Удар пришёлся по левой щеке. Перстень – печатка с буквой «Г», которую он носил с двадцати лет – рассёк кожу у скулы. Тонкая полоска, потом жар, потом кровь.
Тридцать четыре человека смотрели на меня.
Но это было потом. А началось за три недели до юбилея.
– Матери семьдесят, – сказал Геннадий. Он сидел на диване, телефон в руке, ноги на журнальном столике. – Надо банкет. Нормальный. Ресторан, живая музыка, человек сорок.
Я стояла у гладильной доски. Его рубашка – белая, под запонки. Он их носил на работу, хотя работу менял каждые полтора года. За девять лет нашего брака – шесть мест. Последнее – менеджер в автосалоне. Зарплата плавала от месяца к месяцу, как поплавок на ветру.
– Хорошо, – сказала я. – Сколько ты выделяешь?
Он не поднял глаз от экрана.
– Ир, ну ты же понимаешь. У меня сейчас период. Машины не продаются.
Период. У него всегда был период. Девять лет – один сплошной период, в котором машины не продаются, клиенты не звонят, премию задержали, аванс ушёл на бензин.
– То есть всё я, – сказала я.
– Ну не всё. Я организую. Обзвоню родню. Тосты скажу.
Тосты скажет. За мои деньги.
Я работаю бухгалтером в строительной фирме. Стабильно, без скачков. Каждый пятнадцатый – зарплата. Каждый тридцатый – аванс. Квартиру, в которой мы живём, я купила за два года до свадьбы. Своя. Целиком. Без ипотеки – помогли родители, я добавила накопления. Оформлена на меня. Геннадий прописан, но в собственности не значится.
Это он старался не вспоминать. И мне не давал.
Я посчитала. Ресторан – сорок пять тысяч. Музыканты – пятнадцать. Торт – семь. Цветы, оформление, приглашения – двадцать. Итого – восемьдесят семь тысяч.
Из моих.
– Хотя бы скажи ей, что это от нас обоих, – попросила я.
– Конечно, – он наконец оторвался от телефона. – Мать будет рада.
Мать будет рада. А мне – счёт в конце.
Шесть дней рождения Валентины Сергеевны я оплатила из своего кармана. Шесть лет подряд. Первые три – скромные, дома, тысяч по десять-пятнадцать на продукты и подарок. Потом Геннадий решил, что «мать заслуживает размах». Размах стоил всё дороже. А Геннадий вкладывал всё меньше.
Мне сорок один год. За девять лет брака я ни разу не получила от мужа подарок, который стоил бы больше трёх тысяч рублей. Но юбилей его матери – восемьдесят семь тысяч. Из моих.
Я поставила утюг, сложила рубашку и повесила на плечики. Ровно. Без складок. Как он любит.
Через два часа позвонила Валентина.
– Ирочка, – голос у свекрови был масленый, как блин на Масленицу. Так она говорила только когда ей что-то было нужно. – Я тут подумала про меню. Убери эту твою курицу. Поставь сёмгу. И салат с крабами вместо оливье. Оливье – это для нищих.
Я сидела в машине на парковке у ресторана. Только что внесла предоплату – половину суммы. Сорок три тысячи пятьсот рублей. Наличными.
– Валентина Сергеевна, сёмга на сорок человек – это ещё двенадцать тысяч сверху.
– Ну и что? Мне семьдесят лет один раз в жизни.
– Бюджет ограничен.
– Какой бюджет? Генечка сказал – всё будет по высшему классу.
Генечка. Который за «высший класс» не заплатил ни копейки.
– Валентина Сергеевна, – сказала я. – Бюджет – мой. Значит, меню решаю я.
Пауза. Три секунды. Я считала.
– Ты мне указываешь? – тихо. Опасно тихо.
– Я говорю, как есть.
– Я поговорю с Генечкой.
Она поговорила. В тот же вечер Геннадий пришёл домой и швырнул ключи на тумбочку так, что они проехали по лаку и оставили царапину.
– Мать плачет, – сказал он. – Из-за тебя.
– Из-за сёмги.
– Ира, не начинай.
– Я заплатила сорок три тысячи сегодня. Предоплата. Из своей зарплаты. Не из твоей. Поэтому я решаю, будет сёмга или нет.
Он стоял в коридоре, руки в карманах. Челюсть вперёд – я знала этот признак.
– На юбилее, – он ткнул в меня пальцем, – веди себя прилично. Без этих твоих фокусов.
Фокусы. Он называл фокусами то, что я говорила правду.
Я ничего не ответила. Пошла на кухню. Поставила чайник. Руки были спокойные, а внутри – как перед грозой. Тяжело и душно.
Ещё две недели ушло на организацию. Я заказала зал, обговорила меню (без сёмги), нашла музыкантов, напечатала приглашения, купила шубу – подарок от «нас с Геннадием». Норковая, тёмно-коричневая. Валентина давно хотела. Сорок две тысячи в комиссионном – почти новая, предыдущая хозяйка надела два раза.
Сорок две тысячи. Тоже из моих.
Геннадий в подготовке участвовал дважды: один раз отвёз приглашения братьям, второй – попробовал торт в кондитерской и сказал «нормально».
Нормально. За восемьдесят семь тысяч – «нормально».
Юбилей. Суббота, ресторан «Берёзка» на окраине. Зал на сорок человек, белые скатерти, шарики, растяжка «70 лет – Валентине Сергеевне!». Я приехала за два часа до начала, расставила карточки с именами, проверила рассадку, поговорила с поваром, с музыкантами, с официантами.
Геннадий приехал за двадцать минут. С матерью. Оба нарядные. Валентина – в новом платье, волосы уложены, бусы в три ряда. Она вошла, осмотрела зал и кивнула. Не мне. Залу.
Гости собрались к семи. Тридцать четыре человека. Родня, подруги Валентины, соседи, бывшие коллеги. Шум, смех, музыка. Красиво. Я постаралась.
Первый тост – от Геннадия. Он встал, поднял бокал, заговорил. Красиво, долго. Про детство, про мамины пирожки, про руки, которые его вырастили. Голос дрожал. Гости хлопали. Валентина промокнула глаза салфеткой.
Второй тост – от младшего брата Олега. Короткий, смешной.
Третий – от подруги Нелли. Со слезами.
Потом Валентина сама встала. Тост именинницы. Она благодарила. Сына – за то, что организовал «этот прекрасный вечер». Олега – за цветы. Нелли – за дружбу. Внуков – за рисунки.
Меня она не назвала.
Тридцать четыре человека. Восемьдесят семь тысяч. Три недели подготовки. И моего имени – ни разу.
Я сидела за столом, пальцы сцеплены в замок под скатертью. Геннадий рядом ел салат и не заметил. Или заметил, но ему было всё равно.
Когда Валентина села, я встала. Просто встала. Подняла бокал.
– Валентина Сергеевна, – сказала я. – С юбилеем. Я хочу дополнить Геннадия. Этот вечер организован нашей семьёй. Ресторан, музыканты, оформление. Мне было важно, чтобы всё прошло достойно. За вас.
Коротко. Вежливо. Я не назвала сумму. Просто уточнила – «нашей семьёй». Потому что Геннадий сказал «я организовал», и я не могла это проглотить.
Гости захлопали. Нелли кивнула. Валентина посмотрела на меня и поджала губы.
Я села. Выдохнула.
Геннадий наклонился к моему уху. Улыбка на лице – для гостей. А шёпот – для меня:
– Ты сейчас опозорила мою мать. При всех показала, что она неблагодарная.
– Я сказала правду.
– Ещё одно слово – пожалеешь.
Я промолчала. Музыка заиграла. Гости начали танцевать. Я пошла в туалет, закрыла дверь, упёрлась лбами в зеркало.
Лоб холодный. Зеркало холодное. Хорошо.
Я вернулась через пять минут. Всё было спокойно. Танцы, разговоры. Валентина принимала подарки. Я подумала: обойдётся.
Не обошлось.
В половине десятого Валентина позвала всех к столу – резать торт. Я заказала его специально: три яруса, белый крем, сахарные розы. Семь тысяч. Я помнила каждую цифру.
Торт вынесли. Свечи зажгли. Валентина задула. Все захлопали.
И тут Нелли – подруга, рядом с именинницей – спросила:
– Валечка, а шуба-то от кого? От Генечки?
Валентина улыбнулась:
– От сыночка. Генечка расстарался.
Я сидела через два стула. Слышала каждое слово.
От сыночка. Который не вложил ни рубля.
Я не планировала. Честно – не планировала. Но рот открылся раньше, чем мозг успел остановить:
– Шубу покупала я, – сказала я. Не громко, но за столом уже было тихо – торт резали. – Сорок две тысячи. В комиссионном на Профсоюзной.
Тишина.
Валентина повернулась. Нелли замерла с ножом над тортом. Геннадий – я видела боковым зрением – медленно поставил бокал.
– Что? – сказала Валентина.
– Шуба – мой подарок. Не Геннадия. Он не платил. Как и за этот банкет. Как и за предыдущие шесть дней рождения.
Зал молчал. Тридцать четыре пары глаз. Музыканты перестали играть – наверное, почувствовали.
Геннадий встал. Стул скрипнул по паркету.
– Ира, – тихо. – Закрой рот.
– Я девять лет закрываю.
Он шагнул ко мне. Челюсть вперёд. Рука поднялась.
Пощёчина.
Не толчок. Не шлепок. Полноценный удар открытой ладонью – с размаха, слева направо. Печатка рассекла кожу. Я качнулась, схватилась за край стола, тарелка с тортом поехала.
Звук был такой, будто кто-то хлопнул книгой по столу. Сухой, гулкий. Или мне так показалось, потому что в ушах зазвенело.
На щеке – жар. Потом – мокрое. Кровь. Тонкая полоска от перстня.
Я подняла голову.
Тридцать четыре человека. Ни один не встал. Ни один не сказал ни слова. Нелли прижала руки к щекам. Олег – младший брат – смотрел в пол. Валентина – на сына. И в её лице я не увидела ужаса. Я увидела одобрение.
Она кивнула. Едва заметно. Но я увидела.
Щека горела. Кровь стекала к подбородку. Я чувствовала, как капля набухает и срывается – на белую блузку, на воротник.
И тут в голове стало тихо. Совсем тихо. Как будто кто-то выключил шум. Ни звона, ни музыки, ни голосов. Только моё дыхание и стук крови в скуле.
Я выпрямилась. Вытерла щёку ладонью. Посмотрела на кровь на пальцах. Потом – на Геннадия.
Он уже понял. Я видела – он уже понял, что сделал. Рука, которой бил, висела вдоль тела, и пальцы подрагивали. Но он не извинился. Не мог – тридцать четыре свидетеля, мать за спиной. Извиниться – значит признать.
Я обошла стол. Подошла к стулу, на котором висела упакованная шуба – большой пакет с бантом. Сняла его. Перекинула через руку.
– Это мой подарок, – сказала я. – Я его забираю.
Валентина встала.
– Ты не посмеешь.
– Сорок две тысячи. Чек у меня. Это моя вещь.
Я повернулась к залу. К тридцати четырём парам глаз. К Нелли, которая по-прежнему зажимала рот. К Олегу, который смотрел в пол. К официантам, застывшим у стены.
– Девять лет, – сказала я. – Шесть дней рождения. Этот юбилей стоил восемьдесят семь тысяч рублей. Из моей зарплаты. Бухгалтер, сорок один год. Ни копейки от Геннадия. Ни одного «спасибо» от Валентины Сергеевны. И вот, – я показала на щёку, – вот чем мне отплатили.
Кровь уже подсыхала. Я чувствовала, как кожу стягивает.
Я сняла кольцо. Обручальное, с правой руки. Положила на стол. Рядом с тортом, рядом со свечами, которые ещё дымились.
– Генечка, – сказала я, и голос был ровный, я сама не верила, – домой тебе ехать некуда. Квартира моя. Оформлена до брака. Ты это знаешь.
Он побелел. По-настоящему – цвет ушёл из лица, как будто кто-то стёр.
Я взяла сумочку со стула. Шубу – с руки. Пошла к выходу.
Каблуки стучали по паркету. Больше ни звука.
У двери я услышала за спиной:
– Ира! – его голос. – Ира, подожди!
Шаги. Быстрые. Он почти бежал.
Я вышла на крыльцо ресторана. Февраль, минус восемь. Блузка тонкая, кровь на воротнике замёрзнет. Но мне было жарко. Щека пульсировала.
Он выскочил следом. Без куртки, в одном пиджаке.
– Ира, стой. Ну стой же. Я не хотел. Рука сорвалась.
Рука сорвалась. С перстнем-печаткой, которым он рассёк мне скулу. При тридцати четырёх гостях. На юбилее его матери, который я оплатила.
– Вернись, – сказал он. – Пожалуйста. Мать там в истерике.
– Мать тебе кивнула, когда ты меня ударил. Я видела.
Он замолчал. Значит, тоже видел.
– Ира. Ну давай не здесь, не так. Давай поговорим дома.
– Дома? В моей квартире? В которой ты прописан из милости?
Десять минут. Я потом посчитала. От удара до этого момента – десять минут. Он стоял на крыльце в феврале, в одном пиджаке, и просил вернуться женщину, которую ударил при всей родне.
Я вызвала такси. Машина пришла через четыре минуты. Я села на заднее сиденье, положила шубу рядом. Водитель посмотрел в зеркало на мою щёку и промолчал.
Геннадий стоял на крыльце. В жёлтом свете ресторанных фонарей он выглядел маленьким. Пиджак, перстень, выдвинутая челюсть. Маленький.
Прошёл месяц.
Геннадий живёт у матери. В однушке на «Войковской», где вырос. Звонит каждый вечер. Первую неделю кричал – я предательница, я всё разрушила, я унизила его мать при людях. Вторую неделю затих. Третью – начал присылать фотографии: наши старые снимки, свадьбу, отпуск в Анапе. С подписями: «Помнишь?»
Помню. Помню и перстень. И кивок Валентины.
Валентина передала через Олега, что я «устроила цирк на её празднике». Что шубу она «всё равно не наденет – от такой змеи подарков не надо». Что Геннадий «погорячился, но довела его я».
Шуба висит в моём шкафу. Документы на развод я подала сама.
След от перстня зажил. Осталась тонкая белая полоска на скуле. Я каждое утро вижу её в зеркале. И каждое утро думаю одно и то же.
Может, не надо было трогать шубу? Может, не надо было портить юбилей семидесятилетней женщине? Она ведь – как бы там ни было – свекровь, мать моего мужа. Может, надо было молча встать, молча уйти, молча подать на развод?
А потом трогаю скулу. И думаю: нет.
Но я не знаю. Правда – не знаю.
