– Мам, на часик. Ну на полтора максимум. Мне в одно место надо, с детьми никак.
Алиса стояла в моей прихожей, переминалась с ноги на ногу, и от неё пахло теми самыми духами, которые я ей не дарила и которые стоят как моя пенсия. За её спиной топтались Мирон и Соня. Мирон молча держал свой рюкзачок с машинками, а Соня вцепилась в подол моего халата так, будто её сейчас кто-то отнимать будет.
– Алис, я в магазин собиралась.
– Ну после магазина и заберу. Часа два, ну три. Мам, я тебя умоляю.
Я посмотрела на детей. Мирону шесть, Соне три. Внуки же. Родные. Что я, своих внуков на пару часов не подержу?
– Ладно. Иди.
Она чмокнула меня в щёку, развернулась и вылетела за дверь так быстро, что я даже не успела спросить, во сколько ждать. Замок щёлкнул. Соня тут же заревела. Мирон молча сел на табуретку в коридоре и стал смотреть в пол.
Я тогда не знала, что эти три часа растянутся на сто восемьдесят три дня.
Первый день прошёл как положено. Я сварила макароны с сосисками, потому что больше у меня в холодильнике для детей ничего не нашлось. Соню еле уложила спать – она всё спрашивала, где мама. Мирон ел молча и смотрел в тарелку.
В девять вечера я позвонила Алисе. Гудки.
В десять – гудки.
В одиннадцать – «абонент недоступен».
Я сидела на кухне, пила остывший чай и говорила себе, что у дочки, наверное, телефон сел. Бывает же. Завтра объявится.
Только вот в груди у меня что-то нехорошо посасывало. Я ведь Алису знаю. Это моя дочь. Я её тридцать два года знаю. И я знаю, что когда она говорит «на часик», это может быть и три часа, и пять. Но не сутки. Никогда не сутки.
И вдруг – сутки.
Утром я снова набрала её номер. Снова недоступен. Я отвела Мирона за руку погулять во двор, потому что у меня самой во дворе ни горки, ни песочницы – дом старый. Соню несла на руках, она снова ревела. Она была тяжёлая для меня, килограммов пятнадцать, и у меня к концу прогулки спина гудела так, что хотелось лечь прямо на лавочку. Соседка Лида увидела нас из окна, спустилась.
– Тамар, а это кто у тебя?
– Внуки. Алиска оставила.
– Надолго?
– На пару часов.
Лида посмотрела на меня поверх очков. Лида у нас баба прямая, врать не любит и других тоже не любит, когда ей врут.
– Тамара. На пару часов внуков не привозят с рюкзаком и подушкой.
Я промолчала. Я и сама уже видела, что в Сонином пакете лежит её любимая подушка-зайчик. И две пижамы. И запасные колготки. И бутылочка. Алиса собрала всё это заранее. Заранее.
На третий день я поехала к дочери. У меня были запасные ключи от её квартиры – она сама когда-то дала, на случай если что. Я оставила детей с Лидой и поехала.
В квартире был бардак. Не тот бардак, что бывает у молодой матери двоих детей, а другой – такой, как будто человек собирался спешно. Шкаф наполовину пустой. На столе – пустая бутылка из-под вина и два бокала. Два. Я постояла, посмотрела на эти два бокала, и внутри у меня что-то холодное прокатилось от груди к животу.
Я набрала Алисин номер. Гудок. Ещё один. И вдруг – её голос.
– Мам, ты чего?
– Алиса. Где ты.
– Мам, ну я… слушай, мне сейчас неудобно. Я перезвоню.
– Алиса, я у тебя дома стою. Где. Ты.
Пауза. Долгая. На той стороне кто-то засмеялся – мужской голос, негромко, и тут же оборвался.
– Мам, ну ты только не злись. Я уехала. Ненадолго. Мне надо разобраться кое в чём. Дети у тебя пока поживут, ладно? Пару недель.
– Алиса, ты…
– Мам, всё, мне правда некогда. Я тебе денег переведу. Целую.
И отбилась.
Я стояла посреди её квартиры, держала в одной руке телефон, а в другой – ключи. И впервые в жизни мне захотелось что-нибудь разбить.
Денег она в тот вечер не перевела. И на следующий не перевела. И через неделю не перевела.
Прошёл месяц. Один полный месяц.
Я пересчитала свои сбережения дважды. У меня была пенсия, и у меня был конверт. В этом конверте лежали сто двадцать тысяч рублей – я три года откладывала по чуть-чуть. На Карелию. Я всю жизнь хотела увидеть Кижи. Своими глазами, не по телевизору. Билет был куплен на июнь, через знакомую из турагентства, со скидкой.
И вот я сидела и считала. Памперсы Соне – каждый день. Молоко, творог, фрукты. Мирону в сентябре в школу, нужны вещи. Курточка Соне на осень, она из старой выросла за лето. Лекарства – Соня кашляла третью неделю, я водила её к платному педиатру, потому что в нашей поликлинике запись через полтора месяца.
За первый месяц я потратила из конверта тридцать две тысячи. Тридцать две.
Алиса позвонила один раз. Один раз за весь месяц.
– Мам, ну как вы там?
– Алиса. Когда ты их заберёшь.
– Мам, ну ты опять. Ну ещё немножко. У меня тут такая ситуация… я тебе потом всё объясню. Ты только держись, ладно? Я тебя люблю.
– Алиса. Деньги.
– Ой, мам, точно! Я сейчас закину. Прям сейчас. Всё, целую.
Денег она не закинула.
Я сидела вечером на кухне, дети уже спали в моей спальне – вдвоём, на моей кровати, потому что больше им у меня спать негде. Я сидела и плакала. Тихо, чтобы они не слышали.
И я набрала её снова.
– Алиса, послушай меня внимательно. Если до пятнадцатого числа ты не приедешь за детьми, я звоню в опеку.
– МАМ! Ты с ума сошла?! Это же мои дети! Ты что, бабушка ты или кто?!
– Я бабушка. Не мать. Мать – ты. И я тебе даю срок до пятнадцатого.
– Мама. Ты не понимаешь. У меня… у меня сейчас Игорь. Понимаешь? Мужчина. И он… он хороший, но он не любит чужих детей. Он сам так сказал. Если я сейчас детей привезу, он уйдёт. А я не хочу, чтобы он уходил, мам. Я первый раз за пять лет нормального человека встретила. Дай мне ещё чуть-чуть. Ну дай.
Я молчала. У меня всё внутри кипело.
– То есть, – сказала я медленно, – ты выбрала между мужиком и своими детьми. И выбрала мужика.
– Мам, не надо так.
– А как надо, Алиса? Как надо?
Она бросила трубку.
Я сидела на кухне и смотрела на конверт. В нём оставалось восемьдесят восемь тысяч.
В ту ночь я приняла решение, что детей не отдам в опеку. Я их на улицу не выкину. Но и кое-что другое я тоже решила. Только пока сама себе не призналась в этом окончательно.
В декабре Соня заболела по-настоящему. Не просто кашель, а температура. Тридцать девять и две. Я мерила ей градусником каждый час, и каждый час градусник показывал одно и то же. Я вызвала скорую. Скорая приехала через два часа. Молоденькая девушка в форме посмотрела горло, послушала лёгкие и сказала:
– Бронхит. Может, и пневмония. Надо в больницу.
– А амбулаторно нельзя?
– Можно. Под расписку. Но если что – ваша ответственность.
Я взяла под расписку. В больницу с трёхлеткой одной – это значит лечь туда вместе с ней, а у меня дома Мирон. Куда я его дену? К Лиде? Лиде шестьдесят, у неё свои болячки.
Я набрала Алису. Двадцать три раза. Не отвечает. Я написала ей в мессенджер: «Алиса. Соня заболела. Нужна твоя помощь. Срочно».
Она прочитала. Я видела галочки. Не ответила.
Тогда я написала ещё раз: «Алиса. Если ты не ответишь до утра, я еду в полицию писать заявление о том, что мать бросила детей».
Через две минуты – звонок.
– Мам, ты с ума сошла?! Какая полиция?!
– Алиса. У Сони температура тридцать девять. Мне нужны деньги на лекарства. Антибиотик, который врач выписал, стоит две тысячи двести. Сироп – ещё семьсот. Свечи – четыреста. У меня в кошельке восемьсот рублей и пенсия через неделю.
– Мам, ну я… у меня сейчас нет.
– Алиса. У тебя есть. Я слышу за тобой музыку. Ты в кафе или в баре. Найди две тысячи на лекарство для своей дочери.
Молчание. Долгое.
– Я переведу тысячу.
– Алиса, нужно три.
– Мам, у меня правда нет больше! Игорь без работы, я сама на нём…
– Так ты и его кормишь?! Ты, которая ребёнку на антибиотик дать не можешь, кормишь взрослого здорового мужика?!
Она бросила трубку. Через десять минут пришло уведомление: тысяча рублей. Одна. Тысяча. На больного ребёнка.
Я оделась, оставила Мирона смотреть мультики, побежала в аптеку. Доплатила своими. Пришла домой, сделала Соне укол сиропа, дала свечу. Села рядом с её кроваткой и сидела до утра. Я держала её горячую ручку и думала только об одном: «Если ты сейчас умрёшь, девочка моя, я твою мать своими руками задушу. Своими руками».
Соня не умерла. Утром температура спала до тридцати восьми, а к вечеру – до тридцати семи и пяти. Через неделю она бегала по квартире как ни в чём не бывало.
А я постарела на пять лет за эту неделю.
Прошло ещё два месяца. Был февраль.
Соня окрепла, перестала каждое утро спрашивать про маму – она уже привыкла и звала «мамой» меня. Я не поправляла. У меня не хватало сил поправлять. Мирон пошёл в подготовительную группу при школе – я записала его сама, оформила какие-то справки, бегала по кабинетам. Мне сказали, что для оформления нужна доверенность от матери. Я позвонила Алисе. Она прислала фотографию подписанной бумажки в мессенджер. Без приветствия. Без вопроса о детях.
К февралю в конверте оставалось сорок тысяч.
Я сделала три вещи, которых поклялась себе никогда не делать.
Первая – я пошла к Лиде и заняла десять тысяч. До пенсии. Лида дала, ничего не спросив, только посмотрела долго.
– Тамар. Ты на себя в зеркало давно смотрела?
– Не до того.
– Вот именно что не до того. У тебя глаза провалились. Ты весишь, наверное, кило пятьдесят.
– Лид, не начинай.
– А я начну. Это не твои дети. Это её дети.
Я ничего не ответила.
Вторая вещь – я сдала свою путёвку в Карелию. Турагентша поохала, поахала, но вернула мне примерно половину суммы. Я положила эти деньги в конверт и закрыла его. И больше в этот конверт не заглядывала. Не могла.
И третья – я в первый раз в жизни накричала на ребёнка. На Соню. Она разлила кефир на ковёр, и я закричала. Не помню что. Помню, как она замерла, посмотрела на меня большими серыми глазами – точь-в-точь как у Мирона, как у Алисы в три года, как у меня самой – и заплакала молча. Без звука. Просто слёзы потекли.
Я села на пол и тоже заплакала. И обняла её.
– Сонечка. Сонечка, прости бабушку. Бабушка устала. Бабушка очень-очень устала, маленькая.
Она прижалась ко мне и сказала шёпотом:
– А когда мама?
Я не ответила. Я не знала.
В тот вечер я набрала Алису. Мне ответила какая-то незнакомая женщина.
– Алло?
– Здравствуйте, а Алису можно?
– А вы кто?
– Я её мать.
– А, вы мама. Алиса в душе. Перезвонит.
И отбилась.
Я сидела с телефоном в руке и думала: какая женщина? Подруга? Соседка? И почему она вообще берёт трубку моей дочери?
Алиса перезвонила через два часа.
– Мам, ты чего звонила?
– Алиса. Кто эта женщина.
– Какая?
– Которая взяла твой телефон.
– А, это… это сестра Игоря. Мы у неё в гостях. Мам, ты по делу или просто?
– Алиса. У меня кончаются деньги. Я заняла у Лиды.
– Мам, ну я же говорила, что переведу. Я переведу. Скоро.
– Когда.
– Скоро, мам. У меня сейчас сложно с работой. Игорь ищет, я ищу. Знаешь, как сейчас тяжело?
– Алиса. Я знаю, как сейчас тяжело. Я твоих детей пять месяцев одна кормлю.
Молчание.
– Мам, ты как будто меня обвиняешь.
– Я тебя обвиняю.
– Знаешь что, мама? Если тебе так тяжело, могла бы и не брать. Я бы что-нибудь придумала.
Вот тут я и поняла, что моя дочь – я её родила, я её растила, я ей в институт давала деньги – моя дочь стала чужим человеком.
Я положила трубку. Молча.
В ту ночь я открыла шкаф, достала два больших клетчатых баула – такие у меня ещё с девяностых лежали, в них я ездила на рынок – и стала складывать в них вещи Мирона и Сони. Аккуратно. Колготки к колготкам, кофточки к кофточкам. Подушку-зайчика – сверху, чтоб не помялась.
Это решение я приняла не сразу. Оно во мне зрело шесть месяцев. Но оформилось окончательно в ту ночь, когда сестра Игоря взяла трубку моей дочери.
Прошло ещё две недели.
Я готовилась. Не спеша. Я сделала, как я считала, всё правильно.
Сначала я поехала в опеку. Не для того, чтобы сдавать детей, а чтобы спросить: имею ли я право вернуть внуков матери. Девушка в кабинете посмотрела на меня устало и сказала:
– Тамара Степановна, вы им не опекун. Мать не лишена прав. Вы вообще ничего им не должны юридически. Это её обязанность.
– А если я их просто привезу и оставлю у двери?
– Это её дети. Если вы их оставите у двери и дверь откроют – это её ответственность. Если не откроют, это уже другой разговор.
– Откроют, – сказала я. – Я найду способ, чтоб открыли.
Девушка посмотрела на меня внимательно и вдруг, неожиданно, кивнула:
– Я вас понимаю. Удачи вам.
Потом я позвонила Маше – это девочка из соседнего подъезда, студентка, которая иногда подрабатывает няней. Договорилась, что она поедет со мной. За тысячу рублей. Просто посидеть с детьми двадцать минут на лестничной клетке у одной двери. Маша не задавала вопросов.
Потом я позвонила Лиде.
– Лид. Поедешь со мной завтра в одно место?
– Куда?
– К Алисе. Дети к матери возвращаются.
Лида молчала секунд десять.
– Тамара. Ты уверена?
– Уверена.
– А если она их обратно тебе привезёт?
– Не привезёт. Я меняю замки.
Лида опять помолчала.
– Я с тобой.
И ещё одно. В то же утро я вызвала мастера и договорилась, что в шесть вечера он приедет ко мне ставить новую личинку в дверь. И второй замок – на верхнюю скобу. Я заплатила вперёд. Восемь тысяч четыреста рублей. Из того же конверта, в котором когда-то лежала Карелия.
И я выкинула в мусоропровод запасные ключи от Алисиной квартиры. Те самые, которые она мне когда-то дала «на всякий случай». Бросила их в мусорку и услышала, как они звякнули где-то глубоко внизу.
Утром я разбудила Мирона и Соню.
– Дети. Сегодня мы поедем к маме.
Мирон поднял на меня глаза. Большие, серые. И впервые за полгода в этих глазах что-то мелькнуло – не испуг, не апатия, а что-то живое.
– К маме?
– К маме.
Соня запрыгала по комнате.
Я одела их в самое лучшее, что у них было. Мирону – новую рубашку, которую я купила со своей пенсии. Соне – платье в горошек, которое мы вместе с ней выбирали в детском мире. Я причесала её, заплела две тонкие косички. Я собрала им еду в дорогу – бутерброды, яблоки, сок в маленьких пачках.
Я ничего не забыла. Я бабушка. Я не могла забыть.
Мы поехали втроём с Лидой и Машей. На такси. Сто восемьдесят три дня я экономила на всём, и в этот день взяла такси.
У Алисиной двери я позвонила. Один раз. Второй. Третий.
Открыла она сама. В халате. Волосы растрёпанные. И за её спиной я увидела того самого Игоря – мужчину в трениках, с банкой пива в руке. Он смотрел на нас с детьми так, как смотрят на тараканов, выползших из-под холодильника.
– Мам, – сказала Алиса. – Мам, ты что?
– Алиса. Я привезла тебе детей.
– Ты… что?
– Я привезла тебе твоих детей. Мирон, Соня, заходите. Это мама. Помните маму?
Соня замерла. Она не помнила. Она забыла её за полгода.
Мирон сделал шаг вперёд. Молча. Он был мужик, ему шесть лет.
– Мам, ты с ума сошла? Я не могу! У меня тут… ты же видишь, у меня Игорь! Он же… мам, ну забери их обратно, ну я тебя умоляю, ну ещё чуть-чуть!
– Нет, Алиса.
– Мама!
– Нет.
Я поставила баулы у двери. Один. Второй. Я положила сверху подушку-зайчика. Я наклонилась к Соне и поцеловала её в макушку.
– Сонечка. Бабушка тебя очень любит. Слушайся маму.
Соня вцепилась мне в подол. Точно так же, как тогда, шесть месяцев назад, в моей прихожей. И вот тут у меня перехватило горло. Вот тут я чуть не сломалась.
Но я разжала её пальчики. Один за другим. Тихо. Аккуратно. И отступила на шаг назад.
– Алиса. Это твои дети. Ты их рожала. Я свою часть отработала. Шесть месяцев. Сто восемьдесят три дня. Хватит.
– Мама, ты не можешь так со мной…
– Могу, Алиса. Я очень даже могу.
Игорь сделал шаг вперёд из глубины квартиры:
– Слышь, бабка, ты чё, охренела? Тут детский сад тебе?
Я посмотрела на него. Долго посмотрела. Так, как на работе смотрела на нерадивых поставщиков, которые пытались мне втюхать порченый товар. Двадцать восемь лет в бухгалтерии – у меня этот взгляд отработан до автоматизма.
– А ты, мил человек, помолчи. С тобой я не разговариваю. С тобой моя дочь будет разговаривать. Долго. И, я надеюсь, без меня.
Игорь открыл было рот, но Лида у меня за спиной сделала шаг вперёд и сказала своим командирским голосом:
– Молодой человек. Закрой рот. И иди в комнату. Здесь сейчас семейный разговор.
Игорь посмотрел на Лиду, потом на меня, потом на Алису – и пошёл в комнату. Молча. Лида у нас умеет, когда надо.
Алиса стояла в дверях и плакала. По-настоящему, с соплями, как в детстве, когда у неё игрушку отнимали.
– Мама. Мамочка. Ну пожалуйста. Ну хоть на месяц ещё. Я работу найду, я устроюсь, я всё сделаю, только заберите их обратно, ну я не справлюсь, я не умею с ними одна!
– Алиса, – сказала я. – Ты их рожала. Не я. Я их нянчила полгода. Хватит.
– Но я же не умею!
– Научишься.
– Мам, а если я их в детдом сдам?! Ты этого хочешь?!
Я остановилась. Этого момента я боялась больше всего. Я знала, что она этим будет давить. Она всегда умела давить на больное. С детства.
Я сделала шаг к ней. Близко. Так, чтобы она видела мои глаза.
– Алиса. Если ты их сдашь в детдом, я о тебе всем расскажу. Всем. Соседям. Родне. Бывшим одноклассникам. Я в социальных сетях напишу. Ты будешь жить с этим клеймом до конца своих дней. Ты этого хочешь? Тогда сдавай.
Она замолчала. Она поняла. Алиса очень боится того, что про неё подумают – я же говорила.
Я развернулась и пошла к лифту. Лида шла рядом и держала меня под руку, потому что у меня ноги подкашивались. Маша осталась на площадке – мы договорились, что она постоит двадцать минут на всякий случай, чтобы убедиться, что Алиса детей внутрь забрала, а не оставила у двери.
В лифте я не плакала. Я смотрела в зеркало напротив и не узнавала женщину, которая смотрела оттуда на меня.
Дома я ждала мастера. Он приехал ровно в шесть, как обещал. За сорок минут поменял личинку и поставил второй замок на верхнюю скобу. Я заплатила и закрыла за ним дверь. На два оборота. Потом ещё на верхний.
И вот тут я села на табуретку в прихожей. На ту самую табуретку, на которой полгода назад сидел молчаливый Мирон.
В квартире было тихо. По-настоящему тихо. Не слышно было ни Сониного хныканья, ни шороха машинок Мирона, ни телевизора с мультиками.
Я сидела и слушала эту тишину. Я не плакала. Я не радовалась. Я просто сидела.
А потом я встала, прошла на кухню и сделала себе чай. С лимоном. Я полгода не пила чай с лимоном – Соня лимон не любила, кричала. Я положила два кружочка. Достала из шкафа хорошие конфеты – коробка стояла нетронутая, я её берегла «к случаю». Случай настал.
Я ела конфеты, пила чай и смотрела в окно. За окном был апрель. Грязный, мокрый, но уже почти весна.
Зазвонил телефон.
Алиса. Я не взяла.
Через минуту – снова Алиса. Не взяла.
Через пять минут – незнакомый номер. Не взяла.
Через десять минут – Лида. Эту я взяла.
– Тамар, ты как?
– Нормально.
– Точно?
– Точно, Лид. Спасибо тебе.
– Тамар, тебе твоя названивает. Я только что мимо твоего подъезда шла, она там стоит, в домофон тычется. С Игорем.
– Пусть тычется.
– А открывать будешь?
– Нет.
Я отложила телефон и налила вторую чашку чая.
Прошло две недели.
Алиса звонила мне сорок семь раз. Я считала. Сначала с упрёками, потом с угрозами, потом со слезами, потом снова с упрёками. Я брала трубку только три раза. В первый раз я сказала: «Алиса, я выполнила свой материнский долг. Дальше – твой». Во второй раз я сказала: «Алиса, не звони». В третий раз я сказала: «Алиса, если ты ещё раз приедешь ко мне домой и будешь стучать в дверь, я вызову полицию. Это не угроза. Это предупреждение».
Она перестала приезжать.
Зато стали звонить родственники. Сестра моя двоюродная, тётка покойного мужа, какие-то Алисины подружки, которых я в глаза не видела. Все говорили примерно одно и то же. Что я бессердечная. Что я ехидна. Что внуков бросают только конченые люди. Что Алиса молодая, у неё своя жизнь, а я старая, мне всё равно нечего делать.
Я слушала это всё и молчала.
А потом я узнала от Лиды – она у нас в курсе всего, – что Игорь от Алисы съехал на пятый день. Прямо с детьми не выдержал. Алиса теперь одна, с Мироном и Соней, в своей квартире, и работает курьером – развозит еду по приложению. Соня ходит в платный сад, потому что в государственный без очереди не возьмут. На сад денег не хватает. Алиса звонит всем подряд занимать.
Мне она не звонит.
Сегодня Лида принесла мне пирожки и сказала:
– Тамар, ну ты же бабка. Ну как ты так можешь.
Я ответила:
– Лида. Я полгода была им матерью. Не бабкой. Матерью. И я устала. У меня сердце один раз стукнуло не так, я к врачу пошла. Знаешь, что мне сказали? Что у меня давление двести на сто десять и что если я ещё немного так пободаюсь, то меня саму придётся в больницу класть. И кто тогда внуков будет растить? Лида? Ты?
Лида промолчала.
– Я свою дочь жалею, – сказала я. – Очень жалею. Мне сердце разрывается, как подумаю, что Соня там без памперсов сейчас, может, спит на полу. Но если я её сейчас спасу, я её больше никогда не спасу. Понимаешь? Никогда. Она меня будет доить, доить и доить. До последнего. Пока я не сдохну в своей квартире одна с её детьми на руках.
Лида сидела и смотрела в свою чашку.
– А вдруг она их в детдом? – сказала она тихо.
– Не сдаст, – сказала я. – Я её знаю. Она трусиха. Она боится того, что про неё подумают. А вот доить мать она не боится, потому что про это никто не знает.
Я налила Лиде ещё чаю.
А ночью я лежу и думаю. Иногда мне снится Соня. Снится, что она тянет ко мне ручки, а я не могу подойти. Я просыпаюсь и сижу на кровати в темноте. И спрашиваю себя: правильно ли я поступила? Может, надо было ещё потерпеть? Может, надо было ещё месяц? Ещё два? Ещё полгода?
А потом я вспоминаю, как Алиса сказала: «Если тебе так тяжело, могла бы и не брать». И всё во мне снова твердеет.
Бабушка я бессердечная или права была? Что бы вы сделали, если б вашу внучку привезли к вам «на час», а через полгода её родная мать сказала бы вам, что мужик ей дороже собственных детей?
Скажите мне, девочки. Я правда не знаю, как с этим теперь жить.
