Лена проснулась от того, что кто-то влажными пальцами лез ей в рот.
Она дёрнулась, открыла глаза — над ней сопела двухлетняя Варя с видом абсолютно довольным и деловым. В кроватке за шкафом тут же зашёлся хриплым утренним криком восьмимесячный Петька.
— Мама, там, — Варя ткнула пальцем в сторону кроватки. — Плачет.
— Вижу, зайка.
Лена села, перевела дыхание. Спина болела так, будто она всю ночь таскала мешки с цементом, а не лежала на матрасе. Петька орал. Варя, потеряв интерес к маме, уже тащила с подоконника её крем и деловито откручивала крышку.
— Варя, положи.
— Нет.
Трое погодок. Пятилетняя Катя, Варя и Петька — вот её мир, её работа без выходных, её 24 часа в сутки без перерывов на обед.
Муж, Андрей, спал в соседней комнате. Он лёг поздно, смотрел что-то в телефоне, Лена слышала тихий смех через стену.
Она не стала будить его — зачем? Он завтра работает. Ему надо выспаться. Эта мысль давно поселилась в ней как данность, как закон природы: ему надо, ей не надо. Она справится.
Пока варилась каша, пока Варя размазывала по столу йогурт, пока Петька висел у неё на руке, требуя грудь, Лена вспоминала вчерашний вечер.
Ссора вышла глупая. Андрей попросил постирать его синюю рубашку к пятнице, Лена сказала, что стиральная машина занята детским, он сказал «ну и ладно», но голос у него был такой, что она почувствовала: не ладно.
А потом разговор о поездке. Свекровь, Галина Ивановна, звала всех к себе на выходные. Жила она в трёх часах езды, в тихом провинциальном городке, где у неё был дом с садом и вечно открытая дверь.
Лена мечтала об этой поездке всю неделю. Галина Ивановна — женщина спокойная, крепкая, любившая внуков с той деловитой нежностью, которая Лену всегда умиляла.
Она представляла: вот они приезжают, свекровь сразу забирает детей, ведёт их в сад, там яблоки, там качели, а Лена садится на веранде с кружкой чая, и никто не тянет её за рукав, не требует, не плачет.
Просто тишина. Просто кружка чая. Просто — она сама.
Вчера, когда Петька наконец уснул, а Варя смотрела мультики, они с Андреем заговорили о поездке. И он вдруг сказал — устало, раздражённо, будто речь шла о чём-то очевидном:
— Слушай, ну зачем тащить всю ораву? Я один съезжу, спокойно с мамой посижу. А то едем — шум, гам, она устаёт…
— Галина Ивановна сама зовёт, — осторожно возразила Лена. — Она ждёт детей.
— Ну и возьмём Катьку. А мелких зачем? Им ещё рано по машинам мотаться.
Лена тогда промолчала. Проглотила. Легла и долго смотрела в потолок.
Утром она решила: не скандалить. Сделать вид, что всё хорошо, накормить его по-человечески, поговорить спокойно.
Когда Андрей вышел на кухню — хмурый, в старой футболке, с телефоном в руке — она уже поставила перед его местом тарелку с яичницей и налила кофе.
— Во сколько думаешь выезжать? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал легко.
— Часов в десять, наверное.
— Хорошо, мы успеем собраться. Я Варе памперсы приготовлю, Пете смесь возьмём на дорогу…
Андрей поднял на неё взгляд. Долгий, тяжёлый, незнакомый.
— Лен, — сказал он. — Я же сказал вчера. Вы с мелкими дома.
Она замерла. Половник в руке стал вдруг очень тяжёлым.
— Андрей, мы же договаривались…
— Ни о чём мы не договаривались. Я сказал — возьмём Катьку. Остальные пусть дома сидят. Я хочу нормально приехать к матери, а не цирк устраивать.
— Это твои дети, — произнесла она тихо. — Не цирк.
Андрей поставил кружку. Встал. Прошёл мимо неё к окну и какое-то время стоял спиной, и Лена видела, как напряжены его плечи.
— Знаешь что, — сказал он наконец, не оборачиваясь, — я тебя предупреждал. Я говорил: давай одного, ну двух максимум. Это ты хотела троих. Я Катьку хотел, и всё. Ты рожала — ты и решала.
Лена не сразу поняла, что он сказал. Слова дошли не сразу — сначала она услышала звук, потом смысл, и смысл оказался такой, что она не нашла, что ответить.
— Варя и Петя — это тоже твои дети, — повторила она.
— Формально — да, — он наконец повернулся, и лицо у него было усталое, закрытое. — Но я тебя предупреждал. Не послушала — сама решай.
Катя выбежала из комнаты в колготках и с одним хвостиком — второй она явно не смогла завязать сама.
— Папа, мы едем? — она уже светилась, уже предвкушала.
— Едем, — Андрей присел, поправил ей хвостик ловкими, привычными движениями. — Собирай свой рюкзак, я жду в машине.
— А Варя? А Петька?
— Они с мамой дома.
Катя замерла. Посмотрела на отца, потом на мать. В пять лет она уже умела читать комнату — не слова, но воздух. А воздух сейчас был неправильный.
— Мама почему не едет? — спросила она осторожно, будто боялась спугнуть что-то хрупкое.
— Маме надо с маленькими сидеть, — Андрей уже шёл в прихожую, уже доставал ключи.
Катя подбежала к Лене. Обняла за ноги, уткнулась носом в живот.
— Мамочка, я тебе привезу что-нибудь вкусненькое. Обещаю.
Лена присела на корточки, обняла дочку, вдохнула запах её волос — детский шампунь и что-то неуловимо своё, катино. Горло перехватило.
— Езжай, солнышко. Бабушку обними от меня крепко-крепко.
— Ага, — Катя чмокнула её в нос и умчалась.
Лена вышла в прихожую, одела дочь, завязала шнурки, поправила шарф. Андрей стоял у двери и смотрел в телефон.
Они не попрощались.
Когда дверь закрылась, Лена ещё минуту стояла в прихожей. Прислушивалась к тишине лестничной клетки, к звуку лифта, к тому, как внизу хлопнула дверь подъезда.
Потом из комнаты пришлёпала Варя — в одном носке, с пупсом под мышкой.
— Мама, папа уехал?
— Уехал, зайка.
— К бабусе?
— К бабушке.
— А мы?
Лена подхватила её на руки, прижала к себе.
— А мы с тобой и Петькой устроим свои выходные.
— С мультиками?
— С мультиками, пирогом и чем захочешь.
Варя удовлетворённо засопела и прижалась теплой щекой к её шее. Лена зашла в комнату, взяла из кроватки Петьку. Он был сонный, тёплый, пах молоком. Она села с ним на диван, Варя тут же забралась рядом, сунула пупса между ними, как равноправного члена компании.
И тут у Лены защипало глаза.
Она не планировала плакать. Она вообще старалась не плакать при детях. Но слёзы пришли сами — тихие, злые, без всхлипов.
«Это ты хотела троих».
Она смотрела на Петькино лицо — на его курносый нос, на ямочку на левой щеке, точно такую же, как у Андрея на фотографиях из детства. На Варины серые глаза — андреевы глаза, ни капли не её. И думала: неужели он правда этого не видит? Или видит — и всё равно?
Она вспомнила, как они ждали Катю. Андрей тогда был другим — суетился, читал книжки про роды, приезжал в роддом с огромным букетом, который еле пролез в палату. Как менял подгузники, не морщась, в три часа ночи. Как говорил: «Наша девчонка».
Потом появилась Варя, и он уже меньше вставал по ночам, уже больше уставал, уже чаще говорил «у меня работа», когда надо было помочь. Но всё равно был рядом. Более-менее.
А когда Лена сказала ему про Петьку, он долго молчал. Потом произнёс одну фразу: «Ты же понимаешь, что это не вовремя?»
Не «мы справимся». Не «ну что ж». Именно — «ты понимаешь».
Уже тогда — «ты». Не «мы».
Петька зачмокал во сне. Варя нашла пульт и с видом знатока включила телевизор. На экране запрыгали какие-то яркие звери.
Телефон на диване завибрировал. Сообщение от свекрови.
«Ленусик, вы далеко ещё? Я пирог поставила, с яблоками, как Катюша любит. Всех вас жду, соскучилась страшно!»
Лена долго смотрела на экран.
Галина Ивановна не знала. Она писала «всех вас» — и имела в виду именно всех. Она любила Варю и Петьку так же, как Катю, таскала их по очереди на руках, пела им одинаковые песни, называла одинаково — «мои красавцы».
Значит, это только Андрей. Не семья. Только он.
Лена набрала ответ, стараясь не думать о том, что делает:
«Галина Ивановна, у Андрея планы поменялись, он с Катей едет, а мы с малышами дома остались — Петька температурил ночью, побоялась везти. Целуем вас крепко».
Свекровь ответила быстро: «Ой, бедный мой! Поправляйтесь скорее. Катеньку расцелую за всех».
Лена отложила телефон. Ей было стыдно за ложь. Но правда — что муж делит их детей на своих и чужих — эта правда была слишком тяжёлой, чтобы перекладывать её на пожилую женщину с яблочным пирогом в руках.
Андрей вернулся на следующий день к обеду. Привёз Кате игрушку, банку варенья и слегка подобревшее настроение.
Лена встретила его в коридоре, сказала «привет», взяла варенье и ушла на кухню. Он всё понял сразу — или сделал вид, что понял.
Вечером, когда дети уснули и в квартире наступила та особая тишина, которая бывает только после того, как затихает последний ребёнок, Андрей пришёл на кухню.
Лена сидела с остывшим чаем и смотрела в окно.
— Дуешься? — спросил он.
— Нет, — сказала она.
— Ну вот, — он сел напротив, потёр лицо руками. — Из-за поездки, да? Ну не взял я вас, ну и что? Вам же лучше, дома спокойнее.
Лена повернулась к нему.
— Андрей, ты сказал, что Варя и Петька — не твои дети. Что я их «для себя нарожала». Ты это помнишь?
Он помолчал.
— Ну, погорячился.
— Погорячился, — повторила она тихо, как эхо.
— Ну а что ты хочешь от меня услышать? Я устал. Нас трое детей, ипотека, я пашу как проклятый, а дома — постоянный шум. Я имею право иногда…
— Ты имеешь право на усталость, — перебила Лена, и голос у неё был ровным, почти спокойным, что было страшнее крика. — Я тоже устаю. Каждый день. Без выходных, без больничных, без права лечь поспать, когда плохо. Но я не говорю тебе, что Катя — это моя дочь, а ты сам разбирайся.
Андрей смотрел в стол.
— Они есть, — продолжала она. — Варя и Петька — они уже есть. Живые. Со своими носами и ямочками. И у Вари твои глаза, ты это вообще замечаешь?
Он не ответил. Долго молчал, потом встал, дошёл до двери и остановился.
— Прости, — сказал он, не оборачиваясь. — Я не хотел так.
И ушёл.
Лена осталась сидеть с остывшим чаем. За окном шёл дождь, редкий и усталый, под стать её настроению.
Она думала о том, что если бы у неё были деньги — свои, не его, — она бы, наверное, не осталась. Не потому что не любила. А потому что так жить — когда тебя не видят, когда твой труд — это воздух, само собой разумеющийся и незаметный — это медленно, но верно, как вода камень, точит что-то важное внутри.
Но денег не было. Была ипотека, были трое детей и была она — невидимая, незаменимая и совершенно одна внутри собственной семьи.
Петька заплакал из комнаты.
Лена встала.
