— Мама с сестрой приедут к нам на все праздники, так что уступи им нашу спальню, а мы на кухне перекантуемся на раскладушке . И да, на стол накрываешь ты, Людочка на диете, ей готовить нельзя!
Я чуть не уронила тяжелую сумку с продуктами, которую только что притащила с рынка. Спина гудела, ноги отваливались после рабочей недели и забега по магазинам, а тут — такой сюрприз.
— В смысле, на кухне? — переспросила я, глядя на мужа.
Виталик лежал на диване, закинув ноги на подлокотник. В одной руке у него был пульт, в другой — надкусанный бутерброд с колбасой, крошки от которого сыпались прямо на ковер.
— Ну а где еще? — он даже не повернул головы в мою сторону. — Людочка с мамой в зале на диване не поместятся, им комфорт нужен. У сестры спина слабая, ты же знаешь. А наша кровать ортопедическая, самое то. Мы матрас надуем на кухне, кинем под стол — и нормально. Дело-то житейское, родня же!
— Виталь, ты сейчас серьезно? — я поставила сумку на пол. — Это моя квартира. Моя спальня. Я пахала на эту кровать и этот матрас полгода. А твоя сестра, у которой, между прочим, спина «слабая» только когда работать надо, будет там валяться? А я — на полу на кухне, среди кастрюль?
— Ой, ну не начинай, а? — Виталик поморщился, наконец оторвав взгляд от телевизора. — Вечно ты всем недовольна. Люди в гости едут, радость! А ты сразу делить начинаешь: мое, твое… Мы семья или кто? И вообще, они через час будут. Давай, мечи на стол. Людочка просила жульен и ту салатовую штуку с креветками.
— Через час?! — у меня внутри все похолодело. — Ты почему раньше молчал? У меня в планах было лечь и не вставать два дня! Я отчет сдавала, я труп!
— Сюрприз хотел сделать! — он широко улыбнулся, показывая щербинку между зубами, которая когда-то казалась мне милой, а теперь вызывала только раздражение. — Давай-давай, шевелись. Мама звонила, они уже на подъезде. И это… приберись тут быстренько. А то у тебя пыль на полках, перед мамой неудобно.
Он откусил бутерброд и снова уткнулся в экран.
***
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает что-то темное и горячее.
Пять лет. Пять лет я тяну эту лямку. Виталик — «творческая личность». Он пишет музыку. Ну как пишет… Сидит в наушниках за компом, бренчит на гитаре и ждет вдохновения. А пока вдохновение где-то блуждает, мы живем на мою зарплату. Я оплачиваю коммуналку, покупаю еду, одеваю его.
— Ты не понимаешь, Кать, это временно! Вот продам трек — заживем! — говорил он каждый месяц.
А я верила. Любила. Жалела.
Приходила с работы в семь, вставала к плите, потому что «муза не любит голодных». Убирала его носки, разбросанные по всей квартире, мыла горы посуды, потому что «творцу нельзя руки портить бытовой химией».
А его семейка… Свекровь, Галина Петровна, и золовка Людочка. Две пиявки, которые считали, что Виталик — гений, а я — просто удачное приложение к его таланту. Обслуживающий персонал.
«Катюша, ну что ты там копаешься? Чай остыл!» — это свекровь, когда приезжала с ревизией.
«Ой, у тебя опять шторы не стираны? Бедный Витенька, дышит пылью!» — это Людочка, которая в свои тридцать ни дня не работала, живя на пенсию матери.
И вот теперь они едут сюда. На все праздники. Десять дней. Десять дней ада.
Я пошла на кухню разбирать пакеты. Руки дрожали. Достала курицу, креветки, сыр. Все то, что я купила, чтобы побаловать себя в выходные.
Звонок в дверь раздался ровно через сорок минут.
— Открывай! — крикнул Виталик из зала. — Я занят, уровень прохожу!
Я поплелась открывать. На пороге стояли они. Галина Петровна в новой норковой шубе (интересно, на чьи деньги?) и Людочка с огромным чемоданом.
— Ой, Катерина, ну наконец-то! — свекровь даже не поздоровалась, сразу начала командовать. — Виталик, сынок! Помоги сестре чемодан занести, тяжелый! Там соленья, варенья, гостинцы!
Виталик выскочил в коридор, сияя, как начищенный пятак. Чмокнул маму, обнял сестру. Меня как будто не существовало.
— Проходите, родные, проходите! — суетился он. — Катька там уже на стол мечет. Сейчас пировать будем!
Они ввалились в квартиру, не разуваясь прошли по ковру в зал.
— Фу, ну и духота у вас! — сморщила нос Людочка. — Кать, ты бы проветрила. И да, где наша спальня? Я с дороги устала, прилечь хочу.
— Спальня там, — махнул рукой Виталик. — Располагайтесь. Я там уже постельное поменял, свежее постелил. Наше с Катькой убрал, вам самое лучшее!
Я стояла в дверях кухни, сжимая в руке полотенце.
— Виталь, а ты ничего не перепутал? — тихо спросила я.
— Ой, Кать, ну не начинай при гостях! — шикнул он. — Мам, Люда, идите, идите. Не слушайте ее, она у нас с характером. Устала просто.
Галина Петровна окинула меня презрительным взглядом.
— Характер надо усмирять, милочка. Мужа надо уважать. Он у тебя золото, а ты вечно с кислой миной. Иди лучше салаты режь, гости голодные.
И они скрылись в моей спальне. Моей святая святых, где я отдыхала душой. Через минуту оттуда донесся голос Людочки:
— Ой, матрас жестковат! Кать, у тебя перины нет? Или одеяло подложи, а то у меня поясница!
Это было последней каплей. Но взрыв произошел чуть позже.
Я накрыла на стол. Жульен, салат с креветками, нарезка. Все как просили. Сама не ела — кусок в горло не лез.
Они сидели, ели, чавкали, обсуждали какую-то родню. Виталик разливал коньяк (мой подарочный, который я берегла полгода).
— Хорошо сидим! — разомлела свекровь. — Витенька, а покажи, что ты там сочинил?
— Сейчас, мам! — Виталик метнулся к компьютеру, включил какую-то какофонию.
— Гениально! — захлопала в ладоши Людочка, набивая рот креветками. — Кать, ты хоть понимаешь, с кем живешь? Тебе повезло несказанно!
Я молча убирала грязные тарелки.
— Кстати, Кать, — вдруг сказала Людочка, облизывая жирные пальцы. — У меня там в чемодане платье лежит, помялось. Ты погладь мне его к вечеру, мы с мамой в театр собрались. Виталик билеты купил.
Я замерла с тарелкой в руках.
— Билеты? — переспросила я. — На какие деньги?
Виталик покраснел, отвел глаза.
— Ну… я с твоей карты взял. Там же лежали на коммуналку, я подумал — потом заплатим. Мама в театре сто лет не была!
С моей карты. Деньги на квартиру. Которые я откладывала, чтобы нас не выселили за долги.
— Ты взял мои деньги? Без спроса?
— Ну мы же семья! Что ты начинаешь?! — взвизгнул он.
— Да как ты смеешь мужа попрекать! — вступилась свекровь. — Он для матери старается! А ты жадная, мелочная баба! Тьфу на тебя!
Людочка хихикнула.
— Реально, Кать. Будь проще. Иди гладь платье, а то опоздаем. И да, принеси еще жульена, я не наелась.
Она протянула мне свою грязную тарелку.
И тут меня накрыло.
Я взяла тарелку. Медленно. Спокойно. И с размаху надела ее Людочке на голову.
Остатки соуса потекли по ее тщательно уложенным волосам, по лицу, капая на новую блузку.
В комнате повисла гробовая тишина. Людочка сидела, выпучив глаза, и хватала ртом воздух.
— Ты… Ты что наделала?! — заорала свекровь, вскакивая. — Ты больная?! Витя, сделай что-нибудь! Она твою сестру убила!
Виталик сидел ни жив ни мертв.
— Кать… ты че… совсем?
— Совсем, — сказала я. Голос был на удивление твердым. — Цирк окончен.
Я пошла в коридор. Открыла входную дверь настежь.
— Вон, — сказала я.
— Что?! — Галина Петровна задыхалась от возмущения. — Ты кого гонишь? Мы гости! Это дом моего сына!
— Это моя квартира! — рявкнула я так, что зазвенели бокалы на столе. — Купленная до брака! На мои деньги! Виталик тут никто! Приживалка! И вы тоже! Вон отсюда! Все трое!
— Витя! Скажи ей! — визжала Людочка, пытаясь стереть соус с лица.
— Кать, ну успокойся… Ну перебор же… — заблеял муж. — Куда они пойдут на ночь глядя?
— Туда же, куда и ты. К маме. В их клоповник.
Я схватила чемодан Людочки, который стоял в прихожей, и вышвырнула его на лестничную площадку. Он с грохотом покатился по ступеням, открылся, и оттуда посыпались банки с вареньем, разбиваясь вдребезги.
— Мои закатки! — взвыла свекровь.
— Следующими полетите вы! — пообещала я.
Я вернулась в комнату. Схватила шубу свекрови.
— Не трожь! Это норка! — кинулась она ко мне.
Я швырнула шубу в коридор, прямо на грязный пол подъезда.
— Собирайте манатки! Три минуты даю! Или вызываю полицию!
— Да ты… Да я тебя… — свекровь хваталась за сердце, но к выходу попятилась.
Виталик сидел на диване, вжав голову в плечи.
— А ты чего расселся? — я повернулась к нему. — Встал и пошел. Гитару свою забери. И комп. Хотя нет, комп я покупала. Гитару забирай и вали.
— Кать, ну ты чего… Я же муж… Я люблю тебя…
— Любишь? Ты любишь жрать за мой счет и мамочку свою ублажать моими деньгами. Всё, Виталик. Финита ля комедия. Развод.
Я схватила его за шиворот его растянутой толстовки и дернула. Он, как тряпичная кукла, поплелся за мной.
— Мама, сделай что-нибудь! — ныл он.
Но мама была занята спасением шубы и сбором осколков банок на лестнице. Людочка, размазывая соус и слезы по лицу, пыталась собрать свои трусы, вывалившиеся из чемодана.
Я вытолкала Виталика за дверь. Всучила ему в руки гитару.
— Ключи! — потребовала я.
Он дрожащими руками достал связку.
— Кать, ну куда я пойду…
— К маме. У нее в однушке места много. На кухне матрас надуете.
Я захлопнула дверь. Щелкнула замком. Раз, два. На задвижку.
С той стороны слышались крики, проклятия, стук в дверь.
— Я тебя прокляну! Стерва! Чтоб ты сдохла одна! — орала свекровь.
— Катя, открой! Я босиком! — ныл Виталик.
Я прислонилась спиной к двери и закрыла глаза. Сердце колотилось как бешеное.
Потом я пошла на кухню. Взяла большой черный пакет для мусора. Сгребла туда всю еду со стола. Жульен, салат, нарезку. Всё, к чему прикасались эти люди.
Вынесла пакет на балкон.
Вернулась. Открыла окна. Сквозняк выдувал запах дешевых духов свекрови и пота Виталика.
Я зашла в спальню. Сорвала постельное белье, на котором успела поваляться Людочка. Засунула в стиралку.
Потом пошла в ванную. Набрала полную ванну горячей воды с пеной.
Заказала пиццу. Огромную, с пепперони и двойным сыром. И колу. Плевать на диету. Плевать на всё.
Через час я лежала в горячей воде, ела пиццу прямо из коробки и слушала тишину.
Телефон разрывался от звонков. Виталик, свекровь, даже какие-то левые номера. Я выключила звук.
Завтра сменю замки. Подам на развод.
Завтра будет новый день. Мой день.
Я посмотрела на свои руки. Они больше не дрожали.
Господи, как же хорошо. Как же тихо.
Я сделала глоток ледяной колы и улыбнулась. Впервые за пять лет я была по-настоящему счастлива.
