейчас разжалоблю Дашу, она меня простит, и все будет, как раньше. Я вернусь в ее теплую квартиру, и она будет меня обслуживать, теперь уже из чувства вины и святости».
Он открыл рот, но не нашел, что сказать.
— Так вот, Рома. Второго шанса не будет. Я помогла тебе. А теперь ты сам. Ты взрослый мальчик. Ты можешь таксовать, ты можешь быть аниматором. Ты можешь, в конце концов, продать стразы с маминой кухни.
Она положила на тумбочку несколько купюр.
— Это на такси. До квартиры мамы.
Он смотрел на нее с ужасом. Настоящим. Не тем, что был от боли в ноге, а тем, что бывает от осознания конца.
— Даша! Не уходи! Ты не можешь! Ты же… ты же святая! — он потянулся к ней.
— Нет, Рома, — она отступила на шаг. — Я не святая. Я просто закрыла свой гештальт. Прощай.
Она повернулась и пошла. Она не оглянулась на его крик. Она вышла из больницы на залитую солнцем улицу и впервые за год вдохнула полной грудью.
Все.
Через неделю в ее дверь позвонили.
Даша посмотрела в глазок. На пороге стояла женщина. Осунувшаяся, в каком-то нелепом, платье, с дешевой сумкой. Спутанные волосы, потекшая тушь.
Даша не сразу узнала ее.
Лариса Михайловна.
Итальянский вояж у неё закончился.
Даша открыла дверь.
Свекровь смерила ее ненавидящим взглядом. Она увидела новую, дорогую дверь. Услышала тихую музыку из глубины квартиры. Увидела Дашу — отдохнувшую, спокойную, красивую.
И ее прорвало.
— Ты! — зашипела она, пытаясь прорваться в квартиру. — Ты! Это все ты!
Даша элегантно преградила ей путь плечом, оставаясь в проеме.
— Что «я», Лариса Михайловна? Здравствуйте. Выглядите… уставшей. Неудачный рейс?
Сарказм был настолько тонок, что свекровь его поначалу не заметила.
— Ты разбила сердце моего сына! Ты его бросила!
— Я с ним развелась, — поправила Даша. — Год назад.
— Он страдает! — визжала Лариса Михайловна. — Он из-за тебя страдает! Он приехал ко мне, этот калека! Он сидит и смотрит в одну точку! Ты сломала ему жизнь! Ты должна была его принять!
Даша смотрела на нее. На эту женщину, которая бросила сына в больнице. На эту женщину, которая ради кухни со стразами толкнула его на преступление. На эту женщину, которая теперь пришла требовать.
И Даша улыбнулась.
Спокойно, вежливо. Так, как она улыбалась родителям, которые требовали для своего чада манную кашу в обед.
— Лариса Михайловна, вы ошибаетесь.
— В чем это я ошибаюсь?! — свекровь задохнулась от возмущения.
— Он страдает не из-за меня, — тихо сказала Даша. — Он страдает из-за того, что всю жизнь слушал не того человека.
Лариса Михайловна застыла. Визг оборвался.
Она смотрела на Дашу, и до нее медленно доходило. До нее дошло, что Даша не боится. Что Даше не стыдно. Что Даша не чувствует вины.
Она смотрела на Дашу, и впервые в жизни видела не «жену сына», не «терпилу», а человека, который вынес ей приговор.
И впервые за все время Лариса Михайловна замолчала.
А Даша просто закрыла перед её носом дверь.
Она прислонилась к ней, слушая, как за дверью стихает торопливый, сбивающийся стук каблуков по лестнице.
Она пошла на кухню, налила себе бокал вина.
И в первый раз почувствовала — свобода может пахнуть не морем, не дорогими духами.
Свобода пахнет свежим воздухом после скандала.
…Вот так и бывает: одни строят жизнь, а другие приходят в эту жизнь, чтобы повесить свои куртки на вешалку. И хорошо, если только куртки. А то ведь и долги, и проблемы, и свою маму в придачу. А потом удивляются, что вешалка сломалась.
