Записка выпала из внутреннего кармана его пиджака, когда я собиралась нести вещи в химчистку.
Обычный клочок бумаги, вырванный из блокнота в клеточку. Почерк мужа я узнала сразу — мелкий, дерганый, с острыми углами букв. Кирилл всегда так писал, когда нервничал.
«Не говорить ей про долю до пятницы. Нотариус всё подготовит. Мама проконтролирует».
Я стояла посреди узкой прихожей нашей уфимской двушки и смотрела на эти строчки. Пятница — это сегодня. Ужин у Жанны Владимировны.
Сердце стукнуло в ребра и замерло. Какая доля? О чем нельзя говорить?
Кирилл спал в спальне, раскинувшись на всю кровать. Я слышала его ровное, сытое посапывание. Человек, с которым я прожила семь лет. Человек, который вчера вечером, глядя мне в глаза, говорил, что денег на ремонт машины нет, и мне придется поездить на маршрутке.
Я сунула записку в карман своего халата. Руки дрожали.
Не стала его будить. Тихо прошла на кухню, включила чайник. В голове крутились шестеренки, пытаясь зацепиться хоть за что-то. Наследство? Его отец умер полгода назад, но там вроде бы все было ясно — дача свекрови, гараж Кириллу. Квартиру они давно переписали на Жанну Владимировну, чтобы «налоги меньше платить», как они мне объясняли.
Я тогда не спорила. Я вообще редко спорила.
На часах было шесть утра. Моя смена в реабилитационном центре начиналась в восемь, но мне нужно было время. Время, чтобы успокоить дрожь в пальцах.
— Ты чего вскочила? — Кирилл появился на пороге кухни через полчаса, зевая и почесывая живот. — Кофе есть?
— Варю, — голос прозвучал хрипло. — Ты сегодня во сколько освободишься?
— Как обычно. Слушай, Алин, ты только сегодня не опозорь меня вечером. Мама пригласила Эдуарда Львовича, ну, того нотариуса, друга семьи. Будут какие-то бумаги оформлять по папиному гаражу.
Он отвернулся к окну, избегая моего взгляда.
— Оденься нормально, ладно? Не эти твои джинсы вечные. Там люди приличные будут. Катька с мужем приедет.
Катька. Золовка. От одного имени у меня сводило скулы.
— Хорошо, — сказала я, наливая ему кофе. — Я оденусь прилично.
На работе было не до мыслей.
— Алина Сергеевна, третий бокс, инсультник, мужчина сто двадцать килограммов, — крикнула старшая медсестра, пробегая мимо.
Я вздохнула и пошла переодеваться. Моя работа — это не красивые картинки из интернета, где стройная девушка в белом халате улыбается пациенту. Моя работа — это пот, это чужая боль, это тяжелые тела, которые нужно заставить двигаться заново.
Тридцать пять лет. Высшее образование. Сертификаты, курсы повышения квалификации. А для семьи мужа я была просто «массажисткой».
— Спину мне помнешь? — любила спрашивать Жанна Владимировна на семейных праздниках, протягивая бокал с вином. — А то ты всё равно руками работаешь, тебе не привыкать.
И смеялась. Тонко так, визгливо.
Я разминала парализованную ногу пациента, а перед глазами стояла та записка. «Не говорить ей про долю».
Может, они решили продать гараж и не делиться деньгами? Но гараж — это наследство Кирилла, я на него и так не претендую. Зачем тайны? Зачем нотариус именно сегодня, в пятницу?
В обед позвонила Катя.
— Привет, трудяга, — ее голос сочился фальшивым медом. — Ты там не забыла, что сегодня у мамы юбилей? Ну, как бы полгода со смерти папы, поминки, но мы решили сделать ужин. Ты салат принесешь? Тот, с креветками. Только креветки нормальные купи, не мелочь.
— Принесу, — ответила я.
— И слушай… — Катя помолчала. — Ты там про деньги не заикайся сегодня. У мамы давление. Не надо ей нервы трепать своими проблемами.
— Какими проблемами?
— Ну, что вам ипотеку платить нечем. Кирилл сказал, ты его пилишь постоянно.
Я сжала телефон так, что побелели костяшки. Ипотеку платить нечем? Мы закрыли ипотеку два месяца назад. Моими премиальными, которые я копила три года, работая на полторы ставки.
Кирилл сказал маме и сестре, что мы до сих пор платим? Куда же уходят его деньги?
— Я поняла, Катя. Не буду.
Вечер опустился на Уфу душный, пыльный. Я ехала в такси, держа на коленях миску с салатом. Креветки я купила королевские, как заказывали. Потратила последние три тысячи с карты.
«Нищенка» — так меня называла свекровь за глаза. Я знала. Кирилл проболтался однажды, когда выпил.
Квартира Жанны Владимировны встретила запахом дорогих духов и запеченного мяса. В прихожей уже теснилась обувь гостей.
— О, явилась, — Катя вышла встречать с бокалом в руке. На ней было красное платье, явно новое. — А мы уже садимся. Кирилл! Твоя приехала!
Муж вышел из гостиной, поправляя галстук. Он выглядел… возбужденным. Глаза бегали.
— Ты салат привезла? Давай сюда. Иди мой руки, там Эдуард Львович уже тост говорит.
В гостиной сидело человек десять. Родня мужа. Дядя Боря с женой, какие-то кузины, и во главе стола — Жанна Владимировна. Рядом с ней сидел грузный мужчина в очках — нотариус Эдуард Львович.
— А вот и наша Алина, — громко сказала свекровь, не вставая. — Проходи, садись с краю, там табуретка есть.
С краю. Как всегда.
Я молча поставила салат на стол. Села.
— Мы тут обсуждаем важные дела, — начал Эдуард Львович, протирая очки салфеткой. — Жанна Владимировна приняла мудрое решение.
Кирилл напрягся. Я видела, как он сжал вилку.
— Да, — свекровь обвела всех величественным взглядом. — Я решила, что при жизни нужно всё распределить. Чтобы потом не было грызни. Квартиру эту я переписываю на Катеньку. У нее двое детей, им нужнее. А дачу — на Кирилла.
Я подняла глаза. Дача стоила копейки. Развалюха в пятидесяти километрах от города. А эта квартира — в центре, «сталинка», три комнаты.
Но дело было не в этом.
— А гараж? — спросил дядя Боря, накладывая себе холодец.
— Гараж мы продали, — быстро сказал Кирилл.
Я замерла.
— Когда? — спросила я тихо.
В комнате повисла тишина. Такая, что слышно было, как тикают часы на стене.
— Что ты там шепчешь? — скривилась Катя. — Продали и продали. Тебе-то что?
— Мы закрыли ипотеку два месяца назад, — сказала я громче, глядя на мужа. — Моими деньгами. А деньги за гараж… Кирилл, где они?
Муж покраснел пятнами.
— Не начинай, — прошипел он. — Не позорь меня.
— Алина, деточка, — вступила свекровь, и в ее голосе звенел металл. — Ты опять считаешь чужие деньги? Кирилл — мужчина. Он решает, куда тратить. Может, у него долги были. Ты же вечно требуешь — то сапоги, то шубу.
Я посмотрела на свои руки. Ногтей нет — коротко острижены, профессия требует. Маникюра нет. Кольцо — самое простое, тонкое. Шуба? Я хожу в пуховике третий год.
— Я ничего не требую, — сказала я твердо. — Я просто хочу знать правду. В его кармане я нашла записку. «Не говорить ей про долю». Про какую долю, Жанна Владимировна?
Свекровь переглянулась с нотариусом. Тот нахмурился и стал перекладывать бумаги.
— Ты лазишь по карманам? — взвизгнула Катя. — Мама, ты слышишь? Она шмонает его карманы! Фу, какая мерзость!
— Я собиралась стирать его вещи, — я встала. — Кирилл, что происходит?
— Сядь! — рявкнул муж. Впервые при людях он повысил на меня голос так сильно. — Сядь и закрой рот!
— Нет, пусть скажет, — Жанна Владимировна тоже поднялась. Она была похожа на разгневанную королеву. — Ты, милочка, совсем берега попутала. Мы тебя приняли в семью, из твоей дыры вытащили, отмыли…
— Я сама себя вытащила, — перебила я. — И ипотеку я платила.
— Ипотеку? — Катя рассмеялась. Она подошла ко мне близко, от нее пахло терпким вином. — Да что ты там платила, массажистка? Копейки свои? Кирилл нас всех содержит! И маме помогает, и мне!
— Тебе? — меня словно током ударило..
Я почувствовала холод внутри.
— Значит, мои премии уходили тебе?
— А хоть бы и мне! — Катя вдруг плеснула содержимым своего бокала прямо мне в лицо.
Красное вино ударило в глаза, потекло по щекам, по белой блузке. Я ахнула, закрываясь руками. Салат с креветками, который я готовила полночи, был рядом.
— Ты — никто! — визжала Катя. — Приживалка!
Я открыла глаза, вытирая липкую влагу. Гости молчали. Нотариус отвел взгляд. Кирилл… Кирилл сидел и смотрел в тарелку.
— Убирайся отсюда, — тихо сказала свекровь. Она подошла вплотную.
И тут случилось то, чего я не ждала. Жанна Владимировна размахнулась и с коротким, сухим звуком влепила мне пощечину.
Голова дернулась. Щека вспыхнула огнем.
— Пошла вон, нищенка! — выплюнула она мне в лицо. — Чтоб духу твоего здесь не было! Кирилл подаст на развод завтра же. И ты останешься на улице, где тебе и место!
Я посмотрела на мужа.
— Кирилл? — спросила я. — Ты позволишь им… так?
Он поднял глаза. В них был страх. Животный страх перед матерью.
— Уходи, Алин, — пробормотал он. — Ты сама виновата. Довела маму.
В комнате было тринадцать человек. Тринадцать пар глаз смотрели на меня. Кто-то с презрением, кто-то с любопытством, как на зверушку в цирке. Никто не вступился. Даже дядя Боря, который всегда казался добрым.
Я вытерла щеку рукавом испорченной блузки.
Знаете, что самое страшное? Не удар. Не вино на одежде. А то, что я ничего не почувствовала. Ни боли, ни обиды. Только ледяную ясность.
— Хорошо, — сказала я. Голос не дрожал. — Я уйду.
Я взяла свою сумку со стула.
— Нотариус здесь? — спросила я, глядя на Эдуарда Львовича.
Тот кивнул, настороженно глядя на меня.
— Отлично, — кивнула я. — Вам всем стоит задержаться. Ровно на три часа.
— Что? — нахмурилась свекровь. — Что ты несешь?
— Через три часа, — повторила я, глядя на настенные часы. Сейчас было 19:00. — Ровно в 22:00 вы получите документ. И тогда мы поговорим про «нищенку».
Я развернулась и вышла из квартиры. Дверь за мной захлопнулась, отрезая гул голосов.
На лестничной площадке было темно. Я прислонилась лбом к холодной стене. Щека горела. Вино липло к коже.
У меня было ровно три часа, чтобы добраться до своего сейфа в банке. Того самого, про который Кирилл не знал. И где лежала папка, которую я собирала последние два года.
Таксист косился на меня в зеркало заднего вида. Ещё бы — растрёпанная женщина с багровыми пятнами на белой блузке и красной щекой.
— Девушка, вас обидел кто? — спросил он, притормаживая на светофоре. — Может, в полицию?
— Нет, — я смотрела в окно на мелькающие огни вечерней Уфы. — В полицию рано. Сначала на работу. Улица Менделеева, реабилитационный центр.
— На работу? В таком виде? — удивился он, но промолчал.
Телефон в сумке вибрировал без остановки. «Любимый». «Катя». Снова «Любимый». Я перевернула его экраном вниз.
В голове звенела тишина. Странная, ватная. Словно пощёчина Жанны Владимировны выбила не только искры из глаз, но и все эмоции. Осталась только схема. План.
Два года назад. Ноябрь. Кирилл пришёл домой серый, руки тряслись. «Алин, я попал. На бабки попал, серьёзно. Если до завтра не отдам триста тысяч — меня уроют». Это были не абстрактные угрозы. Он влез в какие-то ставки, занял у «серьёзных людей».
Я тогда молча достала нашу «подушку безопасности» — деньги, отложенные на ремонт. И свои, и те, что остались от бабушки.
— Я дам, — сказала я тогда. — Но мы идём к нотариусу. Прямо сейчас. У меня есть знакомый через пациентов.
Кирилл тогда готов был подписать что угодно. Хоть душу дьяволу продать, лишь бы долг закрыть. И он подписал. Брачный договор. С пунктом о раздельном режиме собственности. И расписку.
Он думал, я спрятала эти бумаги дома, в ящике с бельём. Или что я их потеряла — я ведь такая «растеряша», вечно ключи ищу. Он не знал, что я, дочь военного, люблю порядок в документах больше, чем порядок в шкафу.
Охранник дядя Паша удивился, увидев меня в неурочный час.
— Алина Сергеевна? Случилось чего? На вас лица нет.
— Всё в порядке, Павел Кузьмич. Документы забыла в сейфе, срочно нужны.
Мой кабинет. Запах антисептика и массажного масла. Здесь я была не «нищенкой», не «обслугой». Здесь я ставила на ноги людей после инсультов и аварий. Здесь меня уважали.
Я открыла сейф в углу, за ширмой.
Папка была на месте. Синяя, плотная. Я провела пальцем по корешку. Внутри — три листа бумаги, заверенные гербовой печатью. Те самые, про которые Кирилл благополучно «забыл», как только опасность миновала. Он ведь был уверен: я люблю его, я прощу, я не посмею использовать это против него.
«Массажистка» не может быть умнее бизнесмена средней руки, правда?
Телефон зазвонил снова. На этот раз — Жанна Владимировна.
Я нажала «отбой».
Зашла в туалет. Умылась ледяной водой. Пятна от вина на блузке уже не отстирать, они въелись в ткань, как оскорбления свекрови в мою память. Я сняла блузку, достала из шкафчика запасную медицинскую форму — белый костюм, чистый, отглаженный.
Переоделась. Собрала волосы в тугой хвост.
Из зеркала на меня смотрела не заплаканная жертва. На меня смотрел профессионал. Жёсткий, собранный.
— Павел Кузьмич, вызовите мне такси, пожалуйста, — попросила я на выходе. — Обратно.
21:50. Я стояла у подъезда свекрови.
Окна на третьем этаже светились тёплым жёлтым светом. Там, наверное, уже пили чай с тортом. Обсуждали, как ловко поставили меня на место. Как Кирилл завтра подаст на развод и вышвырнет меня из нашей квартиры.
Я глубоко вдохнула. Воздух пах озоном — собиралась гроза.
В кармане завибрировал телефон. СМС от Кирилла: «Не позорься. Не приезжай. Я сказал маме, что ты у подруги истеришь. Завтра поговорим».
Он всё ещё надеялся, что я просто «истерю». Что я проглочу пощёчину, как проглатывала насмешки последние семь лет. Что утром я приду извиняться за испорченный праздник.
Я нажала кнопку домофона.
— Кто? — голос Кати был недовольным.
— Доставка, — сказала я чужим, низким голосом.
Дверь запищала.
Лифт полз медленно, словно давал мне последний шанс передумать. Вернуться в съёмную комнатушку, начать жизнь с нуля, гордо уйти с одним чемоданом. Это был бы красивый, благородный поступок.
Но я не хотела быть благородной. Я хотела быть справедливой.
Дверь в квартиру была приоткрыта — видимо, ждали кого-то другого. Я вошла без стука.
В гостиной было шумно. Дядя Боря рассказывал анекдот, Катя громко смеялась. Жанна Владимировна сидела во главе стола, разрумянившаяся, довольная. Нотариус Эдуард Львович допивал коньяк.
Моё появление в белом медицинском костюме произвело эффект разорвавшейся бомбы. Смех оборвался.
— Ты? — Катя вскочила, опрокинув стул. — Ты что здесь забыла? Тебе мало добавит?
Кирилл побледнел. Он медленно поднялся, комкая салфетку.
— Алина… Я же просил…
— Я обещала документ, — громко сказала я. Мой голос звучал звонко в наступившей тишине. — Я держу слово. В отличие от вашей семьи.
Я подошла к столу. Игнорируя ненавидящий взгляд свекрови, положила синюю папку прямо перед нотариусом. Поверх тарелки с недоеденным тортом.
— Эдуард Львович, — сказала я официально. — Вы ведь честный юрист? Посмотрите, пожалуйста. Это оригинал.
— Что это? — Жанна Владимировна попыталась схватить папку, но нотариус её опередил.
Он поправил очки, открыл первую страницу. Пробежал глазами.
Его брови поползли вверх.
— Откуда это у вас? — спросил он, глядя на меня поверх очков. Тон его изменился. Исчезла вальяжность гостя, появился профессиональный интерес.
— Кирилл подписал это два года назад. В вашем присутствии, кстати, Эдуард Львович. Вы просто забыли. У вас много клиентов.
Нотариус нахмурился, вчитываясь.
— Что там? — взвизгнула Катя. — Эдик, что она притащила? Справку, что она сумасшедшая?
— Замолчи, Екатерина, — тихо сказал нотариус. Он поднял глаза на Кирилла. — Кирилл Анатольевич, это ваша подпись?
Кирилл подошёл, глянул на лист. Его лицо стало цвета бумаги. Он узнал. Конечно, он узнал.
— Мам… — прохрипел он. — Мама, я…
— Что «я»? — Жанна Владимировна выхватила лист из рук нотариуса. — «Брачный договор… Режим раздельной собственности… Квартира по адресу Ленина 45 переходит в единоличную собственность супруги… в случае…» Что за бред?!
Она швырнула лист на стол.
— Это филькина грамота! Кирилл, скажи ей!
— Это нотариально заверенный документ, — спокойно пояснил Эдуард Львович. — И здесь есть пункт 4.2. «В случае нецелевого расходования средств семейного бюджета одним из супругов в размере, превышающем 50 000 рублей без согласия второго супруга, доля первого супруга в общем имуществе переходит второму в качестве компенсации».
Я достала из кармана второй листок. Выписку из банка, которую я взяла вчера.
— Вчера Кирилл перевёл семьдесят тысяч рублей на карту Екатерины Власовой, — сказала я, глядя на золовку. — Без моего согласия. Это «нецелевое расходование».
Катя открыла рот.
— Это были деньги на подарок маме! Мы скидывались!
— С моих премий? — уточнила я. — Которыми я закрыла ипотеку?
— Ты… ты тварь! — задохнулась свекровь. — Ты это подстроила! Кирилл, ты подписывал?!
Муж молчал. Он смотрел на меня, и в его глазах я видела ужас. Он вспомнил. Он вспомнил тот ноябрь, когда коллекторы стояли у дверей, и я была его единственным спасением.
— Подписывал, — выдавил он. — Но это было давно! Это не считается!
— Считается, — сказал нотариус, закрывая папку. — Срок действия не истёк. Договор действителен. Алина Сергеевна является единственным собственником квартиры.
Тишина стала такой плотной, что её можно было резать ножом.
— Но это ещё не всё, — сказала я.
Я видела, как дёргается глаз у Кати. Как багровеет шея у Жанны Владимировны. Они ещё не поняли масштаба катастрофы. Они думали, речь только о нашей квартире.
— Гараж, — сказала я. — Папин гараж. Кирилл сказал, что продал его.
— Ну и что? — рявкнул дядя Боря. — Его наследство, что хочет, то и делает!
— Нет, — я покачала головой. — Не его. Жанна Владимировна, вы ведь помните, кто давал деньги на выкуп пая в гаражном кооперативе пять лет назад? Когда ваш муж болел и нужны были лекарства?
Свекровь замерла.
— Вы тогда написали расписку. На моё имя. Что берёте триста тысяч в долг под залог этого гаража. Срок возврата истёк год назад.
Я выложила второй документ. Расписку, написанную её размашистым почерком.
— Гараж нельзя было продавать без моего согласия как залогодержателя. Сделка ничтожна. А деньги, которые покупатель перевёл Кириллу… это мошенничество. Статья 159 УК РФ.
Кирилл рухнул на стул. Он закрыл лицо руками.
— Алина, ты что, посадишь меня? — его голос дрожал. — Из-за гаража?
— Я? Нет. Это сделает покупатель, когда узнает, что купил воздух. Или мне придётся забрать эти деньги. У тебя. Или у Кати, которой ты их отдал.
Катя попятилась к стене.
— Я не отдам! Я уже путёвку купила!
— Значит, вернёшь путёвку, — равнодушно сказала я.
Жанна Владимировна молчала. Она смотрела на меня так, будто впервые видела. «Нищенка» в белом костюме стояла посреди её гостиной и рушила её жизнь, бумажка за бумажкой.
— Чего ты хочешь? — хрипло спросила свекровь. — Денег?
— Нет, — я обвела взглядом их всех. Катю, прижавшуюся к стене. Кирилла, раздавленного собственным враньём. Гостей, которые сидели, боясь пошевелиться.
— Я хочу, чтобы вы освободили мою квартиру.
— Твою? — переспросила Катя. — Мы там прописаны!
— Вы там зарегистрированы. А собственник — я. И я даю вам… — я посмотрела на часы. Было 22:15. — Я даю вам двадцать четыре часа. Завтра вечером я меняю замки.
— Ты не посмеешь! — взвизгнула свекровь. — Выгнать мужа на улицу?!
— Мужа? — я усмехнулась. — Кирилл, ты ведь сказал маме, что завтра подаёшь на развод? Я облегчу тебе задачу. Заявление уже написано.
Я достала последний лист. Заявление о расторжении брака.
— Подпиши. Или я иду в полицию с заявлением о мошенничестве с гаражом.
Кирилл поднял голову. Он был жалок. Тот самый «успешный» мужчина, которым так гордилась мама, сейчас выглядел как побитый пёс.
— Алин, ну зачем так? — заныл он. — Ну погорячились. Мама просто нервничает. Катька дура. Давай дома поговорим?
— У меня дома, — отрезала я. — А у тебя дома больше нет.
— Эдуард, сделай что-нибудь! — повернулась свекровь к нотариусу. — Скажи, что это незаконно!
Нотариус встал, аккуратно собрал свои бумаги.
— Жанна, документы оформлены безупречно. Я предупреждал Кирилла два года назад, что подписывать такое — риск. Он сказал: «Алинка меня любит, она никогда не предаст». Видимо, у любви тоже есть предел прочности.
Он кивнул мне.
— Алина Сергеевна, моё почтение. Редко вижу такие грамотные кейсы.
Эдуард Львович вышел.
А я осталась. Наедине с семьёй, которая три часа назад смеялась над моей «бедностью».
— Ты пожалеешь, — прошипела Катя. — Ты одна останешься. Никому не нужная разведёнка в тридцать пять лет.
— Лучше одной, чем с вами, — спокойно ответила я. — Время пошло, Кирилл. 24 часа.
Я развернулась и пошла к выходу. Спину жёг не вино, а их ненависть. Но впервые за семь лет эта ненависть меня не пугала. Она делала меня сильнее.
Я вышла в ночь.
Дождь всё-таки пошёл — мелкий, колючий. Он смывал с лица остатки макияжа, но не мог смыть то странное чувство, которое распирало грудную клетку. Это была не радость. Это была пустота. Но пустота чистая, звонкая, как горный воздух.
Телефон в кармане раскалился. Тридцать пропущенных. Сообщения сыпались одно за другим.
«Алина, вернись! Маме плохо!» (Катя).
«Ты что творишь? Мы же семья!» (Кирилл).
«Возьми трубку, тварь!» (Снова Катя).
«Алиночка, давай поговорим спокойно. Мы погорячились» (Жанна Владимировна).
Я отключила звук.
Дома было тихо. Наша двушка, которую я так любила, которую я вылизывала каждый выходной, вдруг показалась мне чужой. Везде следы Кирилла. Его кружка на столе. Его носки у дивана. Его запах.
Я не стала плакать. Я достала большие чёрные мешки для мусора.
Всю ночь я паковала его жизнь.
Рубашки, которые я гладила. Джинсы, которые я штопала. Свитера, которые дарила на праздники, отказывая себе в лишней помаде. Всё летело в чёрный полиэтилен. Без жалости. Без сантиментов.
В три часа ночи в замок попытались вставить ключ.
Я знала, что он придёт.
Дверь была закрыта на внутреннюю задвижку. Ключ снаружи бесполезно скрежетал.
— Алина! — голос Кирилла был пьяным и жалобным. — Алин, открой! Я домой хочу!
Я подошла к двери. Посмотрела в глазок. Он стоял на площадке, прислонившись плечом к косяку. Галстук сбился, пиджак помят.
— Твой дом теперь у мамы, — сказала я через дверь. — Вещи заберёшь завтра. Я выставлю их в тамбур.
— Ты не имеешь права! — он ударил кулаком в дверь. — Это и моя квартира! Мы здесь жили!
— Читай договор, Кирилл. Пункт 4.2. Ты сам его подписал, чтобы спасти свою шкуру от бандитов. Теперь этот договор спасает меня от тебя.
Он затих. Посопел немного, потом я услышала звук лифта. Уехал.
Я сползла… Нет. Я не сползла по двери, как героини дешёвых романов. Я пошла на кухню и заварила себе самый крепкий кофе. Спать я не собиралась.
Утром приехал слесарь.
— Замки менять? — деловито спросил коренастый мужик с чемоданчиком. — Дело житейское. Муж выгнал?
— Я выгнала, — ответила я, подавая ему новые личинки, купленные в круглосуточном гипермаркете.
Он уважительно хмыкнул.
Пока он сверлил, телефон ожил снова. Звонил номер, который я не знала.
— Алина Сергеевна? — голос был мужской, уверенный. — Это Эдуард Львович. Нотариус.
У меня ёкнуло сердце. Неужели он на их стороне?
— Слушаю вас.
— Я звоню предупредить. Жанна Владимировна с утра оборвала мне телефон. Требует признать договор кабальным, подписанным под давлением. Грозится судом.
— И что вы ответили?
— Что у меня есть видеозапись подписания. Я всегда веду архив таких сделок, Алина Сергеевна. Там прекрасно видно, что Кирилл Анатольевич был трезв, вменяем и очень хотел получить деньги. Так что спите спокойно. Суд они проиграют, не начав.
— Спасибо, Эдуард Львович. Почему вы мне помогаете? Вы же друг семьи.
В трубке помолчали.
— Я друг их покойного отца. Он был честным человеком. А то, во что превратилась Жанна и её дети… Знаете, Алина, иногда нужно вовремя отрезать гнилую ветку, чтобы дерево выжило. Вы — живая ветка. А они…
Он не договорил.
В полдень пришла Катя.
Я не открыла. Смотрела в глазок, как она пинает мои мешки с вещами Кирилла, выставленные в общий тамбур.
— Ты подавишься этими деньгами! — орала она так, что соседи начали открывать двери. — Нищенка! Воровка!
— Деньги на карту, Катя! — крикнула я через дверь. — Срок тикает! Осталось десять часов! Или я звоню покупателю гаража!
Через полчаса телефон пискнул. Уведомление от банка.
«Перевод: 70 000 руб. Отправитель: Екатерина В.»
И приписка: «Чтоб ты сдохла».
Я усмехнулась. Вернула путёвку? Или заняла у мамы? Неважно. Главное — справедливость восторжествовала. Мои премии вернулись домой.
Кирилл появился к вечеру. Трезвый, мрачный, с мамой.
Жанна Владимировна выглядела постаревшей лет на десять. Вчерашний лоск слетел, под глазами залегли тени.
Они позвонили.
Я открыла. Но не дверь, а цепочку. Щёлочка в пять сантиметров — вот и всё общение.
— Алина, — начала свекровь. Голос дрожал. — Давай по-человечески. Квартира стоит десять миллионов. Ты хочешь выкинуть нас на улицу?
— У вас есть квартира, Жанна Владимировна. Трёшка в центре. У Кати есть квартира мужа. А Кирилл… Кирилл взрослый мальчик. Пусть снимает.
— Он твой муж!
— Был, — я показала ей экран телефона. — Заявление на развод подано через Госуслуги сегодня утром. Дата заседания через месяц.
Кирилл молчал. Он смотрел в пол, не смея поднять глаза.
— Гараж, — глухо сказал он. — Что с гаражом?
— Деньги вернёшь покупателю сам, — сказала я. — Это твой долг. Расписку мамы я сохраню. Как гарантию того, что вы ко мне больше не приблизитесь. Если я увижу хоть одного из вас ближе, чем на сто метров — я дам расписке ход. И тогда статья за мошенничество станет реальной.
— Ты чудовище, — прошептала Жанна Владимировна. — Мы тебя пригрели…
— Вы меня использовали, — перебила я. — Бесплатная домработница, массажистка, кошелёк для ваших хотелок. «Нищенка», которая оплачивала ваши долги. Всё, спектакль окончен. Забирайте мешки.
Я захлопнула дверь. Лязгнул новый замок.
Я прижалась лбом к холодному металлу.
С той стороны слышалось шуршание пакетов, ругань, тяжёлое дыхание свекрови. Потом шаги стихли. Лифт уехал.
Я осталась одна.
В пустой квартире, где больше не было чужих вещей.
Впервые за семь лет я села на диван и просто закрыла глаза. Не надо бежать готовить ужин. Не надо гладить рубашки. Не надо думать, как выкроить из бюджета на новые колёса для машины мужа.
Было страшно? Да. Мне тридцать пять. Я начинаю жизнь с нуля. У меня нет мужа, нет «семьи», нет поддержки.
Но потом я посмотрела на свои руки. Те самые руки, которые свекровь называла руками обслуги. Эти руки вытащили меня из нищеты. Эти руки лечат людей. Эти руки сегодня защитили меня от предательства.
Я сильная. Я справлюсь.
Телефон снова пискнул.
Сообщение от Эдуарда Львовича:
«Алина Сергеевна, если вам понадобится юридическая консультация по разводу — обращайтесь. Безвозмездно. И… у меня спину прихватило. Говорят, вы творите чудеса?»
Я улыбнулась. Впервые за эти два дня искренне.
— Творю, — сказала я в пустоту. — Ещё какие чудеса.
Я пошла на кухню, налила себе бокал вина. Красного. Того самого, которым меня вчера облили. Только теперь оно было в моём бокале, и пила я его за свою победу.
За окном кончился дождь. В разрывах туч показалась луна.
Жизнь продолжалась. И это была моя жизнь.
