— Катюша, привет, — голос Елены Петровны звенел стеклом, пробиваясь сквозь шум вечеринки, будто нож сквозь масляный крем. — Мы с Димой тут подумали, что надо бы тебе гараж присмотреть. Машина-то будет, а поставить — некуда. Я как раз на Авито смотрела…
Екатерина замерла с бокалом в руке, чувствуя, как пузырьки вина вдруг стали похожи на мелкие иглы в горле. Вокруг смеялись подруги, начальница с ехидным подарком в виде ежедневника «365 дней работы без отпусков» что-то рассказывала про дачу, но для Кати мир сузился до трубки в руке и голоса свекрови, который всегда звучал так, будто она сообщала о неизбежном стихийном бедствии.
— Мы? — переспросила Екатерина, и голос её предательски дрогнул, хотя она хотела, чтобы он звучал как гранит.
— Ну да. Мы с Димой. Ты же теперь на колесах будешь, сама говорила. И гараж — это инвестиция, ты же у нас умная, должна понимать. Вложение капитала, Катенька. Нельзя же деньгам просто лежать, они должны работать, как и мы все.
— Я пока даже машину не выбрала, мам, — произнесла Екатерина медленно, как учитель младших классов, объясняющий нерадивому ученику таблицу умножения, хотя внутри всё кипело. — И гараж мне, как ни странно, не срочно. У меня есть паркинг в доме.
— Ты всегда всё усложняешь, — раздражённо сказала Елена Петровна, и в этом вздохе было столько привычного превосходства, что Катя чуть не раздавила бокал в ладони. — Всё сама, сама… А у нас, между прочим, под окнами один гараж продают. Прямо около моего дома. Я бы и сама купила, но пенсия у меня, знаешь, не как у ваших «топов»… А тебе — в самый раз. Тем более Диме удобно будет к нам заезжать.
— Мам, Дима сейчас не работает. Какой гараж? — Катя отвернулась от гостей, прижав трубку плотнее к уху, будто хотела задушить собеседницу на том конце провода.
— Не работает? Он ищет себя, Катя. Это сложный процесс. Ты не понимаешь мужскую психологию. Ему нужно пространство. А гараж — это пространство. Ты же не хочешь, чтобы мой сын чувствовал себя лишним в собственной семье?
— В моей семье, мам. В моей. Квартира куплена на мои деньги. До брака.
— Ох, опять ты за своё. Какие твои, какие мои? Семья — это общее. Как в церкви, всё божье. Ладно, я тебе ссылку скину. Посмотришь вечером. Когда Дима придет.
— Дима не придет. Мы поссорились.
— Не выдумывай. Он просто задерживается. У него дела. Всё, целую.
Гудки. короткие, резкие, как выстрелы. Екатерина опустила руку. Вокруг неё продолжал гудеть праздник, но звук будто проходил сквозь вату.
— Всё в порядке? — подошла подруга Светка, заглядывая в глаза. — Ты лицом побелела. Опять она?
— Она, — Катя поставила бокал на подоконник, туда, где стояли цветы, подаренные ей же самой. — Гараж ей понадобился. Для машины, которой нет. Для мужа, который не работает. Для жизни, которая не моя.
— Слушай, а ты зачем вообще их пустила в свою жизнь? — Светка взяла её за локоть, крепко, по-дружески. — Я же говорила: Дима — это липучка. А мать его — вообще отдельная песня. «Женщина без мужика — как тостер без розетки», это же её коронная фраза.
— Я думала, пройдет. Думала, любит. Думала, вырастет. — Катя горько усмехнулась. — Знаешь, Свет, я эту квартиру покупала, как лошадь на забое. Ранние подъёмы, поздние возвращения, три разных должности за пять лет. Каждый угол здесь дышал моими усилиями. А они приходят и дышат на стекла.
— Выдыхай. Выпей вина. Пусть дышат, пока ты не решила иначе.
— Я уже решила. — Екатерина выпрямилась. — Просто они еще не знают.
Дмитрий пришел поздно, когда гости уже разошлись, а на столе осталась только недоеденная закуска и липкие кольца от бокалов. Он вошел тихо, стараясь не скрипнуть паркетом, но Катя услышала. Она сидела на кухне, допивая то самое вино, которое теперь казалось уксусом.
— Ты чего не спишь? — Дмитрий появился в дверях, помятый, с запахом дешевого табака и чего-то еще, чужого.
— Ждала. Хотела спросить: гараж мы покупаем или сразу могилу? — Катя не обернулась.
— Мам звонила? — Он подошел к холодильнику, достал бутылку воды, пить не стал, просто покатал в руках. — Она переживает. У неё там знакомый продает, дешево. Возможность, Катя. Упускать нельзя.
— Дмитрий, посмотри на меня. — Она наконец повернулась. — Какой гараж? Какой знакомый? Ты вообще слышишь, что говоришь? У нас нет денег на гараж. У тебя нет работы. У меня есть квартира, которую я покупала одна.
— Ну зачем ты так? — Он поморщился, будто от зубной боли. — Мы же семья. Всё общее. Я вкладываю в семью эмоциональный ресурс. Я поддерживаю тыл.
— Тыл? — Катя рассмеялась, и смех вышел сухим, ломким. — Тыл — это когда кто-то защищает. Ты же прячешься за моей спиной. Ты уволился полгода назад. «Переосмысливал себя», помнишь? Играл в онлайн-стратегии. Пил кофе с мамой, которая звонила мне «по вопросам быта». Какой быт, Дима? Какой тыл?
— Рынок нестабилен, — пробормотал он, глядя в пол. — Я ищу варианты. Но нужно время. А мама права, гараж — это актив. Мы могли бы его сдать потом.
— Мы? — Катя встала. — Кто это «мы»? Ты даже посуду за собой помыть не можешь, ставишь её в раковину, как будто там черный ход, ведущий на мойку. Ты ничего не хочешь сказать?
— А что? — удивился он, отрываясь от экрана телефона, который тут же зажился в его руке. — Я ведь за тобой соскучился.
— Я тоже. По себе прежней. До тебя, — выдохнула она и пошла в душ, смывая с себя разочарование, которое въелось в кожу хуже грязи.
Вода шумела, заглушая мысли, но не голос Елены Петровны, который звучал в голове назойливым фоном. «Тостер без розетки». Катя терла мочалкой плечо, будто хотела стереть эти слова. Она вышла из ванной, закуталась в халат. Дмитрий уже спал, или делал вид. Его дыхание было ровным, слишком ровным для спящего человека.
Утро началось не с кофе, а с запаха жареной печени.
Катя открыла глаза, поморщилась и села на постели. Сквозь приоткрытую дверь доносился хруст сковороды, бормотание телевизора и… Елена Петровна. Живая. Настоящая. В Екатерининой кухне. На Екатерининой сковороде. В Екатеринином халате.
— Ты чего это? — Екатерина вышла на кухню и прищурилась, опираясь о косяк. — Устроилась насовсем? Ключи откуда?
— Ай, да брось, Катюш, — махнула рукой Елена Петровна, разливая крепкий кофе в две чашки, одну придвигая к себе, другую отодвигая подальше. — Дима сказал, ты поздно легла, я решила завтрак приготовить. Мы же свои. Что мне там, у себя, подыхать одной? Ты хоть в доме, хоть слово скажешь. А я тебе тут хоть по хозяйству помогу. Печень полезная, железо. Тебе надо, а то вся бледная.
— Помочь можешь? — Катя поставила руки в бока, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. — Отлично. Тогда начни с того, что освободишь квартиру. Ключи положи на стол.
— Ой, да не смеши. У тебя ж места — вагон и маленькая тележка. Димка-то как ушёл, так ты теперь одна. Звенит всё в этой квартире. А я хоть посуду за тобой домою, да полы пройду. Всё польза. Пенсию экономишь на клининге.
— Ага, а то у меня автоматические швабры сломались и посудомойка ушла в отпуск, — пробурчала Екатерина, наливая себе воды вместо кофе. — Мама, ты не поняла. Я не просила помощи. Я просила тишины.
— Тишина — это для мертвых, — отрезала Елена Петровна, откусывая кусок печени. — Живые должны шуметь. Дима вот шумел бы, если бы ты его не выгнала.
— Я его не выгоняла. Он сам ушел. Вернее, я его попросила собрать вещи.
— Потому что ты его задавила. Ты же как танк. Всё сама, всё купишь, всё решишь. Мужчине рядом с тобой делать нечего. Он чахнет.
— Он чахнет от безделья, мам. От того, что живет за мой счет.
— За счет семьи! — Елена Петровна стукнула вилкой по тарелке. — Ты думаешь, деньги — это главное? Главное — это род. Чтобы фамилия продолжалась. А у вас кто будет продолжаться? Ты одна в этой квартире сгниешь.
— Лучше сгнию одна, чем с вами двумя. — Катя взяла чашку и вышла из кухни. — У тебя час. Чтобы тебя здесь не было.
— Час? — Елена Петровна даже не поднялась. — Я никуда не пойду. Дима сказал, я могу пожить. Пока он не найдёт варианты.
— Дима не хозяин здесь. Я хозяин. И я говорю: уходи.
— Позвоню Диме. Пусть он решает.
— Звони. Пусть приезжает и забирает тебя. Вместе с печенью.
Главное случилось в пятницу. Екатерина пришла с работы, уставшая, но довольная. Её наконец повысили — пусть не до небес, но ощутимо. И она, не долго думая, поехала в автосалон. Взяла тест-драйв. Проехалась. Подумала. Купила.
Машину своей мечты — белую, блестящую, с камерой заднего вида и запахом свободы в салоне.
Наутро она сказала об этом Дмитрию за завтраком. Он вдруг объявился, словно почуял запах денег.
— Ты что, одна поехала? — он моргнул, будто это было оскорбление, сидя напротив с тарелкой хлопьев.
— А с кем? С мамой твоей? Она бы выбрала цвет «грязь», чтобы не маралось.
— Ну, хотя бы со мной. Мы же семья. Я бы помог советом. У меня глаз наметан.
— Да ты не можешь выбрать даже зубную пасту без звонка ей, какая из них «менее ядовитая», — съехидничала Екатерина, намазывая масло на тост.
— Ой, ну началось. Зависть попёрла, что у меня есть кому позвонить. Тебе не хватает заботы, Катя. Ты черствеешь.
— У тебя? — она хохотнула, и звук получился нервным. — У тебя мама, у меня ипотека, которую я платила одна, пока ты «искал себя». Сама выбери, кто из нас по жизни победитель.
— Побеждает тот, кто умеет делегировать. Я делегировал зарабатывание денег тебе. Ты же любишь работу.
— Я люблю результат. А ты любишь процесс моего зарабатывания.
Через два дня к ним пришла Елена Петровна. Без звонка. С сумкой, полной замороженных котлет.
— Катюша, я слышала, ты купила машину. Ну, поздравляю. Надеюсь, не китайскую? — Она прошла в гостиную, оглядываясь, будто оценивала стоимость обоев.
— Немецкую, — отрезала Катя, стоя в дверях кухни. Не приглашая пройти.
— А-а… Ну, лучше бы, конечно, японскую. Они надежнее. Но ты у нас девочка с характером. Наверное, скидку хорошую сделали, да? Дима сказал, ты теперь на высокой позиции.
— Нет, купила за полную. Своими деньгами. Наличкой. Которые копила три года.
— Ага… — Елена Петровна осмотрелась, как будто в доме могла внезапно выскочить еще одна машина. — Слушай, у нас тут ситуация… Я хотела бы, чтобы ты подумала: может, продашь пока? Мы бы потом выкупили. У нас долги перед банком. Ну, Димка же тебе рассказывал…
— Димка рассказывал, что он ищет работу уже год, — Екатерина поставила чашку на стол, звук был громким, как выстрел. — Ты знаешь, что он ни разу не оплатил коммуналку за весь этот год? Даже свет.
— А ты у нас кто? Начальница? Упрекать в каждую копейку? Он же мужчина, а не бухгалтер. У него душа широкая, ему трудно эти цифры.
— Он мужчина? — Катя смеялась, но слезы стояли в глазах. — Тогда пусть соберёт свои трусы, консоль и маму — и съедет к тебе. И займётся делом. Потому что я — не банк, не нянька и не спонсор. Я женщина, которая устала тащить на себе двух взрослых детей.
— Ты неблагодарная, — тихо сказала Елена Петровна, и лицо её стало каменным. — Мы тебя в семью приняли. Любили.
— Любили? Меня любили за квартиру. За машину. За возможность не работать. Это не любовь, мам. Это паразитизм.
В тот вечер Дмитрий ушёл. Сначала грозился, хлопал дверцами шкафа, собирал вещи с надутым лицом, как ребёнок, у которого отобрали мороженое.
— Ты пожалеешь, Катя! — кричал он из прихожей. — Ты одна не справишься! Тебе нужен мужчина!
— Мне нужен партнер, Дима! А не пассажир!
Потом тихо взял зубную щётку и ноутбук и ушёл. Без крика, без прощания. Просто исчез. Щелчок замка прозвучал как финальный аккорд.
На следующее утро Елена Петровна стояла у дверей. С маленьким чемоданом и мёртвыми глазами.
— Я останусь у тебя на пару дней. Мы с Димой поссорились. А ты всё равно одна, — проговорила она без тени стеснения, переступая порог. — Он меня выгнал. Сказал, я тебе мешаю. Ну вот, я и пришла мешать официально.
— Да вы что, как тараканы. Одного вытравишь — другой лезет, — прошептала Екатерина, закрывая дверь. — Мама, уходи. Пожалуйста. Я вызову полицию.
— Вызывай. Пусть люди посмотрят, как ты мать мужа выгоняешь на улицу. У меня давление. Я умру здесь, и это будет на твоей совести.
— Твоя смерть будет на твоей совести. И на его. Но не на моей.
— Ты жестокая. Как твой отец.
— Мой отец научил меня стоять на ногах. А твой сын научил меня падать. Уходи.
— Не уйду.
Теперь начинается самое интересное, подумала она, стоя у зеркала, сжимая в пальцах ключи от машины и ощущая впервые за долгое время — настоящую тишину. Хрустальную. Живую. Свою. Но это было только в голове. В реальности война продолжалась.
Следующие дни превратились в партизанскую войну. Екатерина приходила с работы, а дома менялась расстановка вещей.
— Ты не видела бежевое платье? С поясом? — спросила Катя однажды вечером, заглядывая в комнату, где Елена Петровна раскладывала свои крема на Катином комоде.
— Какое бежевое? А-а… Это которое с V-образным вырезом? — Елена Петровна не обернулась, продолжая вытирать лицо полотенцем. — Оно такое вызывающее, я его в химчистку отнесла.
— Без спроса? — Катя почувствовала, как кровь приливает к лицу.
— Ну ты ж не носишь. Висит, пылится. А я вот носила бы. Если бы не внуков нянчила. Вон, Надьке моей подруге — она у нас стройная, кстати — как раз будет, если что. А ты всё на работу да на работу… Кому ты там нужна такая нарядная?
— Это платье стоило ползарплаты. Из Милана. — Екатерина села прямо на пол, чтобы не завизжать. — Почему я вообще это всё терплю?
— Потому что ты добрая. В глубине души. — Елена Петровна наконец повернулась. — Ладно, верну. Если Надьке не подойдет.
— Верни сейчас.
— Завтра. Химчистка закрыта.
На следующий день из шкафа исчезло ещё половина вещей. Не всех, но самых лучших. К вечеру Дмитрий объявился. По видеозвонку.
— Ну ты чего маму выгнала? — начал он без предисловий, лицо его было на экране крупным и неприятным. — Она мне плакала тут в трубку, как побитый пудель. Тебе не стыдно? Старый человек, а ты её гоняешь.
— Стыдно должно быть тебе. За то, что она теперь у меня живёт, как на своём, — отрезала Екатерина, держа телефон на расстоянии вытянутой руки. — А ты где? На новой квартире? У любовницы?
— У друзей пока. Думаю, что дальше. Деньги нужны. Ты ж понимаешь, не могу без дохода оставаться. Дай взаймы немного. Пока ищу вариант.
— А как же мама? Пусть даёт. Она же у меня теперь как родственница. Живет бесплатно, ест мою еду, носит мою одежду.
— Мамина пенсия — это не шутки. Ей лекарства нужны. А у тебя, я смотрю, всё есть. Машина, квартира, работа. Ну поделись, чё ты как змея. Мы ж семья были.
— Были. Подчеркни жирным. И с подзаголовком: «использование имущества в корыстных целях». Дима, хватит. Денег не будет. Маму забирай.
— Не заберу. Она сама решила.
— Тогда я решаю за неё.
Он отключился, но через час на телефон Кати пришло СМС: «Надо бы делить имущество. Машина и квартира — это же совместно нажитое. Давай по-честному».
Екатерина смотрела на экран, как на мину замедленного действия. Потом рассмеялась. Хрипло, зло, по-бабьи.
— Совместно нажитое? Господи, он в «Госуслугах» пароль забывает каждые два месяца. Какое нажитое? — проговорила она вслух, и эхо ответило ей из пустой комнаты.
Через три дня к её подъезду подъехала фура. Грузовик, настоящий, с логотипом транспортной компании.
— Это что?! — закричала она, выбегая на улицу, увидев, как двое грузчиков выносят старый комод. Её комод.
— Это твоя свекровь решила перевезти вещи, — сообщил охранник, улыбаясь так, будто за хорошее зрелище можно и смену переработать. — Документов нет, но она сказала, что хозяева в курсе.
Катя метнулась к фуре, преграждая путь.
— Эй! Стоять! Кто вас нанял?
— Женщина вон та, — кивнул один из грузчиков на Елену Петровну, которая стояла у подъезда, скрестив руки на груди, и уже раздавала команды, жестикулируя, как дирижёр оркестра. — Сказала, что часть мебели её, она временно передала сыну, а теперь хочет обратно. Мы не разбираемся, нам платят.
— Эта мебель стоила сто тысяч. Я её сама заказывала. По моему проекту. — Катя тряслась от злости.
— Женщина, я не юрист, — пожал плечами грузчик, опуская комод на асфальт с глухим стуком. — Мне — назвали адрес, мы приехали. Вы разбирайтесь между собой.
Катя подошла к свекрови вплотную. В глазах у неё потемнело.
— Ты серьёзно решила вынести из моего дома мебель? Мою мебель? Ты в своем уме?
— А что? Дмитрий тут жил. Значит, часть его. А если его — значит и моя. У нас всё общее. У нас родственные узы. В отличие от тебя. Ты нам чужая. Кровь не вода.
— Да ты с ума сошла! — взвизгнула Катя, и прохожие обернулись. — Это моя квартира! Моя собственность!
— А ты мне по наследству должна, раз моего сына бросила! — крикнула Елена Петровна, и в этом крике была вся её боль, вся её неудавшаяся жизнь, вся её зависть. — Он же тебя любил! А ты его высушила!
— Он меня высасывал! — Катя дернула за ящик комода, который грузчики уже приготовились нести.
В этот момент ящик рухнул. Громко. С треском. Рассыпались бумаги, чеки, личные фото. Все — Катины. Старые фотографии, документы на квартиру, чеки из магазинов.
Она молча опустилась на корточки, начала собирать фото. Подняла одно. Лицо десятилетней себя. На обороте — почерк отца, твердый, уверенный: «Для Кати, которая всегда добьётся своего».
Катя выпрямилась. В руке она сжимала фотографию.
— Всё. Уходи, — сказала она тихо, но твёрдо. Голос её изменился, стал ниже, взрослее. — Через двадцать минут, если не покинешь квартиру и не отменишь вывоз мебели, вызову полицию. С заявлением о вторжении, краже имущества и самоуправстве. У тебя будет судимость. Дима тоже будет проходить свидетелем. Хочешь, чтобы у сына была судимая мать?
— Да ты не посмеешь! Я мать твоего мужа!
— Уже бывшего. Мы же договорились — «всё по-честному». По закону. Хочешь закона? Получишь закон.
Елена Петровна побледнела. Она посмотрела на грузчиков, на полицию, которая уже вызывала соседка, на Катю. В её глазах мелькнул страх. Настоящий, животный страх перед системой, которую она всю жизнь пыталась обмануть.
— Ладно, — прошипела она. — Забирайте свои тряпки.
Через сорок минут свекровь уехала. Без комода, но с коробкой, в которой, как выяснилось, была Екатеринина любимая кожаная куртка, набор бокалов и… ноутбук Дмитрия, который он забыл полгода назад.
Катя сидела на полу. С бокалом вина. И курткой в руках. Пахло чужими духами и пылью.
Собственно, движимое имущество — это ведь не только мебель. Это нервы. Терпение. Любовь, в конце концов. И если всё это сдвинулось с места — значит, уже не вернуть.
Телефон пикнул.
Новое СМС. От Дмитрия: «Ты думаешь, всё так закончится? Юристы уже работают».
Она допила вино, встала, выключила свет и ответила: «Нет. Это только начинается».
Суббота началась подозрительно спокойно.
Ни звонков. Ни сообщений. Ни запаха жареной печени. Только солнце в окно, горячий кофе и незнакомое ощущение покоя. Екатерина даже успела подумать: «Неужели всё? Отпустили?», но знала, что чудес не бывает.
Но не прошло и трёх часов, как в дверь позвонили. Резко, настойчиво.
— Кто там? — спросила она, не открывая, глядя в глазок.
— Открой, это Дима, — голос за дверью был тот самый. Слегка надтреснутый, будто он снова не выспался. А он, как Екатерина помнила, вечно был «уставшим» даже от чашки чая.
— Я тебя не ждала. Уходи.
— А я и не спрашивал. Есть разговор. Важный.
Она всё же открыла. Цепочку не сняла. Дмитрий стоял с двумя пакетами. В одном — явно бутылка, во втором — папка с документами. Опасное комбо.
— Я хочу всё уладить, — сказал он, пытаясь протолкнуть ногу в проем.
— Уладить? — Екатерина придержала дверь. — Дим, уладить можно прическу. Или ужин. А ты с мамой устроили рейдерский захват. Мне мебелью по чувствам прошлись. А ты всё: «уладить».
— Пусти, Катя. Холодно.
— Мне тоже было холодно, когда вы мою жизнь разваливали. — Она всё же сняла цепочку. — Заходи. Но быстро.
Он сел на тот же стул, где сидел вчера, позавчера, год назад. Разложил бумаги.
— Это документы от юриста. Я подал на раздел совместно нажитого. Квартира и машина. Нам с мамой полагается половина.
— Нам? — переспросила Катя, наливая себе воды. — Ты с ней теперь юридическое лицо? ОАО «Живём на чужом»?
Он проигнорировал сарказм, лицо его было серьезным, деловым.
— Всё по закону. Я в браке был, значит имею право. Ты думаешь, мы просто так уйдём? Полгода мы жили здесь. Это время считается.
— Вы жили здесь на мои деньги. На еду, на коммуналку, на одежду. Есть чеки. Есть выписки. Я могу подать встречный иск о взыскании средств на содержание. Хочешь?
— Я не хочу вражды, Катя. — Он посмотрел ей в глаза, и в этом взгляде была мольба. — Мы можем договориться. Отступи. Отдай машину. Или квартиру. Нам всё равно жить негде. Мама…
— Не продолжай, — перебила она. — Мама не инвалид. Мама — махровый манипулятор. А ты… ты её продолжение. Только без юбки. Я устала быть вашей инвестицией. Я не банк.
Она пошла к шкафу, достала толстую папку. Шуршание бумаги в тишине квартиры звучало как приговор.
— Вот тебе договор купли-продажи на квартиру. Я её купила ДО брака. Вот свидетельство о праве собственности. Дата видишь? За год до нашей свадьбы.
Он молчал, водя пальцем по столу.
— Вот техпаспорт машины. Куплена на мои личные средства, которые пришли на счёт после продажи бизнеса. Который, кстати, ты посмеялся и назвал «бабским хобби». Помнишь? Ты сказал: «Куда тебе, сиди дома, вари борщ».
— Я не это имел в виду… — пробормотал он.
— А теперь, внимание, — она достала ещё один документ. Бумага была плотной, с печатью. — Вот заключение нотариуса. О завещании. Мой отец оставил мне недвижимость. И знаешь что? Он туда вписал особую пометку: «Ни одному мужу, даже бывшему, ничего не достанется. Умела выбирать женщин — умей от них уходить с пустыми руками».
— Это… незаконно, — промямлил он, но уверенности в голосе не было.
— Это — воля покойного. А воля покойного в этой стране, увы, крепче твоей жажды халявы. Плюс брачный договор. Ты помнишь, что мы подписывали перед ЗАГСом? Ты сказал: «Формальность». Вот эта формальность сейчас стоит тебе квартиры.
Он вскочил. У него тряслись руки. Бумаги посыпались на пол.
— Мы же семья были, Катя. Ты думаешь, всё так просто? Суд разберётся. Я добьюсь. Я найму лучшего адвоката.
— Добейся. Только знай: я наняла адвоката. Фамилия не скажу, но он стоит дороже, чем вся твоя жизнь. А ещё — подала заявление на вас с мамой. За самоуправство, порчу имущества и незаконное проникновение в частное жилище. У тебя будет запись. Ты ни на одну нормальную работу не устроишься.
— Ты сумасшедшая, — выдохнул он, отступая к двери. — Ты меня уничтожишь.
— Нет. Я наконец-то здоровая. Первый раз за много лет. Я удаляю опухоль. Понимаешь? Опухоль.
Он стоял, будто не знал, уходить или кинуться на неё. В нём боролось желание ударить и страх получить сдачи.
— Уходи, Дима, — тихо сказала она. — Сейчас. Без сцены. По-хорошему. Пока ещё не поздно. Пока я не передумала и не вызвала тех, кто уже ждет внизу.
— Ты одна останешься, Катя, — злобно прошипел он, открывая дверь. — Никому не нужна. Карьера — да. Деньги — да. А душа? Сдохнешь с бокалом вина и кошкой. Старой девой.
Она подошла к нему вплотную. В упор.
— Лучше с бокалом, чем с тобой. А кошка — хотя бы не предаёт. И не просит гараж.
Он хлопнул дверью. Звук был финальным.
Прошла неделя. Екатерина вернулась домой после поздней встречи с нотариусом. Закрепляла позиции. На кухонном столе лежал конверт. Почта России. На нём — аккуратный почерк, который она узнала бы из тысячи.
«Катюша. Прости, если сможешь. Мама».
Внутри было завещание. И документы на квартиру.
Елена Петровна, как оказалось, получила в наследство от своей сестры «двушку» в Калуге. Старую, деревянную, но свою. И… переписала её на Екатерину. Без условий. Без права возврата.
— О как, — сказала Катя вслух, проводя пальцем по гербовой печати. — Видать, у бабки что-то щёлкнуло. Или адвокатское письмо дошло.
На дне конверта была записка. Рукописная, дрожащим почерком.
«Я тебя не любила. Ты мне мешала. Ты была слишком сильная для моего Димы. Он слабый. Я его испортила. Но ты была права. Мой сын — трус. Ты — человек. А это — награда за выдержку. Спасибо за всё. Не звони. Уезжаю на юг. Буду умирать красиво. Там, где тепло. Диме не говори. Пусть думает, что я пропала. Так лучше для него».
Катя долго сидела, глядя в пустоту. За окном шумел город, жили своей жизнью люди, страдали, любили, обманывали. А здесь, на кухне, лежала цена её свободы. Квартира в Калуге. Извинение, которого не было вслух. Признание поражения.
Потом она взяла бокал вина, вышла на балкон, подставила лицо солнцу. Ветер трепал волосы. Впервые за долгое время — рассмеялась. Не зло, не нервно. Просто легко.
— Ну хоть кто-то уехал красиво, — сказала она воздуху.
Внутри квартиры было тихо. Но это была не та тишина, что давит. Это была тишина покоя. Она вернулась в комнату, взяла телефон. Набрала номер Светки.
— Алло? — голос подруги был сонным.
— Свет, ты не поверишь. — Катя улыбалась, и голос звучал иначе. — Всё кончено.
— Кто кончил? Дима?
— Дима, мама, война. Всё. У меня есть квартира в Калуге.
— Тебя ограбили?
— Нет. Мне заплатили отступные. За мои нервы.
— Ничего себе тарифы. — Светка засмеялась. — Ну что, отмечать будем?
— Будем. Только без гаражей. И без советов. Просто вино. И тишина.
— Договорились.
Катя положила трубку. Посмотрела на документы. Потом аккуратно сложила их в ящик стола. Закрыла. Ключ повернулся с мягким щелчком.
Она подошла к зеркалу в прихожей. Посмотрела на себя. Глаза были уставшие, но ясные.
— Всё, — сказала она своему отражению. — Теперь только я.
И это было самое главное слово в её жизни за последние пять лет. «Я». Не «мы», не «семья», не «должна». Просто «Я».
