— Открывай, Наташа, мы пришли к консенсусу! — голос бывшего мужа из-за двери звучал так, будто он принес мне благую весть о снижении ключевой ставки.
Я неторопливо вытерла руки полотенцем, посмотрела на свое отражение в зеркале прихожей и щелкнула замком.
На пороге стоял Герман. За месяц, прошедший с нашего развода, лоск с «атланта» слегка осыпался. Пиджак без моей регулярной заботы выглядел уставшим, а во взгляде читалась легкая паника человека, внезапно осознавшего, что рубашки сами себя не гладят.
За его правым плечом, как тяжелая артиллерия, возвышалась Маргарита Васильевна.
Я даже не удивилась. Жизнь Германа в маминой квартире ожидаемо оказалась не временным неудобством, а ежедневной бытовой катастрофой. По слухам от общих знакомых, Маргарита Васильевна быстро перевела сына на жесткую диету из гречки, заставила оплачивать коммуналку и чинить текущий кран на кухне, попутно читая лекции о том, как она в одиночку поднимала чебуречную на Сухаревской. Герман не выдержал. Он пришел за комфортом.
— Проходите, — я отступила на шаг. — Только обувь снимите. Я вчера полы помыла. Сама. Без архитекторов.
Герман поморщился от сарказма, но послушно влез в гостевые тапочки. Мы прошли на кухню, где пахло свежим кофе, а в вазе стояли белые тюльпаны.
Маргарита Васильевна сразу перешла в наступление. Она с грохотом опустила на стол пухлую пластиковую папку и по-хозяйски отодвинула мою чашку.
— Мы пришли забрать то, что нам причитается! — объявила она тоном прокурора. — Документы у нас железные! Все ходы записаны.
Из полуоткрытой папки торчали какие-то бумажки. Я мельком заметила яркий рекламный буклет банка, чек на покупку люстры за двенадцатый год, гарантийный талон на сгоревшую микроволновку и пожелтевший листок, подозрительно похожий на рецепт идеального теста для беляшей.
— Забирайте, — кивнула я на папку. — Люстру, так и быть, можете выкрутить. Стремянка на балконе.
— Наташа, прекрати паясничать, — Герман сложил руки на груди, пытаясь вернуть себе образ мудрого переговорщика. — Мы прожили двадцать лет. Я отдал этой семье свои лучшие годы. И я требую разделить всё по-честному.
— По-честному — это как? — поинтересовалась я, присаживаясь напротив.
— Я готов пойти на компромисс, — снисходительно вздохнул бывший муж. — Я забираю тридцать процентов фирмы. И временно, пока не встану на ноги, переезжаю обратно в гостевую комнату. Даша всё равно скоро съедет, зачем тебе столько метров одной?
Я усмехнулась. «Временно» в словаре Германа всегда означало «пока хозяйка не сдастся и не перепишет имущество, лишь бы я перестал нудеть».
— Гера, фирма юридически оформлена на меня с первого дня, — я говорила медленно, как с ребенком. — Ты был там наемным директором. На окладе. Твои лучшие годы щедро оплачивались из моей прибыли.
— Но бизнес — это не только бумажки! — возмутилась Маргарита Васильевна. — Это связи! Это хватка! В бизнесе главное — напор! Я на Сухаревской конкурентов одним взглядом давила!
— Маргарита Васильевна, — я посмотрела прямо в её возмущенные глаза. — Если бы напор решал всё, сантехники были бы олигархами.
— Да как ты смеешь?! Деревенщина! — взвизгнула бывшая свекровь, срываясь на фальцет. — Мы из тебя человека сделали! Ты обязана Герману всем!
Она тяжело задышала и покраснела пятнами, словно забытый на раскаленной плите эмалированный чайник.
Я лишь покачала головой. Хорошо, что привычка финансиста в свое время научила меня простому, но железобетонному правилу: документы о происхождении денег на покупку добрачного жилья, банковские выписки, расписки и чеки нужно хранить в отдельной надежной папке. И ни в коем случае не выбрасывать их в порыве радости после получения свидетельства о разводе.
— Квартира куплена на деньги от продажи дома моей бабушки, — напомнила я. — До копейки. Все выписки у меня лежат в сейфе. А что касается фирмы… Герман, ты правда хочешь, чтобы мы сейчас начали делить те суммы, которые ты выводил из кассы на оплату студии для Виолетты? Я ведь не дала этому ход только потому, что брезгую пачкаться. Но документы никуда не делись.
Герман побледнел. Его кадык нервно дернулся.
— Наташа, ты должна понимать, — он попытался включить свой фирменный баритон с нотками трагизма. — Мужчина не может начинать с нуля.
— Конечно, Герочка, — я ласково улыбнулась. — Особенно если мужчина двадцать лет подряд рассказывал, что он и есть тот самый ноль, который всех умножает.
В этот момент дверь на кухню открылась, и вошла Даша. Она была в объемной домашней толстовке, с планшетом в руках.
Герман заметно оживился.
— Даша! Дочка! — он сделал шаг к ней, расставив руки. — Хоть ты скажи матери. Ты же понимаешь, отец не чужой человек!
Даша ловко увернулась от объятий, подошла к чайнику и невозмутимо налила себе кипятка.
— Не чужой, пап, — спокойно ответила дочь. — Но это совершенно не значит, что тебе можно снова жить за мамин счет. У бабушки же отличная макроэкономика. Вот там и развивай свой потенциал. Привет, Маргарита Васильевна.
Свекровь поджала губы так плотно, что они превратились в тонкую ниточку.
— Змею пригрели, — прошипела она. — Пошли отсюда, сынок. Тут ловить нечего.
— Подождите, — я встала и вышла в коридор.
Вернулась я не с пустыми руками. Я вынесла из спальни две аккуратно заклеенные скотчем картонные коробки и поставила их прямо перед Германом.
— Я знала, что ты придешь, Гера. Не из-за великой любви, а потому что тебе банально неудобно спать на бабушкином диване. Поэтому я подготовилась.
Герман недоверчиво покосился на коробки.
— Что это?
— Акт передачи имущества. Твой шелковый халат, который ты забыл. Коробка твоих старых визиток «Генеральный директор». Машинка для стрижки волос. И самое главное — рамка с дипломом лауреата бизнес-форума «Синергия успеха».
Я положила сверху распечатанный на принтере листок.
— Распишись, пожалуйста.
— И это всё?! — Герман смотрел на меня так, будто я только что отняла у него леденец. — Это всё, что я заслужил за двадцать лет?!
— Вот твоя доля, Герман, — мой голос прозвучал абсолютно ровно. — Это всё, что в этом доме действительно было твоим.
Герману было нечего сказать. Он был унижен не криком, не скандалом, а холодной, математической реальностью: ему было нечего требовать и некуда возвращаться. Делить можно только то, что тебе принадлежит. А чужая жизнь, чужая территория и чужое терпение в супружескую долю не входят.
Он молча подхватил коробки. Попытался развернуться на каблуках, чтобы уйти с достоинством, но картонное дно нижней коробки предательски хрустнуло. Скотч лопнул.
На глянцевую плитку прихожей веером брызнули сотни визиток с золотым тиснением. Следом с глухим стуком упала рамка с дипломом, и по стеклу побежала извилистая трещина.
— Сам собирай, — зло бросила Маргарита Васильевна, перешагивая через картонку. — У меня радикулит. И хлеба по дороге купи, а то опять без ужина останешься!
Дверь за ними наконец захлопнулась.
Я глубоко выдохнула, чувствуя, как расслабляются плечи. Вернулась на кухню, села за стол и пододвинула к себе остывший кофе.
Даша отпила чай из своей кружки, посмотрела на закрытую входную дверь, потом на меня и слегка улыбнулась.
— Мам, поздравляю, — сказала она. — Сегодня ты официально вынесла не мусор, а концепцию.
