— Ты… ты собрал вещи? — голос Вики дрогнул, сорвавшись на шепот. Огромный, черный чемодан, который они покупали вместе для отпуска в Италии, стоял у порога, как уродливый символ конца.
Влад, не оборачиваясь, застегнул манжеты на белоснежной рубашке. Его отражение в зеркальном шкафу было холодным и чужим. Ведущий специалист крупного банка, человек, который смотрел на мир, как на графу в своем отчете — свысока и с долей брезгливости.
— Я собрал, — ровно ответил он. — Я ухожу, Вика. К Оксане.
— К этой… — Вика сглотнула, ища слово, — к этой пустышке? Влад, опомнись! У нас дети! Миша, Катюша… Ты… ты просто не можешь!
Он наконец повернулся. Идеальный пробор, дорогой парфюм, снисходительная ухмылка.
— Не могу? Вика, не смеши. Ты посмотри на себя. — Он медленно обвел ее взглядом. — Вечно в этих своих кроссовках, джинсы, этот дурацкий рюкзак за спиной. Ты пахнешь улицей, метро, пылью своих экскурсий. Ты стала… пресной. Как вода из-под крана.
Обида обожгла Вику. Она сжала кулаки, ногти впились в ладони.
— Я работаю! Я вожу экскурсии по Москве, я люблю свою работу! Я мать, Влад! Я воспитываю твоих детей, пока ты пропадаешь на своих «корпоративах» до утра!
— Вот именно! — его голос стал жестче, в нем зазвенел металл. — Детей. Ты — функция. Ты — быт. А я хочу… лоска. Я хочу легкости. Я хочу женщину-праздник, а не уставшего гида. Оксана — вот праздник.
— А дети? Как же дети? — прошептала она, цепляясь за последнюю соломинку.
Влад фыркнул. Он подошел к чемодану, выдвинул ручку. Этот звук, щелчок пластика, прозвучал как выстрел.
— Дети останутся с тобой, разумеется. Мне они не мешают, но Оксане ни к чему этот… антураж.
Он открыл дверь. Вика бросилась к нему, схватив за рукав дорогого пиджака.
— Не уходи… Пожалуйста, Влад… Что же я буду делать? Как я…
И тут он сказал это. Сказал спокойно, глядя ей прямо в глаза, с тем самым снисходительным прищуром, который она когда-то принимала за ум.
— А кому ты нужна? Подумай сама. В твои тридцать восемь. С двумя детьми. Экскурсовод… Да ты же копейки зарабатываешь. Ты без меня — ноль. Ты загнешься в этой своей Москве, Вика. Загнешься через три месяца.
Он брезгливо стряхнул ее руку, шагнул за порог и захлопнул дверь. Замок щелкнул.
Из детской, привлеченные шумом, высунулись две испуганные головки: восьмилетний Мишка, уже все понимающий, и пятилетняя Катюша.
— Мама? — тоненько позвал Миша. — А папа… ушел?
Вика не смогла ответить. Она только прижала детей к себе, и ее плечи затряслись от беззвучных, удушающих рыданий. Фраза «Кому ты нужна с двумя детьми?» билась в ее голове, как пойманная птица.
Через три дня реальность ударила с силой товарного поезда. Карты, все до единой, оказались заблокированы. Влад сделал это одним кликом мышки со своего рабочего компьютера в «Москва-Сити». Он оставил ее без копейки.
Вика сидела на кухне, тупо глядя на неоплаченные счета за квартиру. Квартира, к слову, тоже принадлежала Владу. Добрачная «двушка» в Марьино.
Телефонный звонок заставил ее вздрогнуть. Свекровь. Анна Васильевна.
— Ну что, поди, ревешь? — раздался в трубке хрипловатый, властный голос.
Анна Васильевна была женщиной старой закалки. В девяностые она рулила администрацией Рижского рынка, видела все — от бандитов до министров, которые приезжали за «настоящей рижской миногой». Ее ничем нельзя было удивить, и меньше всего — слезами.
— Анна Васильевна… он… он все карты заблокировал. Мне… мне детям не на что молоко купить.
— Я так и знала, — хмыкнула свекровь. — Аристократ хренов. Думала, ты из него человека сделаешь, Вика. А он, видать, гнилой родился. Ну, погоди.
— Он сказал… он сказал, я никому не нужна…
— Глупости! — рявкнула Анна Васильевна так, что Вика отпрянула от трубки. — Это он тебе сказал, а ты и уши развесила? Ты кто? Ты москвичка! У тебя язык подвешен так, что ты мертвого уговоришь. Ты Москву знаешь лучше, чем я свой огород. Хватит сопли жевать!
— Но квартира… Он нас выгонит! — в отчаянии выкрикнула Вика.
— Куда он вас выгонит? На мороз? — в голосе Анны Васильевны послышался лед. — Значит, так. Слушай меня внимательно. Сейчас ты умоешься холодной водой. Детей накормишь, в морозилке, помнишь, я пельмени оставляла? Вот ими. А я через час приеду. И не одна. Будем твоему «специалисту» рога обламывать. Бороться можно и нужно всегда, Вика! Запомни. Всегда!
Анна Васильевна приехала, как и обещала. С ней была невысокая, сухонькая женщина в очках, похожая на воробья. Звали ее Зоя Ивановна.
— Это Зоя Ивановна. Юрист. Лучшая, — представила ее Анна Васильевна, проходя на кухню. — Я с ней еще по рынку знакома. Она таких «специалистов», как Влад, на завтрак ест.
Зоя Ивановна села за стол, положила перед собой потертый портфель.
— Значит, муж — банкир. Квартира его, добрачная. Двое детей, восемь и пять. Ушел к… кхм… новой пассии. Заблокировал счета. Угрожает выселением. Верно?
Вика кивнула, шмыгнув носом.
— Отлично, — Зоя Ивановна потерла руки. — Начнем с приятного. Выселение. Влад ваш, видимо, специалист в банковском деле, а в Жилищном кодексе — профан.
— То есть? — подняла голову Вика.
— А то есть, дорогая моя, что есть Статья 31 Жилищного кодекса РФ. Да, он собственник. Но! Часть 4 гласит: прекращение семейных отношений с собственником жилого помещения не является основанием для прекращения права пользования данным помещением бывших членов семьи. Особенно, — тут Зоя Ивановна погрозила пальцем воздуху, — если речь идет о несовершеннолетних.
Вика не верила своим ушам.
— Суд, Виктория, с вероятностью 99,9% сохранит за вами и детьми право проживания. Как минимум, до совершеннолетия младшего ребенка. Так что пусть ваш Влад покупает своей Оксане пентхаус. Из этой квартиры вы не съедете.
Анна Васильевна довольно хмыкнула.
— А теперь второе. Алименты, — продолжила юрист. — Зарплата у него «белая»?
— Белее не бывает. Он этим кичился. Ведущий специалист…
— Прекрасно! Значит, по закону, на двоих детей — одна треть, то есть 33,3% со всех видов дохода. Мы сделаем официальный запрос в его банк через суд. Он взвоет.
— Он… он же все обставит так, будто ничего не получает, — испугалась Вика.
— Не обставит, — отрезала Анна Васильевна. — Банк — структура серьезная. Там за утайку доходов для алиментов так по шапке надают, что его карьера «специалиста» закончится. Он трус, Вика. Он громкий, только когда ты плачешь. А когда ему прилетит судебный иск, он в штаны наложит.
Вика впервые за несколько дней почувствовала не отчаяние, а холодную, ясную злость.
— Что мне делать? — твердо спросила она.
— Составляем иск. На алименты и на определение места жительства детей и порядка проживания в квартире. Анна Васильевна, голубушка, у вас коньячку не найдется? Нервная это работа.
Влад был в ярости. Он сидел в модном ресторане, а напротив него капризно надувала губки Оксана. Ей было двадцать семь, у нее были идеальные ногти и пустота в глазах.
— Влааадик, ну что это такое? Мне твоя мать звонила! — тянула она. — Назвала меня «хищницей» и «стервой». Сказала, чтобы я от тебя отстала!
— Мать? — Влад побагровел. — Она смеет лезть?
— А еще мне пришла СМС… что ты мне перевел на карту всего сто тысяч. Влад, мне этого не хватит даже на туфли! Ты обещал мне Дубай!
— Подожди, Оксана, — процедил он. — У меня тут… технические сложности. Эта… Вика… она подала в суд.
— В суд? — Оксана рассмеялась. — Эта твоя мымра? Да что она может?
— Она нашла юриста. Требует треть зарплаты. И… и суд запретил мне выселять их из моей квартиры!
Оксана перестала смеяться.
— Как это? Ты же говорил, она — никто! Ты же говорил, она сдохнет без тебя!
— Я разберусь! — рявкнул Влад, ударив кулаком по столу. — Я ее уничтожу. Я докажу, что она плохая мать! Я отберу детей!
Он действительно попытался. Пришел с проверкой из опеки. Но опека увидела чистую квартиру, ухоженных, накормленных детей и абсолютно вменяемую, хоть и уставшую, мать.
Потом он пришел сам, «повидаться с детьми».
— Миша, Катя, привет! Поехали со мной, в «Диснейленд»! В Париж! — начал он с порога. — А мама… мама пока тут посидит, подумает над своим поведением.
— Мы не поедем, — неожиданно твердо сказал Миша, прячась за Вику. — Ты маму обидел.
— Я?! — взвился Влад. — Да я вам всё даю! Мать ваша вас погубит!
— Влад, — Вика встала между ним и детьми. Ее больше не трясло. — Время твоего визита — суббота, с десяти до двенадцати. По решению суда. А теперь уходи.
— Ты… ты пожалеешь об этом, Вика! — прошипел он.
— Пуганые мы, — спокойно ответила она, повторяя слова свекрови. — Уходи, Влад. Сквозняк.
Она закрыла перед его носом дверь.
Жизнь продолжалась. Алименты Владу присудили. Банк, получив официальную бумагу, не стал рисковать репутацией, и деньги начали поступать. Не огромные, но достаточные, чтобы дышать.
Но Вика поняла, что не хочет зависеть от его подачек.
— Анна Васильевна, мне надо работать, — сказала она свекрови как-то вечером. — Но сейчас зима, «несезон». Туристов мало.
— А ты сделай «сезон», — хмыкнула та. — Ты же гид. Придумай что-нибудь.
И Вика придумала. Она знала Москву не как набор открыточных видов, а как живой организм. Она знала, где в арбатских переулках спрятаны дворики, помнящие Булгакова, где на Мясницкой чайные магнаты строили свои особняки, и какие тайны хранят стены Донского монастыря.
Она создала в соцсетях группу: «Неизвестная Москва: женские судьбы». И это выстрелило.
Оказалось, что десяткам таких же женщин, как она, осточертели стандартные маршруты. Они хотели историй. Вика рассказывала им о княгине Ольге, которая была не только святой, но и жестким политиком. О женах декабристов. О Маргарите Морозовой, меценатке, которая держала в руках всю культурную элиту Москвы, пока ее муж-промышленник крутил романы.
Она вела экскурсии не так, как учили в институте. Она говорила страстно, с душой.
— Вот посмотрите на эту башню, — говорила она группе у Шаболовки. — Это Шуховская башня. Инженер Шухов строил ее в голодные двадцатые годы. Из минимума металла, в стране, лежащей в руинах. Все говорили — рухнет. Конструкция слишком ажурная, слишком дерзкая. А она стоит. Понимаете? Иногда, чтобы выстоять, нужно не «много» и «дорого», а «умно» и «гениально». Нужно найти свою внутреннюю конструкцию.
Женщины слушали, затаив дыхание. После экскурсий они подходили к ней, благодарили.
— Вика, вы… вы нам силы даете, — сказала ей однажды пожилая дама.
Вика начала зарабатывать. Сначала немного, потом — больше. Она сменила кроссовки на элегантные ботинки, купила новое пальто. Она похудела, глаза снова заблестели. Она уже не выживала. Она жила.
Тем временем в жизни Влада «праздник» начал давать сбои.
Оксана требовала все больше. Шубы, машины, рестораны. Алименты, которые Влад платил Вике, бесили ее неимоверно.
— Ты отдаешь наши деньги этой нищебродке! — кричала она. — Влад, ты мужик или нет?
И Влад решил доказать, что он мужик. В банке намечался крупный проект. Очень крупный, но рискованный. Нужно было пролоббировать кредит для одного «очень перспективного стартапа». Стартап этот Владу подсунул один из новых «друзей» Оксаны.
Влад, ослепленный желанием сорвать гигантский куш и утереть нос всем — банку, Вике, матери — пошел напролом. Он использовал все свое влияние, подтасовал пару отчетов, надавил на аналитиков. «Ведущий специалист» не может ошибаться.
Кредит одобрили. Сотни миллионов рублей ушли на счета «стартапа».
А через месяц «стартап» исчез. Вместе с деньгами и «другом» Оксаны.
Начался аудит. Внутренняя служба безопасности банка работала быстро. Всплыли отчеты, подписанные Владом. Всплыла его личная заинтересованность.
Его не посадили. Банк не любит шума. Его просто «попросили». Тихо, без скандала. С «волчьим билетом» — негласной меткой, с которой его теперь не взяли бы даже кассиром в «Пятерочку».
Когда Оксана узнала, что Влад больше не «ведущий специалист» и денег не будет, она собрала свои чемоданы за пятнадцать минут.
— Прости, Влад, — сказала она, крася губы у зеркала. — Я привыкла к другому уровню. Ты… ты сдулся. Мне скучно.
Она ушла, оставив его одного в пустой, оплаченной в кредит квартире в «Москва-Сити».
Прошло еще полгода. Вика стояла в прихожей, помогая Катюше застегнуть куртку. Они собирались в театр. Анна Васильевна уже ждала их внизу, в такси. Свекровь стала для Вики самой близкой подругой. Они виделись почти каждый день.
Раздался звонок в дверь. Вика поморщилась — кого еще принесло?
Она открыла.
На пороге стоял Влад.
Вика не сразу его узнала. Он осунулся, похудел. Дорогое пальто висело мешком. От него пахло… не дорогим парфюмом, а чем-то кислым, несвежим.
— Вика… — хрипло сказал он.
— Папа? — Катюша выглянула из-за ее спины.
— Привет, дочка. — Он попытался улыбнуться, но вышло жалко. — Вика, пусти. Поговорить надо.
Она молча отошла в сторону. Он вошел, неловко потоптался в прихожей. Посмотрел на уютную, чистую квартиру. На детские рисунки на стене. На кухне пахло яблочным пирогом.
— Я… Оксаны нет, — начал он, комкая в руках шапку. — Работы… работы тоже нет. Мать… мать со мной не разговаривает. Только о внуках спрашивает.
Вика молчала. Она просто смотрела на него. В ней не было ни злости, ни торжества. Только… пустота. И легкая брезгливость.
— Вика… — он шагнул к ней. — Я… я все понял. Я такой дурак был. Я… я так виноват перед тобой. Перед детьми.
Он упал на колени, попытался обнять ее ноги. Вика отшатнулась.
— Влад, встань. Не позорься.
— Прости меня! — всхлипнул он. — Я… я к вам хочу. Я все исправлю! Вика, ну… ты же не можешь быть такой жестокой! Ты же… ты же одна! Одна с двумя детьми!
Он сам не понял, что повторил ту самую фразу.
И тут Вика рассмеялась. Тихо, но так искренне, что он опешил.
Она присела перед ним на корточки, так, чтобы их глаза были на одном уровне.
— «Кому ты нужна с двумя детьми?» — Помнишь, Влад?
Он вздрогнул, как от пощечины.
— Оказалось, я нужна, Влад. Очень нужна. Мише. Кате. Анне Васильевне. Моим туристам, которые записываются ко мне за месяц. Моим новым друзьям.
Она встала во весь рост, поправляя шарф.
— И знаешь, Влад, кому я оказалась нужна больше всего? — Она сделала паузу. — Самой себе.
Она посмотрела на него сверху вниз, но в ее взгляде не было его фирменного высокомерия. Была только констатация факта.
— А ты, Влад? Ты, со своей спесью, со своим «лоском», со своей высокой зарплатой… Кому оказался нужен ты?
Он молчал, глядя в пол.
— Жизнь тебе ответила, Влад. Вместо меня. Иди. У нас билеты в театр. Дети сыты, одеты и счастливы. А ты… ты уж как-нибудь сам. Бороться можно и нужно всегда. Ты мне это хорошо объяснил. Только ты боролся за «праздник», а я — за жизнь. Прощай.
Она открыла ему дверь. Он медленно поднялся с колен, сгорбленный, постаревший, и вышел.
Вика закрыла за ним замок. Глубоко вдохнула.
— Мама, мы опоздаем! — крикнула Катюша.
— Бежим, мое солнышко! — улыбнулась Вика, беря ее за руку. — Нас ждет чудесный вечер.
— Ты слышала, Валь? Васильевна-то… начудила! — шипела в трубку Раиса, бывшая коллега Анны Васильевны по Рижскому рынку. — Мне Зинка из нотариальной конторы шепнула, они там все в шоке.
— Да что такое, не томи! — откликнулась Валентина. — Померла, царствие ей небесное. Что уж теперь…
— А то! Отписала всё! Вот всё, что нажила, — квартиру свою «сталинку» у Рижского, дачу в Переделкино, счета… — Раиса сделала драматическую паузу. — Бывшей невестке! Вике этой!
— Да ты что! — ахнула Валентина. — А Владику? Сыну? Родная кровь? Ему-то что?
— А Владику — шиш с маслом! Говорят, там в завещании такое написано, такое… Нотариус, старый сухарь, и тот чуть не прослезился. Ну, теперь начнется! Теперь Владик эту Вику со свету сживет…
Прошло два года с того дня, как Вика закрыла дверь перед носом Влада. Два года, которые переплавили ее, как металл в горниле. Она больше не была той испуганной женщиной в кроссовках. Теперь она была Виктория Евгеньевна, создательница популярного исторического лектория «Душа Москвы». Ее экскурсии и лекции пользовались бешеной популярностью. Она наняла еще двух гидов, открыла небольшое, но уютное бюро в старом особняке на Сретенке.
Дети подросли. Миша, которому исполнилось десять, серьезно увлекся историей, помогая маме с архивами. Катюша, семилетняя, оказалась артистичной натурой и занималась в театральной студии.
Влад почти исчез из их жизни. Он исправно (потому что банк делал это автоматически) платил алименты, но детьми не интересовался, прикрываясь то «поиском себя», то «новой перспективной работой», которая неизменно оказывалась очередной аферой. Он скатился. Из «ведущего специалиста» он превратился в озлобленного, помятого мужчину, живущего на случайные заработки и подачки бывших «друзей».
Единственной неизменной опорой, каменной стеной, оставалась Анна Васильевна. Она была не просто свекровью — она стала матерью, советчиком и лучшей подругой. Они проводили вместе все праздники. Именно Анна Васильевна, со своим рыночным, железным чутьем, посоветовала Вике, как правильно оформить ИП, как вести бухгалтерию и как «ставить на место» чиновников.
— Ты, Вика, не бойся, — говорила она, помешивая варенье на их даче в Переделкино. — Чиновник — он как покупатель на рынке. Он чует, когда ты боишься. А ты иди прямо, смотри в глаза и говори четко. И бумажку, бумажку всегда имей при себе. Без бумажки ты букашка, а с бумажкой — человек. Это еще при Брежневе работало, и сейчас работает.
Беда пришла, как всегда, внезапно. У Анны Васильевны случился обширный инсульт.
Вика примчалась в больницу, бросив лекцию на полуслове.
Анна Васильевна лежала бледная, маленькая, опутанная проводами. Но глаза ее, глаза старой рыночной «генеральши», были ясными.
— Вика… — ее голос был еле слышен.
— Я здесь, мама. Я здесь, — Вика схватила ее сухую, прохладную руку. Слезы текли по ее щекам, но она не замечала их.
— Влад… звонил?
Вика покачала головой. Она звонила ему сама. Десять раз. Он не взял трубку.
— Так я и… знала, — выдохнула Анна Васильевна. — Гнилой… весь в отца. Ну, да бог с ним. Ты… ты, Вика… не бойся ничего. Ты… — она попыталась улыбнуться, — Шуховская башня. Помнишь? Ажурная… а стоит.
— Я помню, мама. Я все помню.
— Внуков… береги. И… и себя. В столе… в ящике… папка синяя. Зое Ивановне…
— Мама, не надо! Вы поправитесь! Мы еще… мы еще на даче флоксы посадим!
— Посадишь… — прошептала Анна Васильевна. — Ты… хорошая. Ты… не предала.
Ее рука в ладони Вики обмякла. Вечером, не приходя в сознание, Анна Васильевна умерла.
Вика позвонила Владу со стационарного телефона в ординаторской. Он снял трубку после первого же гудка.
— Мать умерла, — глухо сказала Вика.
— Что? — в его голосе не было горя, только удивление и какая-то деловая суета. — Уже? Черт. А когда… то есть… где она?
— Влад, она умерла час назад, — повторила Вика.
— Понятно. Похороны… ну, ты займись, ладно? У меня сейчас проект важный, — быстро проговорил он. — Я потом… подъеду. Деньги… ну, ты там пока своими заплати, я потом с наследства… то есть… потом разберемся.
И он повесил трубку.
Вика стояла, держа холодную трубку, и в ней не было злости. Только ледяное, всепоглощающее презрение.
Похороны она организовала сама. Было много людей: ее друзья, ее сотрудницы, женщины с ее экскурсий, которые знали Анну Васильевну. Пришли и седые старики, и бойкие старушки с Рижского рынка. Они несли цветы, плакали, вспоминали, какой «справедливой» и «железной» была Васильевна.
Влад появился в самом конце, на кладбище. В черном костюме, который был ему явно великоват, — он сильно похудел. Он пытался изображать горе, прижимал к глазам платок. Но его глаза бегали, оценивая толпу, оценивая стоимость венков.
Когда гроб опустили, он подошел к Вике.
— Ну что. Отмучилась, — сказал он. — Ты, это, ключи от ее квартиры мне отдай. Я там… прибраться должен. И от дачи тоже.
Вика посмотрела на него так, будто увидела что-то мерзкое, прилипшее к подошве.
— Похороны организовала я, Влад. Поминки будут в кафе на Сретенке. Если хочешь проститься с матерью — приезжай. А ключи… — она покачала головой, — ключи я тебе не отдам.
— Что?! — зашипел он, оглядываясь. — Ты кто такая?! Ты ей чужой человек! Я — сын!
— Я — тот человек, кто держал ее за руку, когда она умирала, Влад, — отрезала Вика. — А ты — тот, кто не взял трубку. Отойди, ты мне мешаешь.
Она повернулась к нему спиной и пошла к автобусам, уводя за руки плачущих детей.
Через неделю, после поминок, им позвонила Зоя Ивановна, которая за эти годы стала почти членом семьи.
— Вика, Владислав. Вас ждет нотариус, Семен Маркович, для оглашения завещания Анны Васильевны.
Они сидели в душном, заставленном старинной мебелью кабинете. Пахло сургучом, пылью и дорогим табаком. Влад ерзал на стуле, нетерпеливо поглядывая на часы. Он уже прикинул, сколько стоит «сталинка» на Проспекте Мира и земля в Переделкино. Жизнь, казалось, снова налаживалась.
Вика сидела прямо, в простом черном платье. С ней была Зоя Ивановна, которую она попросила присутствовать.
Нотариус, сухой, пожилой мужчина в очках, прокашлялся и начал читать. Он монотонно перечислял банковские реквизиты, адреса, кадастровые номера.
—…все принадлежащее мне на момент смерти движимое и недвижимое имущество, а также денежные средства, находящиеся на счетах в банках… — нотариус сделал паузу, поднял глаза на присутствующих и продолжил, —…я завещаю в равных долях: невестке моей, Поляковой Виктории Евгеньевне, 1982 года рождения, внуку моему, Полякову Михаилу Владиславовичу, 2012 года рождения, и внучке моей, Поляковой Екатерине Владиславовне, 2015 года рождения.
Несколько секунд в кабинете стояла абсолютная тишина. Было слышно, как тикают старинные часы на стене.
Влад медленно, как в замедленной съемке, повернул голову к нотариусу. Его лицо стало мертвенно-бледным, потом мгновенно налилось багровой краской.
— Что? — просипел он. — Что… вы… сказали?
— Я огласил завещание, — невозмутимо ответил Семен Маркович.
— Это… это подделка! — взвизгнул Влад, вскакивая. — Я — ее сын! Я — наследник первой очереди! Она не могла! Эта… эта тварь! — он ткнул пальцем в Вику. — Она ее опоила! Запудрила мозги старой женщине! Она не в себе была, моя мать! Не в себе!
— Прошу вас сесть, Владислав Игоревич, — голос нотариуса стал стальным. — Ваша мать была в полном здравии и ясном уме, что засвидетельствовано мной лично и подтверждено медицинской справкой в день подписания завещания.
— Я буду в суде! Я это оспорю! Вы все… вы все в сговоре! — он бил кулаком по полированному столу.
— Влад, успокойся, — тихо сказала Вика.
— Не смей со мной разговаривать! — орал он. — Ты — воровка! Ты украла у меня мать, детей, а теперь — наследство!
— Кроме того, — вмешалась Зоя Ивановна, спокойно раскрыв свою папку, — Анна Васильевна оставила особое распоряжение. Не юридическое, но… пояснительное. Семен Маркович, не будете ли вы так любезны?
Нотариус снова надел очки и взял другой лист бумаги.
— «Личное распоряжение. Я, Полякова Анна Васильевна, находясь в здравом уме, хочу пояснить свою волю. Мой сын, Поляков Владислав Игоревич, за последние годы не раз доказывал свою моральную несостоятельность. Он предал свою семью. Он не интересовался моим здоровьем. Он не достоин носить память о нашем роде. Все, что я нажила, я оставляю людям, которые были со мной до последнего дня. Тем, кто доказал свою порядочность. Я оставляю свое имущество Виктории и моим внукам в благодарность…» — нотариус снова поднял глаза, и Вике показалось, что в них блеснула слеза. — «…в благодарность за человеческую стойкость и за то, что не предала».
Влад схватился за сердце. Он смотрел на Вику безумными, полными ненависти глазами.
— Ты… ты… — он не мог подобрать слов. — Я тебя уничтожу. Поняла? Уничтожу!
Он вылетел из кабинета, хлопнув дверью так, что зазвенел хрусталь в шкафу.
Вика сидела неподвижно. Слезы катились по ее щекам. Это были не слезы радости. Это были слезы чудовищной усталости и благодарности. Анна Васильевна защитила их. Даже оттуда.
— Ну что ж, Виктория, — вздохнула Зоя Ивановна, убирая бумаги. — Судя по всему, нас ждет суд. Но не волнуйтесь. Мы к нему готовы.
Влад подал иск немедленно. Как и предполагала Зоя Ивановна, он требовал признать завещание недействительным по двум статьям: 177 Гражданского Кодекса (неспособность понимать значение своих действий) и 179 (сделка, совершенная под влиянием обмана или заблуждения).
Он бегал по инстанциям, нанял какого-то скользкого адвоката, который специализировался на «отъеме» наследства. Они нашли двух «свидетелей». Одной оказалась соседка по лестничной клетке, которую Анна Васильевна когда-то поймала на воровстве лампочек в подъезде.
— Да она не в себе была последний год! — вещала соседка в суде. — Все про рынок свой говорила, про миногу какую-то. А эту, Вику-то, «дочкой» звала! Явно путала. Точно, не в себе!
Вторым свидетелем был дальний родственник, которому Анна Васильевна много лет назад отказала в деньгах.
Но Зоя Ивановна была готова. Она действовала методично, как хирург.
— Уважаемый суд, — ее тихий голос идеально разносился по залу. — Мы представляем выписку из медицинской карты покойной. Осмотр невролога и психиатра за месяц до составления завещания. Заключение: «Память ясная, мышление последовательное, критика к своему состоянию сохранена».
Она положила документ на стол судье.
— Также мы представляем показания нотариуса, который лично удостоверился в дееспособности Анны Васильевны. И, наконец, — она сделала паузу, — мы представляем свидетелей со стороны ответчика.
В зал вошли три женщины из лектория Вики и тот самый седой старик с Рижского рынка.
Они по очереди рассказывали, как пили чай с Анной Васильевной на даче, как обсуждали с ней политику, новые книги и даже… особенности ведения бизнеса Викой.
— Она была умнее нас всех, вместе взятых! — горячо воскликнул старик. — Она Владику своему говорила: «Ты, сынок, не лоск цени, а хребет. У тебя его нет, а у Викуси — стальной». Она все понимала!
Адвокат Влада попытался зайти с другой стороны.
— Хорошо! Допустим, она была в уме. Но мой клиент — сын! Наследник первой очереди! Он имеет право на обязательную долю! Он остался без средств к существованию!
Зал загудел. Влад сидел, опустив голову, изображая жертву.
Зоя Ивановна усмехнулась.
— Уважаемый суд, — снова начала она, — я вынуждена напомнить стороне истца основы наследственного права Российской Федерации. Конкретно — Статью 1149 Гражданского Кодекса.
Она обратилась к адвокату Влада.
— Коллега, вы же знаете, что право на обязательную долю в наследстве имеют нетрудоспособные наследники первой очереди. То есть: несовершеннолетние дети, нетрудоспособные супруг или родители, либо иждивенцы.
Она повернулась к Владу.
— Истец, Поляков Владислав Игоревич, является сорокалетним, трудоспособным мужчиной. Он не пенсионер. Он не инвалид. Да, он в данный момент не имеет официальной работы, но это — его личный выбор, а не медицинский диагноз. На иждивении у матери он не состоял. Следовательно, никакого права на обязательную долю он не имеет.
Это был разгром.
Влад вскочил.
— Но я — сын! Я ее кровь! А она — никто! Чужая баба! Вы не можете… Вы не имеете права! Мама! Мама, она… она бы так не поступила!
— Сядьте, истец! — стукнула молотком судья, пожилая, уставшая женщина. — Суд выслушал стороны.
Она долго перебирала бумаги. В зале стояла звенящая тишина.
— Суд, — наконец произнесла судья, глядя поверх очков на Влада, — рассмотрев материалы дела, показания свидетелей и представленные документы, не находит оснований для признания завещания Поляковой Анны Васильевны недействительным. Свобода воли — один из главных принципов наследственного права. Анна Васильевна имела полное право распорядиться своим имуществом так, как сочла нужным.
Она сделала паузу и добавила, уже не как судья, а как женщина:
— А ее формулировка, истец… «За человеческую стойкость и за то, что не предала»… суду абсолютно понятна. И не вызывает сомнений в ее здравом уме. В иске отказать. Полностью.
Молоток ударил.
Влад издал какой-то странный, булькающий звук и осел на скамейку.
Вечером Вика сидела в квартире Анны Васильевны. «Сталинка» с высокими потолками. Она еще не решила, будут ли они сюда переезжать. Здесь все дышало воспоминаниями.
Она разбирала ящики в столе. И нашла то, что искала. Синюю папку.
В ней, среди старых договоров с рынка, лежало письмо. Написанное знакомым, твердым почерком.
«Викуля, дочка. Если ты это читаешь, значит, меня уже нет, а Владик, дурак, полез в бутылку. Ну, предсказуемо.
Ты не вини его. Он… он просто слабый. Я сама виновата, избаловала. Думала, мужиком вырастет, а вырос… ‘специалист’.
Я хочу, чтобы ты знала. Это не подачка. Это не жалость. То, что я вам оставила, — это ваш фундамент. Я видела, как ты бьешься. Как ты из загнанного котенка превратилась в львицу. Я тобой горжусь, девочка. Так, как этим оболтусом никогда не гордилась.
Живи. Поднимай детей. Не бойся ничего. Не оглядывайся. Бороться можно и нужно всегда — ты это доказала. Только ты, в отличие от него, борешься за жизнь, а не за мишуру.
И посади флоксы на даче. Я их очень люблю. Они пахнут детством.
Твоя мама Аня».
Вика прижала письмо к груди, и слезы, которые она сдерживала все эти дни, хлынули потоком. Она плакала — о своей потере, о своей благодарности, о страшной несправедливости жизни, которая сначала бьет наотмашь, а потом… потом посылает тебе таких людей, как Анна Васильевна.
В дверь позвонили. На пороге стояли Миша и Катя, пришедшие с занятий.
— Мам, ты чего? — испугался Миша. — Папа опять?
Вика быстро вытерла слезы и улыбнулась.
— Нет, родной. Все хорошо. Все кончилось. — Она обняла детей. — Знаете что? Поехали завтра на дачу. Будем сажать флоксы.
