Катя резала лук, когда мать без стука вошла в кухню и села за стол — основательно, как садятся для серьёзного разговора. Поставила перед собой чашку с кофе, поправила скатерть. Помолчала.
— Доченька, мы с папой решили — твою свадьбу отменяем. Жених нам не нравится.
Катя продолжила резать лук. Нож двигался ровно, спокойно, будто мать только что сказала, что в магазине подорожала гречка.
— Кать, ты слышишь меня?
— Слышу, мам. Лук режу.
— Я тебе серьёзные вещи говорю!
— И я серьёзно режу. На котлеты.
Нина Петровна побагровела. Она готовилась к этому разговору три недели — с того самого вечера, когда Андрей пришёл знакомиться и не доел её фирменное жаркое. Не доел! Сорок лет она готовила это жаркое, и ни один мужик за её столом не оставлял ни кусочка. А этот — поковырял вилкой, отодвинул тарелку и сказал: «Спасибо, очень вкусно, но я мало ем по вечерам». Мало ем. Здоровый мужик, метр восемьдесят, а ест мало. Что это за порода такая?
Тогда же Нина Петровна и поняла: не пара он Кате. Не их человек.
— Катюш, ну ты пойми, мы с папой не со зла. Мы же тебе добра желаем. Тридцать четыре года вместе живём, мы людей насквозь видим. Этот твой Андрей — не тот человек.
Катя ссыпала лук в миску. Достала из холодильника мясо.
— Мам, мне тридцать один год.
— И что?
— И то. Я не «мамочка, разреши с Петей в кино пойти». Я взрослая женщина с ипотекой, кошкой и работой бухгалтера.
— Вот именно! Бухгалтер! У тебя стабильность, квартира своя, машина! А он что? Курьер на велосипеде?
— Он не курьер. Он айтишник. Удалёнщик.
— Ну и где разница? Сидит дома в трусах, в компьютер пялится. А ты, между прочим, из дома в семь утра выходишь и в восемь возвращаешься. На ком семья будет держаться?
Катя положила нож. Впервые за разговор повернулась к матери.
— Мам, ты сейчас серьёзно?
— Абсолютно!
— То есть мужчина, который зарабатывает в два раза больше меня, готовит ужин, пока я на работе, и не пьёт — это плохой вариант?
— Готовит! — Нина Петровна всплеснула руками. — Ты слышишь себя? Мужик готовит! Это нормально, по-твоему?
— Нормально, мам. Это две тысячи двадцать пятый год.
— Да хоть три тысячи! Мужик должен быть мужиком! А этот твой — хлюпик. Я его насквозь вижу. Он тебе на шею сядет, ноги свесит, и ты ещё его кормить будешь.
Катя медленно вытерла руки полотенцем. Села напротив матери.
— Мам. А скажи мне честно. Что в нём не так на самом деле?
Нина Петровна замялась. Поправила скатерть. Снова поправила.
— Ну… он какой-то… несерьёзный.
— В чём?
— Ну вот эти его шуточки. Я ему про здоровье твоего отца — а он смеётся!
— Мам, папа сам пошутил. Про то, что давление у него повышается, когда зять заходит. Это была шутка. Папа сам смеялся.
— Папа — это другое. Папа — отец. А этот… он же чужой человек. Какое право он имеет над папиными шутками смеяться?
Катя посмотрела на мать долгим взглядом. На её седеющие виски, на морщины у губ, на руки, которые перекладывали с места на место чашку. И вдруг увидела — мать боится. По-настоящему боится. Не Андрея. Чего-то другого.
— Мам.
— Что?
— Ты ведь не из-за жаркого?
Нина Петровна вздрогнула.
— При чём здесь жаркое?
— При том. Ты три недели на меня дуешься. С того самого ужина. И с тех пор — то Андрей не такой, то Андрей не сякой. Скажи как есть.
Молчание.
В кухне капал кран — тихо, размеренно. Кошка Муся прошла по коридору, потёрлась о ножку стула, ушла. На холодильнике тикали магнитные часы — подарок с какой-то турбазы, на которой родители отдыхали лет десять назад.
— Кать, — наконец сказала мать. — Ты к нему переедешь. Так ведь?
— Так.
— А мы с отцом тут. Одни.
— Мам, я же не на Камчатку. Я через две станции метро.
— Через две станции — это всё. Это конец. Сначала ты будешь забегать каждые выходные. Потом раз в две недели. Потом — раз в месяц. Потом дети пойдут, и мы будем видеть внуков на праздники. По расписанию. Как чужие.
Катя молчала. Лук пощипывал глаза, хотя его уже не было на доске.
— Я Лиду на работе видела на той неделе, — продолжала Нина Петровна, глядя в чашку. — Помнишь Лиду из шестой квартиры? У неё сын в Новосибирск уехал. Десять лет назад. Она его внучку видела один раз. На крестинах. А внучке уже семь. Семь лет, Кать. Чужая девочка.
— Мам, мы в одном городе.
— Это сейчас в одном. А потом куда-нибудь уедете. У него работа удалённая, ты сама сказала. Он завтра решит — в Сочи хочу. Или в Калининград. И ты за ним поедешь. Потому что любишь. И всё. И нет у меня дочки.
Катя встала. Подошла к матери сзади, обняла за плечи. Мать сидела, не двигаясь, прямая, как школьная линейка.
— Мам.
— Что.
— Ты могла просто так и сказать.
— Что — сказать?
— «Катя, мне страшно».
Нина Петровна молчала долго. Потом сняла очки, протёрла их краем халата, надела обратно.
— Ну а если бы я сказала. Что — ты бы за него не пошла?
— Пошла бы.
— Ну вот.
— Но я бы знала. Что ты не Андрея ненавидишь. А расставание со мной.
Мать всхлипнула — коротко, сердито, будто сама на себя за это разозлилась.
— И что мне теперь делать?
— Прийти на свадьбу, — сказала Катя. — В том синем платье, в котором ты на дне рождения тёти Гали была. Тебе очень идёт.
— Я в нём толстая.
— Ты в нём красивая.
Нина Петровна фыркнула. Потом опять всхлипнула. Потом сказала:
— Жаркое моё он всё-таки зря не доел. Знаешь, сколько я с ним возилась?
— Знаю, мам. Я ему скажу. Чтобы в следующий раз доел. Даже если лопнет.
— Пусть лопнет, — мрачно согласилась мать. — Хоть знать будет.
Катя засмеялась. Обняла мать крепче. И почувствовала, как та наконец разжала плечи — выдохнула то, что носила в себе три недели.
Свадьба была через два месяца. Нина Петровна пришла в синем платье. Сидела рядом с мужем, прямая, торжественная, и смотрела на дочь в белом так, будто впервые её видит. На фотографиях у неё глаза были красные.
А Андрей на банкете съел всё, что положили. И добавки попросил. Тёща подкладывала молча, не глядя на него, но когда он сказал «Нина Петровна, такого жаркого я в жизни не ел» — улыбнулась впервые за весь вечер.
Через год родилась Сонечка. Бабушка приезжала каждую среду — гулять с коляской по парку. Через две станции метро. Это, оказывается, совсем недалеко.
А жаркое Нина Петровна теперь готовит каждые выходные. Зять приезжает специально. Говорит — на работе не обедает, чтобы место в желудке оставить.
Тёща делает вид, что не верит. Но добавку накладывает с горкой.
