– Римма, ну чего ты там застряла? Неси уже салат, люди ждут!
Я стояла у плиты с двумя сковородками сразу. На одной – котлеты, на другой – грибы в сметане. За спиной пищал таймер духовки. Руки у меня были жирные, фартук в муке, а на виске уже ползла мокрая прядь.
– Иду, – сказала я в никуда.
В комнате новой квартиры нашего сына хохотали четырнадцать человек. Колькино новоселье. Он с Леночкой переехал в свою первую двушку на Космонавтов, и мы всей роднёй приехали обмывать. Сватья Галина Николаевна, деверь с женой, две мои дальние тётки из Подольска, трое друзей молодых, соседка с третьего этажа, которая «случайно заглянула на запах», бывший Ленин научный руководитель с супругой. И ещё моя свекровь, Эмма Петровна, сидела во главе стола как королева-мать.
Аркадий, мой муж, сидел рядом с ней. Уже раскрасневшийся, уже с третьей рюмкой. Пиджак снял, рубашку расстегнул на две пуговицы – по-хозяйски.
Колька, конечно, предлагал заказать всё в ресторане. Даже каталог с ценами мне показывал: банкет на пятнадцать персон, девять тысяч с головы. Сто тридцать пять тысяч. А у них с Леной ипотека, ремонт, кухня не доделана.
– Нет, сынок, – сказала я тогда. – Не позорьтесь перед роднёй заказной едой. Я сама.
Сама – это значит: четыре дня подготовки. Вечер вторника – список продуктов, две страницы тетрадного листа. Среда – закупка, четыре пакета из «Ленты», спина потом гудела всю ночь. Четверг – мариновала мясо, крутила фарш, варила холодец. Пятница – весь день у плиты с шести утра. Куриные рулетики с черносливом. Оливье на четырнадцать человек. Селёдка под шубой в большом блюде. Винегрет. Три салата полегче. Горячие котлеты. Грибы в сметане. Курица с картошкой в духовке. Пирог с капустой на закуску. Пирог с вишней на десерт.
И это я ещё не всё перечислила.
Аркадий за эти четыре дня сделал что? Сходил один раз в магазин за хлебом, потому что я забыла. И всё. Остальное время – телевизор, диван, «Римка, принеси чаю».
Я принесла гостям салат. Потом котлеты. Потом грибы. Потом горячее второе – курицу с картошкой, которую с шести утра запекала.
– Маманя твоя золотая, – громко сказала сватья Галина Николаевна Аркадию. – Как она всё успевает, уму непостижимо. Арк, ты хоть помогал?
Аркадий махнул рукой, отправил в рот кусок курицы и, не прожевав, выдал:
– Да подумаешь, тарелочки помыть. Бабье дело. У меня вон на заводе – там работа, там мужики, там ответственность. А здесь что? Покрошила, помешала, горячо подала. Курочку в духовку сунула – она сама запеклась.
Я замерла в дверях кухни с пустым подносом в руках.
Двадцать девять лет. Двадцать девять лет я шла за этим человеком. В девяносто седьмом расписались в районном загсе – я в платье, перешитом из маминого, он в единственном своём костюме, который потом ещё долго носил на все праздники. Родила ему двоих. Восемь лет назад, когда Колька поступил в институт, а Лена пошла в девятый, я впряглась по-настоящему: база, смены, вечерний дом, завтраки в пять утра, стирка по субботам, глажка по воскресеньям.
Я работаю товароведом на оптовой базе. Смена – десять часов на ногах, между складом и кабинетом. Прихожу домой в семь. А дома у меня вторая смена. И ни разу за восемь лет Аркадий не сказал: «Римка, сядь, я сам сегодня».
Ни разу. Ни одного ужина он не приготовил. Ни одну рубашку себе не погладил. Ни разу не сходил в поликлинику записать меня к врачу, хотя ходил мимо каждый день.
И всё это время он был «добытчик». Приносил зарплату, клал на тумбочку, а потом разувался и – в кресло, к телевизору.
Только вот «добытчик» – это громко сказано. На заводе он мастер цеха. Зарплата у меня больше его на двенадцать тысяч. Но об этом мы дома не говорим, это табу. Потому что если сказать, Аркадий обижается и молчит три дня.
Я посмотрела на свои руки. Костяшки красные, ногти короткие, обломанные. На среднем пальце ожог от сковородки – вчерашний. Кожа на ладонях от постоянного мытья посуды сухая, в мелких трещинках. Крем я покупаю самый дешёвый, пятьдесят рублей тюбик, потому что «зачем тратиться, ты же не на свидания собираешься».
Это его слова. Два года назад сказал.
– Арк, – тихо сказала я. – Ты серьёзно сейчас?
– А чего? – он улыбнулся гостям. – Шучу же. Ну правда, Рим, ну чего ты. Сядь, выпей. Помоешь потом.
Свекровь поддакнула:
– Ой, Риммочка, да брось ты эти тарелки. Женское дело, всю жизнь так. Я вон за Петей своим царствие небесное тридцать пять лет мыла и не жужжала. И ничего, жива, здорова.
– Жива, Эмма Петровна, – сказала я тихо, но так, чтобы она услышала. – А Петя Иванович – нет.
За столом стало тихо на одну секунду. Потом кто-то нервно засмеялся. Свекровь поджала губы.
Четырнадцать пар глаз смотрели на меня. Кто-то из подружек Лены хихикнул. Сватья Галина Николаевна неловко опустила вилку.
А я поставила поднос на табуретку у двери. Очень аккуратно. Будто если стукну – что-то внутри меня расколется.
– Мам, – Лена подошла ко мне, шепнула в ухо. – Не обращай. Он выпил уже.
– Он не выпил, Ленусь. Он так думает.
Я оглянулась на стол. Сорок семь тарелок – я успела посчитать, пока раскладывала. Большая супница. Две салатницы. Четырнадцать бокалов. Блюдо из-под курицы. Сковорода с грибами. Противень. Доска. Ножи. Половники. Две кастрюли на плите.
И мужчина, который только что при всех сказал: «подумаешь».
Колька поймал мой взгляд из-за стола, приподнял брови – мол, мама, ты как? Я ему кивнула: нормально. А сама уже знала, что буду делать.
Я вышла в прихожую. Там, на вешалке, висело моё пальто. Я его надела. Сумочку взяла. Шарф повязала.
Вернулась в комнату.
– Арк, – громко сказала я. И все замолчали, потому что голос у меня был не тот, который обычно.
– Чего? – он поднял голову.
– Ты прав. Тарелочки – дело нехитрое. Давай ты сегодня сам. И завтра. И послезавтра. Я съезжу отдохну.
– Рим, ты чего, – он засмеялся, но как-то неуверенно. – Сядь.
– Коля, – я повернулась к сыну. – У тебя в маленькой комнате диван раскладывается?
– Раскладывается, мам.
– Можно я у вас с Леной поживу недельку? Вот прямо с сегодняшнего вечера.
Леночка быстро закивала:
– Конечно, мама Римма. Хоть месяц.
Я снова посмотрела на мужа. Он сидел с вилкой в руке, и на вилке болталась маринованная помидорка.
– Ключи от нашей квартиры у меня в сумочке. Я их отдам Кольке, на всякий случай. А ты, Арк, – я кивнула на стол, – разбирайся. Подумаешь, тарелочки.
Свекровь охнула:
– Риммочка, ты что удумала? При гостях-то! Стыд какой!
– Эмма Петровна, – я говорила спокойно, даже тихо. – Стыд – это когда двадцать девять лет женщина встаёт в пять утра, а её муж при четырнадцати людях говорит, что это «бабье дело». Вот это стыд. А уйти – это не стыд. Это здоровье.
Сватья закашлялась в салфетку. Соседка с третьего этажа смотрела на меня во все глаза – такого на новоселье она ещё не видала.
Аркадий наконец встал. Рубашка распахнулась, живот выпирал.
– Римма, ты позоришь меня при людях!
– А ты меня при людях не позорил? – я пожала плечами. – Значит, квиты.
Я подошла к Коле, поцеловала его в макушку. К Лене – в щёку. Забрала из прихожей ключи от нашей квартиры, положила на тумбочку у двери.
– Там в холодильнике суп на три дня. Хлеб в пакете. Стиральная машина – на кнопку «хлопок», порошок под раковиной. Справишься, Арк. Ты же добытчик.
И вышла.
На лестничной клетке я прислонилась к стене. Руки тряслись. Не от страха – от удивления. Сама не поверила, что сделала.
Лифт поехал вниз. Где-то на шестом застрял, я ждала. И вот в этой паузе, в этой тишине подъезда с запахом краски и чужих котлет, я впервые за очень долгое время услышала свой собственный голос внутри. Не Аркадия. Не детей. Не начальницы с базы. Свой.
Он сказал: «Ну наконец-то».
Вечером мы с Леной пили чай на её новой кухне. Колька сбегал в магазин, принёс торт «Прага», хотя я отказывалась. Сидели до часу ночи, смеялись, вспоминали, как Колька в пятом классе утопил хомяка в ванне.
Но когда я легла на раскладной диван и выключила свет, телефон завибрировал. Аркадий. Семнадцать пропущенных. Я не ответила. Выключила звук и положила на пол, экраном вниз.
В эту ночь я спала семь часов подряд. Первый раз за месяц.
Утром позвонила Маргарита, моя подруга с базы.
– Римка, ты где? Аркашка твой мне в шесть утра названивал, орал, что ты с ума сошла.
– Я у Коли. Неделю буду тут.
– Ох, ёлки. Слушай, а тебе на работу сегодня?
– Я отгулы взяла ещё вчера, на новоселье же.
– Умница. Держись. И знаешь что? Давно пора.
Я положила трубку и вдруг поняла, что улыбаюсь. Маргарита – она всё видит. Восемь лет смотрит, как я тащу.
Но тут Лена крикнула с кухни:
– Мама Римма, вам звонит бабушка Эмма!
Я вздохнула. Взяла трубку.
– Риммочка, – начала свекровь сладким голосом, каким она разговаривает только когда ей что-то надо. – Ты бы вернулась, а? Аркашенька сам не свой. Он мне звонил, плакал.
– Эмма Петровна, – я села на подоконник. – Он взрослый мужчина пятидесяти пяти лет. Если он плачет из-за тарелок, то это не мои тарелки – это его слёзы.
– Ты какая-то жестокая стала, Риммочка.
– Я никакая не стала. Я просто устала.
И положила трубку.
День второй. Я ходила с Леной по магазинам, купила себе новые колготки и шампунь, которым никогда не пользовалась. Пахло лавандой. Триста восемьдесят рублей за бутылочку. Двадцать девять лет я брала тот, что по семьдесят. «Ромашка», в пластиковой бутылке с отклеивающейся этикеткой.
Мы зашли в кафе. Не в столовую, не в блинную – в настоящее кафе с меню в кожаной обложке. Лена заказала капучино, я – чай с облепихой и кусок тирамису. Тирамису я ела первый раз в жизни. Пятьсот двадцать рублей маленький кусочек. Я считала каждую ложку.
– Мам, – сказала Лена, – ты ешь нормально. Не считай.
– Ленусь, я всю жизнь считаю. Теперь уже привычка.
– А папа сейчас что делает, как думаешь?
Я пожала плечами.
– Скорее всего лежит на диване и смотрит футбол. А посуда с новоселья стоит в раковине. Вся.
Мы обе засмеялись.
День третий. Аркадий прислал смс: «Когда вернёшься?» Без «пожалуйста», без «Риммочка». Просто – когда. Я не ответила.
Потом второе смс, через два часа: «Римма, у меня рубашка не глаженая. Завтра на работу». Я прочитала и отложила телефон.
День четвёртый. Смс: «Римма, тут посуда». Я улыбнулась и показала телефон Лене. Лена фыркнула:
– Мам, а скажи ему: «подумаешь, тарелочки».
– Не буду. Пусть сам дойдёт.
К вечеру пришло ещё одно: «Рим, тут вода из-под раковины подтекает, что делать?». Я посмотрела на экран долго. Потом написала единственное слово: «Сантехник». И номер Семёныча из нашего ЖЭКа.
Это был первый раз за неделю, когда я ему ответила.
День пятый. Звонок от Кольки – он съездил к отцу, отвёз ему хлеб и лекарства от давления, про которые Аркадий забыл. Вернулся и сказал осторожно:
– Мам, он правда сам моет. Я видел. И стиралку запустил. Правда, синие трусы с белой рубашкой вместе засунул. Рубашка теперь голубенькая. И на ужин у него была яичница из четырёх яиц и пельмени из пачки. Одновременно.
Я засмеялась. Впервые за неделю – по-настоящему, в голос.
– Мам, – Колька помялся. – А ты его простишь?
– Коль, я не обиделась. Я устала. Это разные вещи. Обиду прощают, а усталость – она сама не проходит, её надо отоспать.
День шестой. Маргарита приехала ко мне с коньяком и солёными огурцами. Мы сидели на кухне у Лены до полуночи. Она рассказывала, как в девяносто восьмом её муж ушёл к молодой, а через полгода приполз обратно, и она его не пустила. Двадцать восемь лет уже не пускает.
– И что? – спросила я. – Жалеешь?
– Римка, – Маргарита посмотрела на меня поверх рюмки. – Я первый раз в жизни пожалела, что не сделала этого раньше. Лет на десять раньше. Знаешь, сколько я из-за него терпела? Он мне ещё до ухода, за год, сказал: «Рит, ты после сорока как старая сумка, всё в тебе обвисло». И я полгода ходила и думала – может, он прав? Может, надо зал? Может, крем дорогой?
– А потом?
– А потом он ушёл к двадцатипятилетней. И я поняла, что дело не в сумке. Дело в нём.
Я молчала и крутила рюмку в пальцах.
– Рим, ты только одно запомни, – сказала Маргарита. – Когда мужик говорит «подумаешь» про твой труд – это не шутка. Это он тебе диагноз ставит. Своей жизни диагноз, не твоей.
Я не ответила. Просто запомнила.
День седьмой. Я вернулась домой.
Открыла дверь своим ключом. В прихожей пахло чем-то жареным и немножко горелым. В коридоре стояли его ботинки – криво, как всегда, не на коврике. Но коврик был вытряхнут. Это меня удивило.
На кухне стоял Аркадий – в моём фартуке, с полотенцем на плече. Перед ним в раковине – гора. Но меньше, чем я думала. Значит, действительно мыл. В мусорном ведре я увидела три пустые коробки из-под пельменей и пачку от замороженных сырников. Холодильник он, похоже, обчистил до дна.
Он обернулся. Лицо осунулось. Под глазами мешки. Щёки запали – за неделю, это было видно. Рубашка та самая, голубенькая после стирки с трусами.
– Пришла.
– Пришла.
Мы стояли друг напротив друга, как два незнакомых человека в очереди.
– Римма, ну я, – он замялся. – Я не хотел тогда. При гостях. Я пошутил. Ну пьяный был, ну чего ты.
– Я знаю, Арк. Ты всегда «пошутил».
– Я же всё помыл. Целую неделю. Знаешь, сколько там было? Гора до потолка. И жир этот, на тарелках, – он не смывается просто водой, оказывается. Надо со средством.
– Надо со средством, – кивнула я.
– И ещё, – он кашлянул. – Я рубашку погладил. Сам. Первый раз в жизни. Воротник немножко подпалил, но это ничего.
– Молодец, Арк.
– Ну ты это, – он посмотрел в пол. – Не уходи больше.
Я молча прошла мимо него, поставила сумку в спальне. Потом вернулась на кухню, достала из шкафчика свою чашку – ту самую, с отколотым краем, которую храню с восемьдесят девятого года. Налила себе чаю. Без него.
Села за стол. Посмотрела в окно. За окном тополь, знакомый до последней ветки. Двадцать девять лет этот тополь.
– Арк, – сказала я, не оборачиваясь. – Я вещи в маленькую комнату перенесу. Пока.
– Какое «пока»? – он подошёл ближе. – Рим, ты чего?
– Ничего. Просто пока так. Мне надо подумать.
– О чём подумать? Я же помыл!
Я повернулась к нему. Посмотрела в глаза. Такие знакомые, серые, с опущенными уголками.
– Арк, ты за неделю помыл тарелки. А я двадцать девять лет их мыла. Ты пойми разницу.
Он сел на табуретку. Уронил голову на руки.
А я сидела и пила чай с облепиховым вкусом, который купила в кафе с Леной. Пакетик взяла с собой.
Прошёл месяц.
Аркадий моет посуду. Сам. Каждый день. Не всегда до конца, иногда оставляет кастрюли на завтра, но моет. Свекровь нам не звонит. Говорят, она всей родне рассказывает, какая я «бессердечная» и «мужика при людях опозорила». Деверь однажды позвонил Аркадию и сказал: «Да брось ты её, найдём помоложе». Аркадий, как мне потом шепнула Лена, ответил коротко: «Молчи». И трубку положил.
Соседка с третьего этажа перестала здороваться. Сватья Галина Николаевна, наоборот, позвонила через неделю и сказала: «Римма, ты молодец. Я бы так не смогла, мне бы духу не хватило».
На работе Маргарита носит мне по утрам кофе в термокружке. Говорит: «Ты теперь отдельная единица, за тобой уход нужен».
Я сплю в маленькой комнате. На том самом диване, где раньше Колька спал, когда был студентом. Сказала Аркадию: «временно». Уже месяц как временно. Он не спрашивает, сколько ещё. Видимо, боится услышать ответ.
Мы разговариваем. Про погоду, про Кольку, про то, что надо крышу на даче перекрыть и что картошку в этом году сажать будем или нет. Но не про то, что случилось на новоселье. Он обходит эту тему, как лужу. И я не трогаю.
Лавандовый шампунь у меня теперь стоит на полочке в ванной, отдельно от его мыла. Аркадий на него косится, но ничего не говорит. Однажды спросил только: «Сколько стоит?» Я ответила: «Триста восемьдесят». Он присвистнул. Но тоже промолчал.
Иногда, когда он моет свои тарелочки и гремит посудой на кухне, я сижу в комнате и думаю: может, зря я тогда так? При всех, при сватье, при Эмме Петровне, при соседке с третьего этажа, которая теперь со мной даже не здоровается? Может, надо было дома, тихо, поговорить? Может, он бы понял?
А потом вспоминаю двадцать девять лет тихих разговоров. Вспоминаю, как десять лет назад я ему сказала за завтраком: «Арк, мне тяжело, помоги». И он ответил: «Рим, ну ты же женщина». И всё. Разговор кончился. Десять лет прошло, ничего не изменилось.
Потом вспоминаю сорок семь тарелок с того новоселья. И четыре дня готовки. И лавандовый шампунь, который я только на пятьдесят втором году жизни себе купила.
И думаю: нет. Не зря.
Но червячок внутри всё-таки скребёт. Потому что гостей-то было четырнадцать человек. И все они видели. И все теперь судят – кто за меня, кто против.
А вы, девочки, как думаете? Перегнула я тогда при гостях или правильно сделала?
