Елена Сергеевна, начальник архивного отдела крупного проектного бюро, женщина пятидесяти шести лет, обладала двумя неоспоримыми достоинствами: умением хранить государственные тайны и способностью печь «Наполеон», за который можно было продать душу. Второе достоинство, к сожалению, ценилось окружающими гораздо меньше, чем первое. Первое приносило зарплату и пенсию в перспективе, а второе — только варикоз, больную спину и гору грязной посуды.
Сегодня был как раз тот день, когда «Наполеон» должен был стать венцом творения. Повод был весомый — шестидесятилетие мужа, Виктора Анатольевича.
Витя был мужчиной хорошим. Из тех, кто полочку прибьет (правда, после пятого напоминания) и зарплату домой принесет (правда, не всю, оставляя заначку на рыболовные снасти, о которой Лена знала, но молчала — мудрая женщина должна оставлять мужчине иллюзию свободы). Но у Вити был один существенный недостаток, перевешивающий все его золотые руки и спокойный нрав. У Вити была сестра.
Зинаида Анатольевна.
Даже мысленно произнося это имя, Елена Сергеевна с остервенением рубила укроп, словно это был не укроп вовсе, а чьи-то злые языки.
На часах было шесть утра. Елена уже два часа как была на ногах. В духовке томилась буженина — кусок свиной шейки весом в два килограмма, купленный на рынке у знакомого мясника Ашота за деньги, на которые можно было бы неделю кормить небольшую африканскую страну. На плите булькал холодец. Это был не просто холодец, это была симфония из говяжьих лыток и куриных лапок, которую нужно было варить шесть часов, не давая закипеть, чтобы бульон остался прозрачным, как слеза младенца.
— Ленок, ты чего вскочила? — на кухню, почесывая живот, вплыл именинник. Вид у него был заспанный и виноватый. — Давай я помогу? Картошку почистить?
Елена Сергеевна посмотрела на мужа поверх очков. Взгляд этот в архиве называли «сканирование на предмет профпригодности».
— Витя, иди с глаз моих, — ласково, но твердо сказала она. — Ты в прошлый раз картошку почистил так, что от ведра корнеплодов осталась горсть крахмала. Иди, настраивайся на праздник. Рубашку я тебе погладила, висит в шкафу. И умоляю, не надевай те носки с оленями, Зинаида опять скажет, что я тебя в детство вгоняю.
Виктор вздохнул, стащил с противня горячий пирожок с капустой и ретировался. Он понимал: жена в «режиме берсерка». Трогать нельзя, можно только восхищаться издалека.
Подготовка к приему гостей напоминала войсковую операцию. Бюджет этого мероприятия был сверстан еще месяц назад и трещал по швам. Елена Сергеевна, как женщина здравомыслящая, понимала: кормить ораву из двенадцати человек дома — это экономическое самоубийство. Но традиции! «Что люди скажут?» и сакраментальное «У нас так принято».
— Три тысячи на мясо, полторы на рыбу, — бормотала она, раскладывая нарезку. Семга ложилась на блюдо тонкими, благородными ломтиками. — Овощи — золотые, будто их на Марсе выращивали и телепортировали. Алкоголь… Господи, лучше бы мы в Турцию слетали на эти деньги.
К трем часам дня квартира сияла чистотой, хотя поясница Елены Сергеевны сигнализировала, что пора бы и честь знать. Стол ломился. Салат «Тбилиси» с красной фасолью и говядиной, классический оливье (потому что Зинаида без него жизнь не мыслит, а готовить его надо тазами), жульен в кокотницах (каждую кокотницу отмывать потом руками, посудомойка их не берет), тарталетки с икрой.
Елена глянула на себя в зеркало. Укладка держалась на честном слове и лаке «Прелесть», под глазами залегли тени, которые не брал даже консилер за две тысячи рублей.
— Ничего, — подбодрила она себя. — Зато не стыдно. Сейчас придут, поедят, похвалят. Витя доволен будет.
Звонок в дверь прозвенел ровно в 15:00. Пунктуальность Зинаиды была сродни пунктуальности палача.
В прихожую ввалилась шумная толпа. Зинаида, грузная дама в люрексе, ее муж Коля (существо безмолвное и вечно жующее), их дочь — племянница Светочка с мужем и двое внуков, которые сразу начали разбирать шкаф-купе на запчасти.
— Ой, именинник! — взвизгнула Зинаида, обнимая брата так, что у того хрустнули позвонки. — Стареем, брат, стареем! Ну ничего, седина в бороду!
Елена Сергеевна вышла в коридор, вытирая руки полотенцем. Улыбка была приклеена на лицо намертво, как обои в советских хрущевках.
— Здравствуй, Зина, здравствуй, Коля. Проходите, мойте руки.
— Ленка, ты чего такая бледная? — вместо «здрасьте» рявкнула золовка. — Опять худеешь? В нашем возрасте худеть вредно, кожа обвиснет, будешь как шарпей. Я вот ем всё подряд и, тьфу-тьфу, цвету!
«Плесневеешь ты, а не цветешь», — подумала Елена, но вслух сказала:
— Готовила просто. Проходите к столу.
Первый акт марлезонского балета начался с закусок. Гости расселись. Стулья скрипнули, принимая вес родственников. Елена металась между кухней и гостиной, поднося горячее, меняя тарелки, подливая морс.
— Ну, за здоровье! — провозгласил первый тост Коля, опрокинул рюмку и тут же потянулся вилкой к семге.
Зинаида же к еде не притрагивалась. Она сканировала стол. Это был взгляд санитарного инспектора, пришедшего закрыть ресторан за тараканов.
— Лен, а что, икра нынче такая мелкая пошла? — громко спросила она, подцепив тарталетку. — Я на рынке брала у знакомой, так там икринка к икринке, крупная, как горох. А это… Магазинная, что ли? По акции?
Внутри у Елены что-то дернулось. Икра была камчатская, привезенная коллегой из командировки, стоила как крыло от самолета.
— Хорошая икра, Зина. Натуральная, — сдержанно ответила Елена, накладывая мужу салат.
— Ну не знаю, — Зинаида отправила тарталетку в рот и демонстративно пожевала. — Соленая больно. И масло ты какое берешь? Спред? На нёбе пленка остается.
Виктор, почувствовав, что воздух начинает электризоваться, попытался сгладить углы:
— Зинуль, да ты попробуй «Тбилиси»! Леночка рецепт в интернете нашла, там грецкие орехи, кинза…
Зинаида ковырнула вилкой салат.
— Кинза? Ой, Вить, ты же знаешь, у меня от кинзы изжога. Лен, ты не могла для гостей отдельно без кинзы сделать? Трудно, что ли? И говядина жестковата на вид. Ты ее сколько варила? Час? Надо было два с половиной. Я всегда говорю: мясо спешки не любит.
Елена Сергеевна села на край стула. Ноги гудели. Она смотрела на свою золовку, которая, критикуя каждый кусок, тем не менее, накладывала себе в тарелку горы еды.
— Мясо — вырезка, Зина. Оно мягкое, как масло.
— Это тебе так кажется, потому что ты привыкла, — отмахнулась родственница. — А вот оливье… Ты майонез сама делала или покупной?
— Сама. На перепелиных яйцах.
— Зря, — вынесла вердикт Зинаида, даже не попробовав. — Самодельный майонез — это сальмонеллез в чистом виде. Рискуешь здоровьем семьи, Лена. Я всегда беру «Провансаль» в ведерках, надежно и вкус тот самый, советский. А тут… кисловато. Лимона перебухала?
За столом повисла тишина. Слышно было только, как Коля чавкает бужениной. Той самой, за две тысячи, которую он поглощал как хлеб.
Елена молчала. Она вспоминала, как вчера до часу ночи взбивала этот проклятый майонез, чтобы было «по-домашнему». Как выбирала мясо, чтобы ни одной жилочки. Как, черт возьми, мыла этот хрусталь с уксусом, чтобы он блестел.
— Мам, — подала голос Светочка, племянница. — А у тебя кетчупа нет? А то жульен какой-то пресный. Я люблю, чтоб остренько было.
— Жульен не едят с кетчупом, Света. Это французское блюдо, там сливочный вкус, — тихо сказала Елена.
— Ой, да ладно тебе, теть Лен! Будь проще! — Света встала и сама пошла к холодильнику. — Мы ж не в Париже.
Кульминация наступила, когда вынесли горячее — утку с яблоками и апельсиновым соусом. Утка была шедевром. Золотистая корочка, аромат, от которого кружилась голова. Елена потратила на нее четыре часа сегодня утром.
Зинаида посмотрела на птицу с сомнением.
— Утка? Жирно же, Лен. У Вити холестерин, ты бы о муже подумала. Ему бы паровые котлетки, а ты… И потом, утка магазинная? В них сейчас антибиотиков больше, чем мяса. Мы в деревне берем, там утки настоящие, а это так… химия.
Она отрезала себе ножку (самую жирную часть), откусила и скривилась:
— Суховата грудка-то будет. Пересушила. Надо было в рукаве запекать, а ты, небось, открытую держала? Эх, Лена-Лена, столько лет живешь, а готовить так и не научилась. Вот я на прошлый Новый год гуся делала…
И тут Зинаиду понесло. Начался длинный, нудный рассказ о том, как она, Зинаида, готовит божественно, как у нее все получается дешево и сердито, а Елена только продукты переводит.
— …и вообще, зачем ты столько наготовила? — вещала золовка, вытирая жирные губы салфеткой. — Денег, небось, ухлопала тьму. Лучше бы Вите на новую машину отложили. А то транжирство одно. Невкусно же, Лен, правда. Пересолено, жирно. Мы вот едим из вежливости, чтоб тебя не обидеть.
Виктор поперхнулся вином. Он видел, как у его жены побелели костяшки пальцев, сжимающих вилку.
— Зин, ты чего несешь? — пробормотал он. — Вкусно же всё. Леночка старалась…
— Ой, да ты, Витька, слаще морковки ничего не ел, тебе всё вкусно! — отмахнулась сестра. — Я тебе как родная говорю. Жена у тебя — хозяйка так себе. В доме чисто, конечно, но уюта нет. И стол… ну не праздничный. Без души.
Елена Сергеевна медленно встала. В ушах шумело. «Без души». Два дня у плиты. Тридцать тысяч рублей. Больная спина. Отекшие ноги.
Она посмотрела на объедки в тарелках гостей. На пустую салатницу с «невкусным» оливье. На обглоданный остов утки, которая была «сухой».
— Без души, говоришь? — голос Елены был тихим, но в наступившей тишине прозвучал как выстрел.
Она подошла к плите, где стоял противень с еще горячим «Наполеоном», который она собиралась подавать к чаю. Аромат ванили и заварного крема плыл по кухне.
— Света, положи кетчуп на место, — сказала Елена, не оборачиваясь.
— Чего? — не поняла племянница.
— Я сказала, положи кетчуп и выйди из моего холодильника.
Елена повернулась к столу. Ее лицо, обычно мягкое и интеллигентное, сейчас напоминало лик богини возмездия Немезиды, только в фартуке.
— Значит так, дорогие родственники. Раз вам невкусно, жирно, пересолено и «без души», то я вас избавляю от мучений.
Она решительно взяла со стола блюдо с остатками буженины. Затем салатницу с «Тбилиси».
— Э, ты чего делаешь? — Коля даже жевать перестал.
— Убираю, — спокойно ответила Елена, сгружая деликатесы в мусорное ведро. Прямо так, с тарелок.
— Ленка, ты сдурела?! — взвизгнула Зинаида. — Продукты же! Денег стоят!
— Моих денег, Зина. Моих, — чеканила Елена. — Я транжира, ты же сама сказала. Вот, транжирю. А раз вам невкусно, я не могу позволить, чтобы вы давились моей стряпней из вежливости. Я же не изверг.
Она подошла к духовке, достала «Наполеон». Зинаида аж привстала. Она была сладкоежкой и «Наполеон» Елены обожала, хоть и никогда в этом не признавалась.
— Торт! Торт-то оставь! Мы чай пить будем! — завопила золовка.
— Нет, Зина. Торт тоже неудачный. Крема много, коржи, наверное, жесткие. Я его лучше птичкам отдам. Или бомжам. Они не такие гурманы, как вы, им сойдет.
Елена Сергеевна положила торт на поднос и понесла его на балкон.
— В следующий раз, — сказала она, остановившись в дверях и глядя прямо в глаза ошарашенной родне, — когда решите почтить нас своим визитом, заказывайте пиццу. Сами. На свои деньги. И кетчуп к ней свой берите. А я у плиты больше ни секунды стоять не буду, чтобы слушать этот бред.
— Витя! — взревела Зинаида. — Твоя жена сумасшедшая! Скажи ей! Она нас голодом морит!
Виктор Анатольевич посмотрел на сестру. Посмотрел на жену, которая стояла с прямой спиной, уставшая, но непобежденная. Впервые за сорок лет он увидел в глазах Елены не терпение, а сталь. И понял: если он сейчас не выберет правильную сторону, то пиццу ему придется есть до конца жизни. В одиночестве.
— Зин, — сказал Виктор, наливая себе рюмку. — А Лена права. Жрали вы как не в себя. Всё сожрали, и всё обосрали. Имейте совесть.
— Что?! — Зинаида поперхнулась воздухом. — Да мы… Да ноги моей здесь не будет! Собирайтесь! Коля, Света, пошли отсюда! В этом доме нас не уважают!
Сборы были короткими и бурными. Зинаида пыталась прихватить со стола бутылку коньяка, но встретилась взглядом с Еленой и передумала. Племянница Света демонстративно фыркнула, Коля грустно смотрел на закрытую дверь балкона, где остывал торт.
Когда входная дверь захлопнулась, в квартире наступила звенящая тишина.
Елена Сергеевна опустилась на стул. Ноги гудели немилосердно. Адреналин отхлынул, оставив после себя опустошение.
Виктор молча встал, подошел к двери, запер её на нижний замок. Потом вернулся, убрал грязные тарелки сестры со стола в раковину.
— Ленок… — тихо сказал он. — Ты это… прости. Дурак я старый. Надо было их сразу заткнуть.
Елена вздохнула, сняла очки и потерла переносицу.
— Пиццу они не любят, Вить. Им нужно, чтобы жертва была. Чтобы я убилась на этой кухне, а они потом носом воротили. Это у них такой вид спорта — вампиризм бытовой.
Она встала, пошла на балкон и вернула «Наполеон». Отрезала огромный кусок, самый некрасивый, с краю, где крема больше всего. Поставила чайник.
— Садись, именинник. Будем чай пить. С тортом.
— А вкусно хоть? — робко улыбнулся Виктор.
— Божественно, — сказала Елена Сергеевна, отправляя в рот ложку нежнейшего торта. — Потому что без них.
В тот вечер они впервые за много лет просто сидели на кухне, пили чай и смотрели старую комедию по телевизору. Гора немытой посуды в раковине вызывающе блестела жирными боками, но Елена Сергеевна смотрела на нее с философским спокойствием.
Посуда подождет. А себя ждать она больше не заставит.
На следующий день телефон Зинаиды был заблокирован. А в списке покупок на следующие выходные вместо «говядина на кости» и «сливки 33%» появился новый пункт: «Доставка из грузинского ресторана».
Потому что кухонное рабство отменили. Официально.
