Коля стоял посреди гостиной, излучая величие, достойное императора, который только что присоединил к своим владениям пару соседних галактик. Его поза выражала решимость, а взгляд был устремлен куда-то сквозь обои, в светлое будущее, где он, очевидно, уже восседал на троне. Я же сидела в кресле с книгой, наблюдая за этим монументом человеческой самоуверенности.
— Галина, — начал муж, сделав паузу, словно ожидал аплодисментов. — Мы тут с мамой посоветовались и приняли решение. Дача простаивает. Ты туда ездишь раз в месяц пожарить шашлык, а маме нужен воздух. Моя мама хочет заняться огородом. Мы отдаем дачу ей.
Вот так. Без прелюдий, без наркоза. Просто «мы приняли решение» по поводу моего имущества, купленного за три года до свадьбы.
— Коля, — я закрыла книгу, не меняя позы. — А в твоем предложении слово «мы» обозначает тебя и твои галлюцинации? Или ты всерьез считаешь, что можешь распоряжаться моим домом?
Муж нахмурился. Его брови сошлись на переносице, образуя мохнатую гусеницу, готовую к прыжку.
— Ты опять начинаешь? — в его голосе зазвенели нотки обиженного пионера. — Мы же семья! У нас всё общее. Мама — пожилой человек, ей нужно здоровье. А ты ведешь себя как собака на сене. Это эгоизм, Галя. Чистой воды мещанство.
— Мещанство, Николай, это когда ты живешь в квартире жены, ездишь на машине жены, а теперь хочешь подарить маме дачу жены, чтобы выглядеть хорошим сыном, — спокойно отчеканила я. — А юридически это называется «присвоение чужого имущества».
Коля открыл рот, чтобы выдать гневную тираду, но не нашел нужных слов, поперхнулся собственной значимостью и махнул рукой.
Он выглядел как фокусник, у которого кролик умер прямо в шляпе во время представления.
На следующий день мы поехали «просто посмотреть». Елизавета Ивановна встретила нас у ворот дачи так, будто она уже вступила в права наследования и теперь принимает вассалов. Она была женщиной крупной, громкой и обладала удивительной способностью заполнять собой всё пространство, вытесняя кислород.
— Ох, Галочка, — пропела она, даже не поздоровавшись. — Тут, конечно, всё запущено. Розы твои — курам на смех. Я вот думаю, здесь мы поставим теплицу, тут снесём эту нелепую беседку, а в доме нужно переклеить обои. Эти слишком мрачные, давят на психику.
Она ходила по моему участку, тыкала пальцем в мои клумбы и планировала, как уничтожит мой ландшафтный дизайн ради грядок с картошкой. Коля семенил следом, поддакивая, как верный паж.
— Мама права, Галя, — важно заявил он, пнув носком ботинка декоративный фонарик. — Земля должна работать. А у тебя тут… санаторий для ленивых. Стыдно перед людьми.
В этот момент калитка распахнулась, и на участок ввалился мой сосед и старый приятель, дядя Жора. Георгий Михалыч был человеком эпохи первоначального накопления капитала — шумный, квадратный, с душой нараспашку и лексиконом, в котором цензурными были только предлоги. Он носил малиновые пиджаки даже тогда, когда они вышли из моды, потому что «классика вечна», и решал вопросы с грацией бульдозера.
— О, соседка! — зычно рявкнул Жора, отчего Елизавета Ивановна вздрогнула и выронила садовые ножницы, которые уже успела где-то прихватизировать. — А я смотрю, у тебя тут делегация. Что, рейдерский захват или просто день открытых дверей в дурдоме?
Жора подошел ближе, оглядывая Колю с нескрываемой иронией.
— Здрасьте, — буркнул Коля, пытаясь раздуться в размерах, чтобы соответствовать оппоненту. — Мы тут хозяйственные вопросы решаем. Родственные.
— Родственные — это хорошо, — Жора подмигнул мне. — Родня — она как аппендицит. Пока не воспалится, ты про него и не помнишь, а как прижмет — только резать. Чё, Колян, решил дачку к рукам прибрать?
— Мы облагораживаем! — взвизгнула свекровь, оскорбленная в лучших чувствах. — Для семьи стараемся!
— Для семьи, говоришь? — Жора хохотнул. — А Галя в эту семью входит, или она только спонсор банкета?
Коля насупился, решив проявить мужской характер:
— Георгий, не вмешивайтесь. Это наше внутреннее дело. Я, как глава семьи, считаю, что ресурсы должны распределяться справедливо. Кто нуждается — тому и нужнее.
— Интересная теория, — я вступила в разговор, сдувая невидимую пылинку с рукава. — По такой логике, Коля, раз ты нуждаешься в мозгах, я должна отдать тебе свои? Но боюсь, пересадка не приживется — отторжение инородной ткани.
Коля застыл с открытым ртом, пытаясь переварить услышанное, и в этот момент на его нос села жирная весенняя муха. Он скосил глаза, попытался ее сдуть, но вместо этого издал нелепый свистящий звук.
Он был похож на тенора, которому наступили на ногу в момент взятия высокой ноты.
— Ладно, — сказала я жестко, прерывая этот цирк. — Хотите дачу? Будет вам дача. Я согласна.
В саду повисла тишина, даже птицы перестали чирикать, ожидая подвоха. Свекровь расплылась в улыбке, похожей на трещину в блинчике.
— Ну вот! — воскликнул Коля. — Я знал, что ты разумная женщина!
— Но есть условие, — продолжила я. — Завтра едем к нотариусу. Оформляем сделку.
Вечером дома царил праздник. Елизавета Ивановна по телефону уже заказывала рассаду и обсуждала с подругами, какой у неё замечательный сын, который «дожал» несговорчивую невестку. Коля ходил гоголем, поглядывая на меня снисходительно-победительно.
— Видишь, Галя, — поучал он, наливая себе чай. — Главное — правильный подход. Ты просто не понимала своей выгоды. Зачем тебе этот груз? Налоги, взносы… А так — мама при деле, и мы свободны.
— Да, дорогой, ты абсолютно прав, — кивала я, перебирая документы в папке. — Справедливость — это фундамент брака.
На следующий день в кабинете нотариуса собрался весь бомонд. Свекровь надела лучшее платье с люрексом, Коля был в костюме, который ему был слегка маловат, что придавало ему сходство с сосиской в тесте.
Нотариус, строгая дама в очках, разложила бумаги.
— Итак, — начала она. — Договор мены. Гражданка Галина передает в собственность гражданке Елизавете Ивановне земельный участок с домом…
— Да, да! — нетерпеливо кивнул Коля.
— …в обмен на передачу гражданином Николаем своей ½ доли в квартире по адресу такому-то в собственность гражданки Галины, — закончила нотариус.
В кабинете стало так тихо, что было слышно, как тикают наручные часы у нотариуса.
Коля замер.
— В смысле? — выдавил он. — Какой обмен? Мы же говорили о дарении!
— О дарении дачи маме, — уточнила я ледяным тоном. — Но ты же сам вчера сказал про справедливость. Ресурсы должны распределяться честно. Маме нужен воздух — она получает дачу. Мне нужна гарантия спокойствия — я получаю полную собственность на квартиру. Ты же любишь маму? Ты же готов ради неё на всё? Вот и пожертвуй своей долей. Или твоя любовь к маме заканчивается там, где начинается твой квадратный метр?
Елизавета Ивановна перевела взгляд с меня на сына. В её глазах читался немой приказ: «Подписывай, ирод, мне нужна теплица!».
— Галя, ты… ты спекулируешь! — взвизгнул Коля. — Это шантаж! Моя доля — это моё! Это святое!
— А моя дача — это общее? — я приподняла бровь. — Значит так, Коля. Или мы подписываем этот договор, и вы едете сажать помидоры. Или мы ничего не подписываем, и ноги вашей там больше не будет. А если появитесь — я вызываю полицию и дядю Жору. Он, кстати, давно хотел там стрельбище устроить.
Коля попытался изобразить праведный гнев, ударил кулаком по столу, но попал по папке с бумагами, которая соскользнула на пол, рассыпав веером листы. Он полез их собирать, ударился головой о край стола и ойкнул.
Он напоминал выброшенную на берег медузу — такой же бесхребетный и жалкий в своей попытке ужалить.
— Сын! — грозно сказала Елизавета Ивановна. — Ты что, матери пожалел кусок бетона? Мы же семья!
И тут Коля сломался. Вся его напускная бравада, весь пафос «главы семьи» рассыпались в прах.
— Нет! — закричал он. — Ничего я не подпишу! Это моя квартира! А ты, мама, могла бы и на балконе огурцы растить! А ты, Галя…, ты …
— Я просто зеркало, Коля, — перебила я его, вставая. — Я отразила твою наглость, и тебе не понравилось изображение.
Сделка не состоялась.
Финал был стремительным. Через неделю я продала дачу дяде Жоре. Он дал отличную цену, не торгуясь, потому что давно хотел расширить свои владения. На вырученные деньги, добавив свои сбережения, я купила небольшую студию — на своё имя, разумеется, — чтобы сдавать её и иметь свои дополнительные денежки каждый месяц.
Когда Коля узнал, что «родовое гнездо» (в котором он не вбил ни гвоздя) ушло к «этому бандюгану», он попытался устроить скандал. Он кричал, топал ногами и обвинял меня в предательстве интересов клана.
Я слушала его ровно пять минут. Потом молча выставила его чемодан в коридор.
— Иди ты Коля к маме. Там теперь твоя «семья». А здесь живу я. И знаешь, мне одной тут будет гораздо просторнее.
Он ушел, бормоча проклятия, сутулый и жалкий, волоча за собой чемодан с оторванной ручкой. А я налила себе чаю и открыла книгу на том же месте, где меня прервали неделю назад.
Жадность — это удивительный порок. Она как кривое зеркало: человеку кажется, что он видит в нем горы золота, а на самом деле он смотрит в бездну собственного одиночества. И когда дно пробито, винить некого, кроме того, кто держал в руках молоток.
