— Вон он, вернулся, — Нина Тарасовна из магазина не стала даже голос понижать. — Двенадцать лет отмотал, а туда же, в Заречье. Я бы на его месте и близко сюда не подходила, зэк он и есть зэк.
Степан стоял у остановки с минералкой в руках и делал вид, что не слышит. Три бабки на лавочке уставились на него, как на прокажённого. Одна отвернулась и сплюнула через плечо.
Пять километров до дома он прошёл пешком. Дорогу развезло, грязь липла к ботинкам. Когда вышел к своему переулку, не сразу узнал родной дом. Крыльцо провалилось с одной стороны, забор лежал, калитка болталась на одной петле. Степан толкнул дверь.
— Мам?
Марфа Савельевна сидела у окна. Не вязала, не читала — просто сидела. Услышала его голос, вздрогнула. Повернула голову, но смотрела мимо.
— Степа? Это правда ты?
Он подошёл, опустился рядом на колени. Она протянула руки, нащупала его лицо. Пальцы дрожали. Провела по щекам, по лбу, по волосам. Вдруг схватила его голову обеими руками и прижала к себе.
— Я думала, не доживу. Думала, не увижу. Хоть и не вижу уже почти ничего.
Степан молчал. Горло сдавило так, что слова не выдавить.
— Я тут одна была все эти годы, Степа. Совсем одна. Соседи даже не заходили. Говорили — сын убийца, значит и мать такая же.
Он сжал её руки.
— Всё, мам. Я теперь здесь. Никуда не денусь.
На следующее утро пошёл в магазин. Нина Тарасовна стояла за прилавком и разговаривала с Петровичем, соседом Степана. Увидела его — замолчала. Покупатели отступили к стенке.
— Хлеб дайте. И молока.
Нина Тарасовна молча пробила чек, швырнула пакет на прилавок. Деньги взяла так, будто они грязные.
— Слышь, Степан, — Петрович повернулся к нему спиной, но говорил громко. — Я тут крыльцо себе новое делаю. Надо гвоздей докупить.
Степан понял. Сосед демонстративно не здоровался. Показывал всем, что с зэком дела не имеет.
— Петрович, ты хоть повернись, когда с человеком говоришь.
Тот медленно обернулся. Лицо недоверчивое.
— Я не с человеком говорю. Я про гвозди спрашиваю у продавца.
Степан взял пакет и вышел. На улице к нему подошла Дарья. Они когда-то встречались, ещё до той истории.
— Степан, подожди.
Он остановился. Дарья постарела, конечно. Но глаза всё те же — серые, усталые.
— Тебе работа нужна?
— Нужна.
— Мой муж на кирпичном заводе работает. Поговорю, чтобы тебя взяли. Только учти — там сейчас Валера Косых бригадиром. Он тебя помнит.
Степан кивнул. Валера был из тех, кто двенадцать лет назад первый давал показания против него. Они не дрались, даже не ссорились никогда. Но Валера не упустил случая припечатать соседа.
— Всё равно спасибо.
Прохоров, директор завода, посмотрел на Степана тяжело.
— Я в курсе, кто ты. Но Василий просил — а он у меня человек надёжный. Одна оплошность — вылетишь. Ясно?
— Ясно.
— Пойдёшь на формовку. Работа тяжёлая, но оплата нормальная.
Валера Косых встретил его у станков. Широко улыбнулся, но глаза остались ледяными.
— О, Степан вернулся. Ну что, будем работать вместе. Только тут не зона, тут по-другому. Тут по совести работают. Понял?
Степан посмотрел ему в глаза и ничего не ответил.
Первую неделю Валера давал ему самую грязную работу. Таскать поддоны вручную, когда можно погрузчиком. Чистить формы в конце смены, когда все уже уходили. На обед мужики собирались у проходной, Степан оставался у станка. Слышал, как Валера рассказывал что-то, и все смеялись. Знал, что над ним.
Вечером приходил домой вымотанный, но брался за инструмент. Менял прогнившие доски на крыльце, латал забор, чистил и ремонтировал колодец. Мать сидела в доме и слушала, как он работает. Однажды вышла на порог.
— Степа, ты не переживай. Я знаю, что ты хороший. Всегда знала.
— Мам, иди в дом. Холодно.
— Я хочу сказать. Эти все, кто от нас отвернулся — Нина из магазина, Петрович, вся эта компания — они сами не лучше. У Нины сын в городе спился, она его бросила. Петрович жену бил тридцать лет. А туда же, пальцем тычут.
Степан отложил молоток.
— Не надо, мам. Я сам виноват. Я же и правда…
— Ты по молодости, по глупости. А они по подлости. Это разные вещи.
На третьей неделе на заводе случился обвал. Стеллаж с кирпичом, который криво закрепили, рухнул. Валера стоял как раз под ним, проверял накладную. Конструкция завалилась набок, поддоны посыпались вниз. Валера упал, его придавило по пояс. Закричал.
Мужики кинулись к нему, но замерли — стеллаж качался, грозил обрушиться дальше. Степан не думал. Схватил металлическую трубу, упёрся в конструкцию. Плечи взорвались от тяжести, в глазах потемнело.
— Тащите его, быстро!
Мужики дёрнулись. Двое схватили Валеру за руки, выволокли. Степан держал. Руки дрожали, спина трещала, но он держал. Когда Валеру вытащили, отпустил трубу и отскочил. Стеллаж с грохотом рухнул окончательно.
Валера лежал на полу, хватал воздух. Нога была придавлена, но цела. Он поднял голову, посмотрел на Степана. Лицо белое, губы трясутся.
— Ты… ты чего это?
Степан вытер руки о штаны.
— Работаю. Вот чего.
Прохоров вызвал скорую, а потом подошёл к Степану.
— Садись. Отдышись.
Мужики обступили его молча. Василий, муж Дарьи, протянул термос.
— На, попей. Горячий.
После этого всё переменилось. Валера вышел на работу через неделю, с опорной палкой. Подошёл к Степану сам.
— Слушай, я… я неправильно с тобой. Извини.
Степан посмотрел на него.
— Не надо извинений. Просто работай нормально. И другим не мешай работать.
Валера кивнул и отошёл. Больше гадостей не делал.
Через месяц Прохоров вызвал Степана в кабинет.
— Ты парня спас. Я это ценю. На складе освободилось место учётчика. Работа чистая, не тяжёлая. Пойдёшь?
— Пойду.
Марфа Савельевна ожила. Соседки снова начали заходить к ней, приносить пироги. Нина из магазина теперь здоровалась первая. Петрович однажды остановил Степана у калитки.
— Слышь, Степан, у меня тут труба прохудилась. Может, глянешь? Я заплачу.
Степан усмехнулся.
— Глянуть могу. Бесплатно. Только ты теперь, когда меня видишь, здоровайся нормально. По-человечески.
Петрович покраснел, кивнул.
В субботу Степан привёл в дом печника, чтобы починил маме печь. Мать сидела на лавке и слушала, как они работают. Когда печник ушёл, она позвала сына.
— Степа, иди сюда.
Он сел рядом. Она взяла его руку, погладила.
— Я так боялась, что ты вернёшься другим. Жестоким. Злым. А ты вернулся лучше, чем был. Ты слышишь меня?
— Слышу, мам.
— Там, в этой зоне, тебя не сломали. Ты научился терпеть. Ты научился прощать. Это дорогого стоит.
Степан молчал. В горле снова встал комок.
— И знаешь, что я ещё поняла? — мать говорила тихо, но твёрдо. — Те, кто от нас отворачивался, кто пальцем показывал — они получили урок. Они увидели, что ты лучше их. Что ты, с судимостью, человечнее, чем они со своей чистой совестью. Теперь они это знают. И стыдно им.
Степан обнял её. Она была маленькая, лёгкая, даже немного хрупкая. И она ждала его все эти годы. Не отказалась, не отвернулась. Одна на всё село верила в него.
В понедельник на завод приехал какой-то человек в костюме. Походил по цехам, что-то записывал. Потом Прохоров собрал всех.
— Завод закрывают. Землю выкупили под застройку. Банкротство через два месяца.
Мужики загудели. Степан стоял молча. Василий подошёл к нему.
— Ну вот, только устроился.
— Бывает.
— Ты чего, не переживаешь?
Степан пожал плечами.
— Уже переживал. Двенадцать лет переживал за одну драку. Теперь я знаю — что бы ни случилось, можно начать заново. Главное, чтобы были люди, ради кого стараться.
Вечером он пришёл домой. Мать ждала его у окна, как всегда.
— Что-то ты сегодня поздно.
— Да так, задержался.
Он сел рядом с ней, и она нащупала его руку.
— Степа, у тебя всё хорошо?
— Всё хорошо, мам. Я рядом. И это главное.
Она улыбнулась и крепко сжала его пальцы. За окном догорал весенний вечер. Где-то лаяла собака, хлопали калитки, кто-то шёл по дороге и громко разговаривал. Обычная деревенская жизнь. Та, к которой Степан возвращался двенадцать лет.
И он впервые за все эти годы почувствовал, что он дома.
