– Мам, ну какой огород, у нас билеты через четыре дня!
Серёжа стоял у окна, телефон прижат к уху, спина ссутулилась. Он всегда сутулился, когда разговаривал с матерью. Как будто пытался стать меньше. Незаметнее. Чтобы ей было удобнее его нести – хоть ему и сорок три.
Я сидела на диване и слушала. Не первый раз. Даже не пятый.
– Мам, там же соседи могут помочь. Ну попроси кого-нибудь. Мам. Мам, ну не плачь.
Вот оно. «Не плачь». Три слога, после которых всё уже решено. Когда Зинаида Васильевна начинала плакать, Серёжа переставал быть моим мужем и становился её сыном. Полностью, безоговорочно, с потрохами.
Он положил трубку. Потёр переносицу. Повернулся ко мне.
– Наташ, тут такое дело.
– Огород, – сказала я.
– Откуда ты знаешь?
– Серёж. Каждый раз огород. Или забор. Или крыша. Или колодец. Или спина. Каждый. Раз.
Мы были женаты семь лет. Семь. И за эти семь лет я пять раз паковала чемоданы, покупала крем от загара, выбирала купальник – и пять раз убирала всё обратно в шкаф.
Первый раз – крыша. Мы собирались в Турцию, всё включено, отель на берегу, я нашла по скидке. Сорок восемь тысяч на двоих. Невозвратные. За четыре дня до вылета – звонок. «Серёженька, крыша течёт. Протекло прямо на диван. Я не могу одна. Приезжай».
Он приехал. Я тоже. Крыша – две доски прогнили, Серёжа поменял за полдня. Диван был сухой. Я проверила – никаких следов. Может, капнуло разок. Может, показалось.
Сорок восемь тысяч сгорели. Он тёр переносицу.
– В следующий раз точно поедем, – сказал он. – Обещаю.
Я поверила. Потому что хотела верить.
Следующей весной – картошка. «Серёженька, картошку сажать некому. Я одна не справлюсь. Спина». Билеты в Черногорию – шестьдесят две тысячи. Сгорели. Мы поехали сажать картошку. Шесть соток. Два дня. На обратной дороге – двести восемьдесят километров в пробке, Серёжа за рулём, я рядом, с грязью под ногтями и огуречной рассадой на заднем сиденье, потому что «возьми, Наташенька, у тебя же балкон солнечный».
Я молчала. И считала.
– Кость, в следующий раз – без вариантов. Я серьёзно.
Его звали Серёжа. Но к третьему сорванному отпуску мне уже было всё равно, как его зовут.
Третий год. Забор.
«Серёженька, забор падает. Прямо на соседский участок кренится. Если не починить – придавит Тамару Фёдоровну, она же там грядки копает. Судиться будут».
Я посмотрела на Серёжу.
– Забор, – сказал он и потёр переносицу.
Мы должны были лететь в Грецию. Я нашла тур за семьдесят тысяч. Отель с видом на море, балкон, завтраки. Копила три месяца. Отказалась от новых сапог, от курсов английского, от похода к стоматологу – зуб потерпит, отпуск важнее.
Зуб потерпел. Отпуск – нет.
Мы поехали чинить забор. Забор оказался крепким. Покосился – чуть-чуть, на ладонь. Серёжа подпёр его бруском, прибил две доски. Сорок минут работы.
Семьдесят тысяч. Сорок минут.
А потом, пока Серёжа пил чай с мамой на веранде, я пошла на участок – просто пройтись. И столкнулась с соседкой, той самой Тамарой Фёдоровной, которую якобы мог «придавить» забор.
– А, Наташенька! – обрадовалась та. – Давно не виделись. А Зинаида-то ваша – боевая! Утром сегодня три грядки вскопала, я из окна видела. Прямо с шести утра, с лопатой. Я ей говорю – Зина, ты ж сына ждёшь, зачем сама? А она – ну, размяться надо, пока Серёженька едет.
Три грядки. С шести утра. Сама. Лопатой. Та самая спина, которая «не позволяет».
Я вернулась в дом. Серёжа ел пирожки с капустой. Зинаида Васильевна подкладывала ему третий.
– Зинаида Васильевна, – сказала я. – А Тамара Фёдоровна говорит, вы утром сами три грядки вскопали. Со спиной-то. Которая не позволяет.
Тишина. Пирожок в руке Серёжи замер на полпути ко рту.
Зинаида Васильевна сморгнула. Потом губы задрожали. Потом – слёзы. Настоящие, крупные, по щекам.
– Я старая больная женщина, – сказала она. – Мне что, уже и грядку нельзя? Я через силу. Через боль. А ты меня – обвиняешь?
Серёжа поставил пирожок. Посмотрел на меня. Не на мать – на меня. С укором. Как будто это я тут виновата. Как будто это мои семьдесят тысяч не сгорели.
– Зачем ты маму обидела? – сказал он тихо.
Я не стала отвечать. Вышла на крыльцо. Постояла. Воздух на даче был свежий, пахло землёй и смородиной. Красиво. Если бы не то, что я стояла тут вместо греческого балкона с видом на Эгейское море.
В машине молчали все двести восемьдесят километров.
Дома я достала тетрадку. Ту самую, куда записывала. Три сорванных отпуска. Сто восемьдесят тысяч сгоревших денег. Плюс бензин до дачи – каждые выходные, с апреля по октябрь. Двадцать восемь поездок за сезон. Двести восемьдесят километров туда-обратно. Семь тысяч рублей только на бензин в месяц. Семь месяцев в году. Сорок девять тысяч – на то, чтобы ездить копать чужой огород.
Позвонила Оле.
– Оль, скажи мне честно. Я ненормальная?
– Ненормальная – это семь лет копать его маме огород вместо отпуска. Вот это ненормально.
– Пять сорванных поездок за семь лет.
– Пять?! Наташ, это же. Это система. Она тебя проверяет. Каждый раз – слетишь или стерпишь.
– А я терплю.
– Вот именно.
Я убрала тетрадку. Оля была права. Это не случайность. Пять из семи – это статистика. Каждый раз – за три-пять дней до вылета. Каждый раз – «срочно». Каждый раз – слёзы. И каждый раз Серёжа сутулился и тёр переносицу.
Четвёртый и пятый отпуска не стоит описывать подробно. Четвёртый – колодец. «Вода мутная, пить невозможно, отравлюсь». Мы приехали – вода нормальная. Серёжа всё равно прочистил. Билеты в Испанию – восемьдесят тысяч.
Пятый – снова спина. «Не встаю с кровати. Одна. Помру тут, никто не узнает». Примчались. Зинаида Васильевна встретила нас во дворе в резиновых сапогах с граблями. «Вот только что полегчало, Серёженька, ты прямо как скорая помощь».
Двести восемьдесят тысяч. Потом ещё бронь отеля, которую не вернули. Ещё сорок. Итого за семь лет – триста двадцать тысяч рублей, выброшенных в мамин огород.
Серёжа каждый раз говорил одно и то же. Тёр переносицу и произносил: «В следующий раз точно поедем. Обещаю».
Пять раз. Одна и та же фраза. Как запись на автоответчике.
Шестой отпуск. Кипр.
Я нашла горящий тур. Восемьдесят девять тысяч на двоих. Вылет через десять дней. Отель четыре звезды, бассейн, до моря триста метров.
Купила. Показала Серёже. Он обрадовался – по-настоящему. Обнял. Полез в интернет – смотреть пляжи, рестораны, маршруты.
– Вот тут можно катер арендовать, – говорил он, тыча в экран. – А тут – рыбалка морская. Марлин, тунец!
Три дня мы планировали. Я купила новый купальник – бирюзовый, с открытой спиной. Крем SPF 50. Лёгкое платье для вечера. Серёжа достал шорты, которые не носил три года.
На пятый день до вылета – звонок.
Серёжа стоял у окна. Сутулился.
– Мам, ну какой огород, у нас билеты через четыре дня!
Я слушала и чувствовала, как внутри что-то стало твердеть. Не щёлкнуло, не сломалось – затвердело. Как цемент, который наконец схватился.
Он положил трубку.
– Наташ, тут такое дело.
– Огород.
– Картошку надо. Она одна не может. Спина.
– Серёж, Тамара Фёдоровна говорила, что твоя мама каждое утро с лопатой на участке. Своими глазами видела.
– Ну то грядки, а то картошка. Картошка – тяжело. Там соток пять под неё.
– А мы? Мы – что?
Он потёр переносицу.
– В следующий раз точно поедем.
В следующий раз. Шестой «следующий раз». Как автоответчик. Я стояла и слушала эту запись, и цемент внутри становился всё твёрже.
– Серёж, – сказала я. – Билеты невозвратные.
– Ну, может, частично вернут. Позвони.
– Не позвоню.
Он моргнул.
– Почему?
– Потому что я лечу.
Тишина. Серёжа отлепился от окна.
– В смысле – летишь?
– В прямом. На Кипр. Через четыре дня. Как и планировали.
– А я?
Я сложила руки на груди. Спокойно. Без крика.
– А ты – в огород. К маме. Картошку сажать. Как всегда.
– Наташ, ты серьёзно?
– Пять отпусков, Серёжа. Пять. Турция – крыша. Черногория – картошка. Греция – забор. Испания – колодец. Египет – спина. Триста двадцать тысяч рублей сгорело. Триста двадцать. Я считала. Ты каждый раз говоришь «в следующий раз точно». Вот он – следующий раз. Я лечу.
– Одна?!
– Одна.
Он стоял и смотрел на меня. Потом – обида. Потом – злость. Потом – снова переносица.
– Это нечестно, – сказал он.
– Нечестно – это когда жена семь лет мечтает об отпуске, а вместо моря получает грядки. Вот это нечестно.
– Мама расстроится.
– Мама расстроится, если ты не приедешь. А я расстраиваюсь каждый год. Только мне ты «в следующий раз», а ей – бегом через двести восемьдесят километров.
Он ушёл в спальню. Хлопнул дверью. Я осталась стоять.
Руки не дрожали. Первый раз за семь лет – не дрожали.
Позвонила Оле.
– Оль, я лечу на Кипр. Одна.
– Билет на двоих?
– На двоих. Он не летит.
– Огород?
– Огород.
Оля помолчала.
– Наташ, он тебе это припомнит.
– Пусть. А я припомню ему пять чемоданов, которые собирала и разбирала обратно. И триста двадцать тысяч.
– А свекровь?
– Свекровь получит сына с лопатой. Как хотела.
Оля хмыкнула.
– Ладно. Фото присылай.
Четыре дня мы не разговаривали. Серёжа ходил мрачный, спал в зале. Утром уезжал на работу, вечером молча ел и уходил к себе. Ни разу не сказал «давай всё-таки вместе». Ни разу.
В день вылета я встала в пять утра. Чемодан стоял у двери – собранный, лёгкий. Бирюзовый купальник, крем, платье. Паспорт. Такси через сорок минут.
Серёжа вышел из зала. Мятая футболка, помятое лицо. Посмотрел на чемодан.
– Правда летишь?
– Правда.
Он тёр переносицу долго. Потом сказал:
– Я маме обещал.
– А мне ты обещал пять раз. И пять раз не сдержал.
Такси приехало. Я взяла чемодан. У двери обернулась.
– Хорошего урожая, Серёж.
И вышла.
Кипр был именно таким, каким я представляла шесть лет. Море – бирюзовое, тёплое, солёное. Песок – белый, мелкий. Отель – чистый, с балконом, с видом на залив.
Первый день я просто лежала на пляже. Не думала. Не считала. Не планировала. Просто лежала, и солнце грело кожу, и волны шумели, и никто не звонил.
На второй день я сфотографировалась. Пляж, море, коктейль с зонтиком. Загар уже лёг – оливковая кожа схватывает за час. Я выглядела отдохнувшей. Впервые за семь лет.
Открыла мессенджер. Написала Серёже: «Хорошего урожая, любимый!» И прикрепила фото.
Он прочитал через две минуты. Не ответил.
Я убрала телефон и пошла в море. Вода была тридцать градусов. Я плыла и думала: может, зря фото? Может, это уже перебор? Он там копает, потный, уставший, а я ему – коктейль с зонтиком.
А потом вспомнила, как стояла с огуречной рассадой на заднем сиденье. С грязью под ногтями. После шестисоток. Вместо Черногории.
И перестала думать.
Вечером от Серёжи пришло сообщение. Одно слово: «Красиво».
На третий день – ещё одно: «Мама спрашивает, когда вернёшься».
Я ответила: «Через восемь дней».
Он написал: «Мы огород закончили. За два дня управились».
За два дня. Вдвоём с мамой, у которой «спина не позволяет». Два дня – вместо моря, вместо отпуска, вместо нормальной жизни.
Я не ответила. Пошла ужинать. Заказала рыбу, вино, десерт. Сидела на террасе, смотрела на закат. Одна. За столом было тихо. Никто не звонил маме. Никто не сутулился.
На пятый день Серёжа позвонил. Голос глухой.
– Наташ. Мне плохо без тебя.
– Мне тоже было плохо. Пять раз. Каждый раз, когда я разбирала чемодан.
Он помолчал.
– Это нечестно, – повторил он. – Ты мне фото прислала – с пляжа. Я в тот момент картошку сажал. На коленях. В грязи.
– А я пять раз стояла на коленях. На твоих маминых грядках. Вместо пляжа. Разница только в том, что я тебе фото не присылала.
Он не нашёл что ответить. Я положила трубку.
Остаток отпуска прошёл спокойно. Я загорела, отоспалась, съела столько свежих фруктов, сколько не ела за все семь лет. Гуляла по набережной вечерами, слушала музыку из баров, один раз сходила на экскурсию в монастырь в горах.
Восемь дней без грядок. Без забора. Без колодца. Без маминых слёз по телефону.
Восемь дней, когда я была – собой.
Прошло три недели. Серёжа встретил в аэропорту. Молчал всю дорогу – сорок минут в машине без единого слова. Смотрел на дорогу, руки на руле.
Дома было чисто. Непривычно чисто – он, видимо, убирал. В холодильнике пусто. На подоконнике – та самая огуречная рассада, которую свекровь дала три года назад. Засохла.
Серёжа поставил чемодан в коридоре, прошёл мимо, остановился.
– Наташ.
Я обернулась.
– Ты мне это фото никогда не простишь, – сказал он. Не спросил. Сказал. Как факт.
Я стояла и думала: а мне – пять сорванных отпусков? А мне – «в следующий раз точно»? А мне – триста двадцать тысяч рублей, закопанных в его мамин огород?
Не сказала этого вслух. Просто прошла на кухню. Поставила чайник.
Он спит в зале. Уже третью неделю. Разговаривает коротко, по делу. «Ужин готов?» «Я уехал». «Буду поздно».
Зинаида Васильевна не звонит. Впервые за семь лет – ни одного звонка. Наверное, тоже обиделась. Или Серёжа попросил не звонить. Не знаю.
Загар ещё держится. Каждое утро смотрю в зеркало – и вижу Кипр. Море, песок, закат на террасе.
А рядом, на полке в ванной, стоит баночка крема SPF 50. Почти полная. Я её не убираю. Пусть стоит.
Иногда думаю: может, зря я отправила то фото? «Хорошего урожая, любимый» – с коктейлем и зонтиком, пока он на коленях в грязи. Может, это было жестоко. Может, надо было просто улететь – без издёвки, без подколки.
А потом вспоминаю пять чемоданов. Пять комплектов купальников, которые я так и не надела. Пять «следующих разов», которые не наступили.
И не знаю.
